Книжки из экспозиции выставки «Николай Рерих», приуроченной к 150-летию мастера.
P. S.: простите за странные ракурсы, искала возможность съемки без бликов из-за искусно выставленного света.
P. S.: простите за странные ракурсы, искала возможность съемки без бликов из-за искусно выставленного света.
Судьба. Лу Яо. Перевод В. Семанова. Издательство «Шанс», 2018.
Китайские книжки читать непросто. Особенно книжки эпохи становления «нового человека», 1960-1980-х. Особенно книжки тех писателей, которых взрастили на одобренной и, безусловно, великой советской литературе, вроде «Как закалялась сталь». И даже принимая и понимая, мм, изгибы китайской истории, уверенно владея русским и что-то понимая по-китайски, читаешь эти книжки и думаешь «ох, лучше б ты писал о природе».
Славный китайский писатель Лу Яо (路遥) о природе пишет замечательно. Классично, в стиле старых мастеров. Все эти горы, воздух, облака, зыбкие очертания, манящая прозрачность. Эпизоды с описанием природы получаются у него похожими на традиционные китайские акварели, стилистически узнаваемые, гармоничные. Честные.
А что с остальным? Нет, в остальном он не притворяется. Но язык… язык хромает. Он рубленый, угловатый, жёсткий, кирпичеподобный. И это не нюансы перевода и не маяковская рубленность. Кажется, будто язык, слог ещё не сформировался, не заострился, и нужно время, усердие и таланты, чтобы выйти на тот же уровень, что у эпизодов о природе. И это задача не только для Лу Яо - для поколения. Потому «Судьба» (人生) - книжка для снисходительного читателя. Или для седых социалистов.
Цитатно.
* Цзялинь… не уважал [Гао Минлоу] и тем более не завидовал [ему]. Гао Минлоу несправедлив и, пользуясь данной ему властью, обижает подчинённых, обманывает начальство, словом, ведёт себя как мелкий князёк. Он заграбастал даже все способности, отпущенные природой его семье: оба его сына на удивление глупы…
* На западном краю неба, как огромный красный цветок, полыхала заря. Горные вершины окрасились в бледно-оранжевый цвет, на долину опустилась густая чёрная тень, заметно похолодало. По берегам реки колосились кукуруза и гаолян - уже выше человеческого роста; цвели бобы, и в воздухе плыл их чистый тонкий аромат…
* Цяочжэнь начала чистить зубы. Вся деревня судачила об этом. Крестьяне считали, что чистят зубы только грамотные люди и кадровые работники, а простому народу это ни к чему.
- Смотрите, средняя дочка Лю Либэня не иначе, как на самое небо метит! Хорошая девка была, а теперь во что превратилась?
- Да света не видала, ни одного иероглифа не знает, а всё туда же, гигиене учится!
* [Лю Либэнь] был самым решительным поборником морали во всей деревне. Правда, в торговле шёл на любые жульничества, но лишь до тех пор, пока они не затрагивали его авторитета. Лю Либэнь считал, что человек живёт только ради двух вещей: денег и славы. Деньги в итоге тоже нужны для завоевания славы.
* Жизнь в одно мгновение резко переменилась. Односельчане, уже привыкшие к таким делам, ничему не удивлялись. Их не удивило, когда Цзялинь из учителя превратился в крестьянина, чтобы освободить место для сынка Гао Минлоу. Сейчас Цзялинь получил работу в уезде, но это тоже было естественно, потому что его дядя - начальник окружного отдела трудовых ресурсов. Работая в полях и горах, они порой сетовали на социальную несправедливость, однако сетованиями и ограничивались.
* * *
Книжка далеко не для всех.
Китайские книжки читать непросто. Особенно книжки эпохи становления «нового человека», 1960-1980-х. Особенно книжки тех писателей, которых взрастили на одобренной и, безусловно, великой советской литературе, вроде «Как закалялась сталь». И даже принимая и понимая, мм, изгибы китайской истории, уверенно владея русским и что-то понимая по-китайски, читаешь эти книжки и думаешь «ох, лучше б ты писал о природе».
Славный китайский писатель Лу Яо (路遥) о природе пишет замечательно. Классично, в стиле старых мастеров. Все эти горы, воздух, облака, зыбкие очертания, манящая прозрачность. Эпизоды с описанием природы получаются у него похожими на традиционные китайские акварели, стилистически узнаваемые, гармоничные. Честные.
А что с остальным? Нет, в остальном он не притворяется. Но язык… язык хромает. Он рубленый, угловатый, жёсткий, кирпичеподобный. И это не нюансы перевода и не маяковская рубленность. Кажется, будто язык, слог ещё не сформировался, не заострился, и нужно время, усердие и таланты, чтобы выйти на тот же уровень, что у эпизодов о природе. И это задача не только для Лу Яо - для поколения. Потому «Судьба» (人生) - книжка для снисходительного читателя. Или для седых социалистов.
