Калевала. Карело-финский эпос. Пересказ А. Любарской. Перевод стихотворений Л. Бельского в обработке О. Свитовой. Иллюстрации Н. Кочергина. Издательство «Нигма», 2023.
По традиции, перед новогодними праздниками делюсь чем-то очень красивым. В этот раз это подарочное адаптированное как-бы-детское издание, а за красивое здесь отвечают иллюстрации Николая Михайловича Кочергина.
Первое издание 1953 года с якобы черно-белыми, а на самом деле слегка-разноцветными картинками доделывалось вплоть до 1970-х годов, когда иллюстрации стали яркими и цветными. Финальная версия вышла в 1987, её же миксовали с первой версией в издании 2023-го года.
Цитат не будет, но будут картинки. Наслаждайтесь.
По традиции, перед новогодними праздниками делюсь чем-то очень красивым. В этот раз это подарочное адаптированное как-бы-детское издание, а за красивое здесь отвечают иллюстрации Николая Михайловича Кочергина.
Первое издание 1953 года с якобы черно-белыми, а на самом деле слегка-разноцветными картинками доделывалось вплоть до 1970-х годов, когда иллюстрации стали яркими и цветными. Финальная версия вышла в 1987, её же миксовали с первой версией в издании 2023-го года.
Цитат не будет, но будут картинки. Наслаждайтесь.
Дзен футбола и другие истории. Александр Генис. Издательство АСТ, 2008.
Сегодня кратко. О столь же краткой книжке. Александра Гениса - писала о нём не раз - можно не любить, но какой же у него четкий слог! Ирония, легкая усмешка, доброта, неуловимый цинизм, гордость, раскаяние… Свои обороты, свой стиль. Не открытия, не вдруг обнажившиеся истины, но вдруг - совпадения с твоими собственными мыслями. Или удачно и как-то иначе оформленная аксиома. Хорошо пишет. Будто слушаешь старого друга, умного, слегка уставшего, почти без иллюзий, но точно романтика.
Цитатно.
* Желтая пресса - самая свободная в мире, она свободна даже от разума.
* Как все великое, футбол слишком прост, чтобы его можно было объяснить… В век, когда изобилие синтетических эмоций только усиливает сенсорный голод, мы благодарны футболу за предынфарктную интенсивность его неожиданностей.
* Когда революция идет так давно, уже все равно, чем она кончится - лишь бы сохранился вымученный статус-кво. Жизнь прорастает сквозь всякий режим, который не выдергивает ее с корнем. Ей, в сущности, все равно и как избирается власть, и как она называется…
* Компьютер упразднил границу, отделявшую угрюмую науку нужды от роскоши прихотливой эрудиции. Интернету все равно: он знает все - что упрощает интеллектуальные труды и лишает их радости. Послушный водопровод информации, Интернет удешевил знания, разбавив стерилизующей хлоркой голубую кровь эрудиции. Скрипя душой, я признаю и благотворные последствия этого демократического переворота, но мне обидно, что драгоценный багаж, накопленный годами чтения, выдают любому идиоту, сумевшему освоить алфавит.
* Как всем сакральным, ночью нельзя пользоваться всуе. Ее тихие часы предназначены для высокого - стихов, молитв и тоталитарной власти. Поэтому жгли свечи поэты, вставали к заутрене монахи, и никогда не гасло окно в кабинетах Ленина, Сталина и Муссолини. Другим, чтобы понять ночь, надо переболеть бессонницей…
* * *
Хорошая лёгкая книжка.
Сегодня кратко. О столь же краткой книжке. Александра Гениса - писала о нём не раз - можно не любить, но какой же у него четкий слог! Ирония, легкая усмешка, доброта, неуловимый цинизм, гордость, раскаяние… Свои обороты, свой стиль. Не открытия, не вдруг обнажившиеся истины, но вдруг - совпадения с твоими собственными мыслями. Или удачно и как-то иначе оформленная аксиома. Хорошо пишет. Будто слушаешь старого друга, умного, слегка уставшего, почти без иллюзий, но точно романтика.
Цитатно.
* Желтая пресса - самая свободная в мире, она свободна даже от разума.