Цитатно.
* Цзялинь… не уважал [Гао Минлоу] и тем более не завидовал [ему]. Гао Минлоу несправедлив и, пользуясь данной ему властью, обижает подчинённых, обманывает начальство, словом, ведёт себя как мелкий князёк. Он заграбастал даже все способности, отпущенные природой его семье: оба его сына на удивление глупы…
* На западном краю неба, как огромный красный цветок, полыхала заря. Горные вершины окрасились в бледно-оранжевый цвет, на долину опустилась густая чёрная тень, заметно похолодало. По берегам реки колосились кукуруза и гаолян - уже выше человеческого роста; цвели бобы, и в воздухе плыл их чистый тонкий аромат…
* Цяочжэнь начала чистить зубы. Вся деревня судачила об этом. Крестьяне считали, что чистят зубы только грамотные люди и кадровые работники, а простому народу это ни к чему.
- Смотрите, средняя дочка Лю Либэня не иначе, как на самое небо метит! Хорошая девка была, а теперь во что превратилась?
- Да света не видала, ни одного иероглифа не знает, а всё туда же, гигиене учится!
* [Лю Либэнь] был самым решительным поборником морали во всей деревне. Правда, в торговле шёл на любые жульничества, но лишь до тех пор, пока они не затрагивали его авторитета. Лю Либэнь считал, что человек живёт только ради двух вещей: денег и славы. Деньги в итоге тоже нужны для завоевания славы.
* Жизнь в одно мгновение резко переменилась. Односельчане, уже привыкшие к таким делам, ничему не удивлялись. Их не удивило, когда Цзялинь из учителя превратился в крестьянина, чтобы освободить место для сынка Гао Минлоу. Сейчас Цзялинь получил работу в уезде, но это тоже было естественно, потому что его дядя - начальник окружного отдела трудовых ресурсов. Работая в полях и горах, они порой сетовали на социальную несправедливость, однако сетованиями и ограничивались.
* * *
Книжка далеко не для всех.
Зима в Лиссабоне. Антонио Муньос Молина. Перевод А. Горбова. Издательство «Polyandria NoAge», 2021.
Вы же любите джаз? Ну, хотя бы тогда, когда он звучит в небольшом баре с локализованным в разных точках пространства тёплым, чуть приглушённым светом, слышится аромат чего-то приятно-алкогольного и кофе, и похоже, тут всё ещё курят, а на улице - уходящий в ночь промозглый октябрь или даже зима и мятый снег. Джаз для своих, камерный, с шуршанием записи и оберегаемый эгоизмом.
А фильмы в жанре нуар любите? Такие, в серо-чёрной стилистике «Города грехов», со злодеями словно из комиксов, прекрасными беззащитными героинями и обречёнными героями, которым уже нечего терять. Вокруг, разумеется, ночь, портовый город, мафия и бандиты, убийства, погони, слежка. И любовь, конечно. Без шансов на финальное счастье. Любите?
Тогда книжка точно ваша. Испанец Молина пишет так, что хочется участвовать в этой лишенной благосклонности небес истории, сидеть возле истёртой барной стойки, потягивая ледяной джин, потом выходить в темноту ночи, под дождь, поднимая воротник пальто, и фатально-печальным взглядом провожать авто, в котором в последний раз видите силуэт человека, с кем готовы были разделить одиночество… Жизнь - боль, всё - тлен, и лишь слабая надежда на возможную встречу в будущем поддерживает наше существование. Ах.
Пишет отлично. Можно не верить в историю, не разделять эмоции, но не признать пусть и своеобразный талант автора невозможно. Цитатно.
* - Но музыкант-то знает, что прошлого не существует, - произнёс он вдруг, будто опровергая мысль, которую я ещё не успел высказать. - Художники и писатели только и делают, что навьючиваются прошлым - картинами, словами. А музыканта всегда окружает пустота. Музыка перестаёт существовать в тот самый миг, когда прекращаешь играть. Это чистое настоящее.
* В такую же ночь, очень поздно, почти на рассвете, мы с Биральбо, вдохновлённые выпитым джином и освобождённые им ото всех грехов, шли запросто, без зонтов под спокойным и будто бы даже милосердным дождём, пахнущим водорослями и солью, настойчивым, как ласка, как знакомые улицы города, по которым мы ступали. Биральбо остановился под голыми ветвями тамариндов, подставил лицо под капли дождя и сказал: «Мне бы следовало быть негром, играть на фортепиано, как Телониус Монк, родиться в Мемфисе, в штате Теннеси, целовать сейчас Лукрецию, умереть».