* Как все великое, футбол слишком прост, чтобы его можно было объяснить… В век, когда изобилие синтетических эмоций только усиливает сенсорный голод, мы благодарны футболу за предынфарктную интенсивность его неожиданностей.
* Когда революция идет так давно, уже все равно, чем она кончится - лишь бы сохранился вымученный статус-кво. Жизнь прорастает сквозь всякий режим, который не выдергивает ее с корнем. Ей, в сущности, все равно и как избирается власть, и как она называется…
* Компьютер упразднил границу, отделявшую угрюмую науку нужды от роскоши прихотливой эрудиции. Интернету все равно: он знает все - что упрощает интеллектуальные труды и лишает их радости. Послушный водопровод информации, Интернет удешевил знания, разбавив стерилизующей хлоркой голубую кровь эрудиции. Скрипя душой, я признаю и благотворные последствия этого демократического переворота, но мне обидно, что драгоценный багаж, накопленный годами чтения, выдают любому идиоту, сумевшему освоить алфавит.
* Как всем сакральным, ночью нельзя пользоваться всуе. Ее тихие часы предназначены для высокого - стихов, молитв и тоталитарной власти. Поэтому жгли свечи поэты, вставали к заутрене монахи, и никогда не гасло окно в кабинетах Ленина, Сталина и Муссолини. Другим, чтобы понять ночь, надо переболеть бессонницей…
* * *
Хорошая лёгкая книжка.
Ностромо (Nostromo). Джозеф Конрад. Перевод Е. Коротковой. Издательство «Художественная литература», 1985.
Оказывается, эта книжка, да и всё остальное наследие Конрада, впечатлила не одного последующего автора. Имена все громкие - Голсуорси, Элиот, Фолкнер, Грин, Хэмингуэй, Горький, Карпентьер, Маркес… А вы что-нибудь знаете о Конраде?
Джозеф Конрад, настоящее имя Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, родившийся в Бердичеве (да-да), был польским дворянином, в юном возрасте сосланным вместе с родителями (отец был замешан в Январском восстании) в ссылку в Вологду. Вместе с дядей позже оказался в Одессе, увидел море и… стал одним из самых известных морских романистов, перед этим проработав энное количество лет во французском и британском флоте (причём, в Англии он дорос до капитана; там и сменил и подданство, и имя).
Писать начал рано, ещё в школе, но полностью переключиться на литературу рискнул только после получения наследства от того самого «одесского» дяди. Первые романы были встречены благосклонно, но прохладно, однако все отмечали удивительное чувство языка этого «британца со славянской душой».
Не знаю, где должно чувствоваться славянство, хотя, читая эту книжку, порой казалось, будто написал её слегка-разбавленный Достоевский, внезапно ставший «морским». Из-за мрачности? Ну, лишь отчасти. Скорее, из-за сквозящей политизированности. Тут намешано всё - псевдо-демократия, роялисты, анархисты и военные, взятки и казнокрадство, бунты, революции, репрессии. Но есть и прекрасное описание моря, и отважные мореплаватели, и спрятанные сокровища, и очаровательные дамы… Цитатно.
* … сеньор Рибьера (так звали диктатора), проиграв битву при Сокорро, отмахал по горным тропам восемьдесят миль в надежде опередить роковые вести, чего ему, конечно, не удалось осуществить, так как он ехал на хромом муле. Мало того, животное скончалось прямо под седлом, едва добравшись до Аламеды, где в промежутках между революциями по вечерам иногда играл военный оркестр…
* … Они стояли возле [птичьей] клетки. Попугай, уловив звук знакомого слова, входящего в его лексикон, почувствовал необходимость вмешаться в беседу. Попугаи ведь как люди…
* - Ты ни в бога, ни в чёрта не веришь…
- Но я не поклоняюсь и бутылке… почему вы назвали меня язычником?
- И в самом деле, - отрезал священник. - Ты в десять раз хуже. Даже чудо не сможет тебя обратить.
- Я не верю в чудеса…
- Нечто вроде француза… безбожник… материалист… Перестал быть сыном своей страны и не сделался сыном какой-то другой… Жертва нашего вероломного века, - заключил отец Корбелан низким, приглушённым голосом.
- Тем не менее приносит некоторую пользу как журналист.
* - … Не могу себе представить, как [новый диктатор] осмелится взглянуть в лицо своим здешним друзьям.