* … есть города и люди, с которыми знакомишься только для того, чтобы потерять. К нам ничто никогда не возвращается, ни то, что у нас было когда-то, ни то, что мы заслужили.
* … Билли Сван часто повторял ему, что в музыке главное не мастерство, а резонанс: в пустоте, в баре, полном дыма и голосов, в чьей-то душе.
* - Девять, - сказал Оскар. - Пора выходить. - Очень близко, за сценой, слышался гул толпы…
- Я сорок лет зарабатываю этим на жизнь. - Билли Сван шёл, опираясь на локоть Биральбо и крепко, будто боясь потерять, прижимая трубу к груди. - Но до сих пор не понимаю, ни зачем они приходят нас слушать, ни зачем мы им играем.
- Мы играем не им, Билли, - возразил Оскар.
* * *
Хорошая книжка. Люблю испанцев. Люблю Лиссабон.
P. S.: «… я помню, как однажды он сказал, что Лиссабон - родина его души, что это единственная возможная родина для тех, кто с рождения всюду чужак». Воистину.
Вы же любите джаз? Ну, хотя бы тогда, когда он звучит в небольшом баре с локализованным в разных точках пространства тёплым, чуть приглушённым светом, слышится аромат чего-то приятно-алкогольного и кофе, и похоже, тут всё ещё курят, а на улице - уходящий в ночь промозглый октябрь или даже зима и мятый снег. Джаз для своих, камерный, с шуршанием записи и оберегаемый эгоизмом.
А фильмы в жанре нуар любите? Такие, в серо-чёрной стилистике «Города грехов», со злодеями словно из комиксов, прекрасными беззащитными героинями и обречёнными героями, которым уже нечего терять. Вокруг, разумеется, ночь, портовый город, мафия и бандиты, убийства, погони, слежка. И любовь, конечно. Без шансов на финальное счастье. Любите?
Тогда книжка точно ваша. Испанец Молина пишет так, что хочется участвовать в этой лишенной благосклонности небес истории, сидеть возле истёртой барной стойки, потягивая ледяной джин, потом выходить в темноту ночи, под дождь, поднимая воротник пальто, и фатально-печальным взглядом провожать авто, в котором в последний раз видите силуэт человека, с кем готовы были разделить одиночество… Жизнь - боль, всё - тлен, и лишь слабая надежда на возможную встречу в будущем поддерживает наше существование. Ах.
Пишет отлично. Можно не верить в историю, не разделять эмоции, но не признать пусть и своеобразный талант автора невозможно. Цитатно.
* - Но музыкант-то знает, что прошлого не существует, - произнёс он вдруг, будто опровергая мысль, которую я ещё не успел высказать. - Художники и писатели только и делают, что навьючиваются прошлым - картинами, словами. А музыканта всегда окружает пустота. Музыка перестаёт существовать в тот самый миг, когда прекращаешь играть. Это чистое настоящее.
* В такую же ночь, очень поздно, почти на рассвете, мы с Биральбо, вдохновлённые выпитым джином и освобождённые им ото всех грехов, шли запросто, без зонтов под спокойным и будто бы даже милосердным дождём, пахнущим водорослями и солью, настойчивым, как ласка, как знакомые улицы города, по которым мы ступали. Биральбо остановился под голыми ветвями тамариндов, подставил лицо под капли дождя и сказал: «Мне бы следовало быть негром, играть на фортепиано, как Телониус Монк, родиться в Мемфисе, в штате Теннеси, целовать сейчас Лукрецию, умереть».
* … есть города и люди, с которыми знакомишься только для того, чтобы потерять. К нам ничто никогда не возвращается, ни то, что у нас было когда-то, ни то, что мы заслужили.
* … Билли Сван часто повторял ему, что в музыке главное не мастерство, а резонанс: в пустоте, в баре, полном дыма и голосов, в чьей-то душе.
* - Девять, - сказал Оскар. - Пора выходить. - Очень близко, за сценой, слышался гул толпы…
- Я сорок лет зарабатываю этим на жизнь. - Билли Сван шёл, опираясь на локоть Биральбо и крепко, будто боясь потерять, прижимая трубу к груди. - Но до сих пор не понимаю, ни зачем они приходят нас слушать, ни зачем мы им играем.
- Мы играем не им, Билли, - возразил Оскар.
* * *
Хорошая книжка. Люблю испанцев. Люблю Лиссабон.
P. S.: «… я помню, как однажды он сказал, что Лиссабон - родина его души, что это единственная возможная родина для тех, кто с рождения всюду чужак». Воистину.