- Для начала он несомненно некоторых из них расстреляет, чтобы избежать неловкости при первой встрече…
* В чистых водах гавани, как в зеркале, отражались золото и пурпур… краски заката были ещё великолепнее… Над заливом уже скапливались облака, их пронизывали красные отблески, и изогнутые чёрные и серые складки тумана были похожи на испачканный кровью, развевающийся плащ… На берег набегали небольшие волны и, казалось, разбрасывали по песку красные искры. А там, где море сливалось с небом, высокие, большие волны сверкали, будто красное стекло, и чудилось: в огромной чаше океана вода перемещалась с огнём.
* * *
Своеобразная книжка. Но ждите, будет продолжение )
Оказывается, эта книжка, да и всё остальное наследие Конрада, впечатлила не одного последующего автора. Имена все громкие - Голсуорси, Элиот, Фолкнер, Грин, Хэмингуэй, Горький, Карпентьер, Маркес… А вы что-нибудь знаете о Конраде?
Джозеф Конрад, настоящее имя Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, родившийся в Бердичеве (да-да), был польским дворянином, в юном возрасте сосланным вместе с родителями (отец был замешан в Январском восстании) в ссылку в Вологду. Вместе с дядей позже оказался в Одессе, увидел море и… стал одним из самых известных морских романистов, перед этим проработав энное количество лет во французском и британском флоте (причём, в Англии он дорос до капитана; там и сменил и подданство, и имя).
Писать начал рано, ещё в школе, но полностью переключиться на литературу рискнул только после получения наследства от того самого «одесского» дяди. Первые романы были встречены благосклонно, но прохладно, однако все отмечали удивительное чувство языка этого «британца со славянской душой».
Не знаю, где должно чувствоваться славянство, хотя, читая эту книжку, порой казалось, будто написал её слегка-разбавленный Достоевский, внезапно ставший «морским». Из-за мрачности? Ну, лишь отчасти. Скорее, из-за сквозящей политизированности. Тут намешано всё - псевдо-демократия, роялисты, анархисты и военные, взятки и казнокрадство, бунты, революции, репрессии. Но есть и прекрасное описание моря, и отважные мореплаватели, и спрятанные сокровища, и очаровательные дамы… Цитатно.
* … сеньор Рибьера (так звали диктатора), проиграв битву при Сокорро, отмахал по горным тропам восемьдесят миль в надежде опередить роковые вести, чего ему, конечно, не удалось осуществить, так как он ехал на хромом муле. Мало того, животное скончалось прямо под седлом, едва добравшись до Аламеды, где в промежутках между революциями по вечерам иногда играл военный оркестр…
* … Они стояли возле [птичьей] клетки. Попугай, уловив звук знакомого слова, входящего в его лексикон, почувствовал необходимость вмешаться в беседу. Попугаи ведь как люди…
* - Ты ни в бога, ни в чёрта не веришь…
- Но я не поклоняюсь и бутылке… почему вы назвали меня язычником?
- И в самом деле, - отрезал священник. - Ты в десять раз хуже. Даже чудо не сможет тебя обратить.
- Я не верю в чудеса…
- Нечто вроде француза… безбожник… материалист… Перестал быть сыном своей страны и не сделался сыном какой-то другой… Жертва нашего вероломного века, - заключил отец Корбелан низким, приглушённым голосом.
- Тем не менее приносит некоторую пользу как журналист.
* - … Не могу себе представить, как [новый диктатор] осмелится взглянуть в лицо своим здешним друзьям.
- Для начала он несомненно некоторых из них расстреляет, чтобы избежать неловкости при первой встрече…
* В чистых водах гавани, как в зеркале, отражались золото и пурпур… краски заката были ещё великолепнее… Над заливом уже скапливались облака, их пронизывали красные отблески, и изогнутые чёрные и серые складки тумана были похожи на испачканный кровью, развевающийся плащ… На берег набегали небольшие волны и, казалось, разбрасывали по песку красные искры. А там, где море сливалось с небом, высокие, большие волны сверкали, будто красное стекло, и чудилось: в огромной чаше океана вода перемещалась с огнём.
* * *
Своеобразная книжка. Но ждите, будет продолжение )