Скитания русского офицера. Дневник Иосифа Ильина 1914-1920. И. Ильин. «Книжница, Русский путь», 2016.
В то время писали почти все. Особенно офицеры. Каждый из уцелевших оставил после себя ворох писем, тетради воспоминаний, мемуары, описания. Сейчас это всё, уцелевшее, вытаскивают из архивов по всему миру и активно издают.
Ильин тоже писал, методично, тщательно, эмоционально, довольно талантливо. О времени, событиях, людях, семье. Впрочем, его непростую семейную жизнь, отношения с жёнами, детьми и взаимные претензии лучше не затрагивать. Важно другое: самопонимание, самоопределение человека в сложный исторический период. И в этом ключе Ильину, наверное, стоило бы замахнуться на роман. У него, с его слогом и чутьем получилось бы создать сильную книгу. Уверена.
Цитатно.
* Начальник дивизион генерал Зайончковский телеграфирует, что Германия объявила войну, с чем и поздравляет. Никак не могу понять, с чем тут поздравлять?!
* Брест... Гостиницы тут нечто ужасное. Евреи нагнали цены невероятные. Мой номер раза в три меньше пензенского, с поломанным диваном и колченогими стульями, пыльный и грязный, с клопами и пр. прелестью, стоит 2 руб. 25. В мирное время здесь дороже рублевых номеров и вообще-то не было. И несмотря на это, везде всё полно. Нет сомнения, что, будь на месте евреев русские, было бы то же самое, дело не в национальностях, а в том, что у нас нет ни порядка, ни системы.
* ... в это время мы подошли к дому, в котором жил Павел Николаевич [Милюков]. Тут он нам стал показывать окно какой-то столовки в переулке, которое приходилось как раз напротив окна кабинета Павла Николаевича.
- Вот из этого окна, которое и сейчас освещено, как видите, - сказал он, - хотели в меня стрелять...
* На съезде... выступал Брусилов, сказав, между прочим:
- Я приветствую в вашем лице самую свободную армию...
И это говорил старый генерал, генерал-адъютант, носивший вензеля императора, сорок лет прослуживший на военной службе!.. Ведь мы все его помним в Самборе во главе 8-й армии, когда боялись и избегали его встречать на улице. Мы все помним, как он разжаловал нескольких унтер-офицеров за неотдание чести. Что же он думает и что он хочет? Неужели же он не видит и тоже впал в революционный транс?
* ... а продукт, порождённый эпохой, выношенный народным духом, бунтарским и архаичным, разбойным и беспринципным, - не Ленин ли со своим «Грабь награбленное!» и этим сразу выявивший весь затаенный смысл русской революции? Ни пафоса революции, ни гимна, ни подъема высокого и упоенного - ничего мы не создали, и ничего не «выперло» из нас, зато показали подлинное лицо и всю настоящую затаенность: грабеж беззастенчивый, упоенный, сладострастный, похабщину, матерщину вместо гимна и изуверство по Достоевскому, который угадал это своим сверхгениальным чутьем...
* * *
Отличная книжка.
#conread1920
В то время писали почти все. Особенно офицеры. Каждый из уцелевших оставил после себя ворох писем, тетради воспоминаний, мемуары, описания. Сейчас это всё, уцелевшее, вытаскивают из архивов по всему миру и активно издают.
Ильин тоже писал, методично, тщательно, эмоционально, довольно талантливо. О времени, событиях, людях, семье. Впрочем, его непростую семейную жизнь, отношения с жёнами, детьми и взаимные претензии лучше не затрагивать. Важно другое: самопонимание, самоопределение человека в сложный исторический период. И в этом ключе Ильину, наверное, стоило бы замахнуться на роман. У него, с его слогом и чутьем получилось бы создать сильную книгу. Уверена.
Цитатно.
* Начальник дивизион генерал Зайончковский телеграфирует, что Германия объявила войну, с чем и поздравляет. Никак не могу понять, с чем тут поздравлять?!
* Брест... Гостиницы тут нечто ужасное. Евреи нагнали цены невероятные. Мой номер раза в три меньше пензенского, с поломанным диваном и колченогими стульями, пыльный и грязный, с клопами и пр. прелестью, стоит 2 руб. 25. В мирное время здесь дороже рублевых номеров и вообще-то не было. И несмотря на это, везде всё полно. Нет сомнения, что, будь на месте евреев русские, было бы то же самое, дело не в национальностях, а в том, что у нас нет ни порядка, ни системы.
* ... в это время мы подошли к дому, в котором жил Павел Николаевич [Милюков]. Тут он нам стал показывать окно какой-то столовки в переулке, которое приходилось как раз напротив окна кабинета Павла Николаевича.
- Вот из этого окна, которое и сейчас освещено, как видите, - сказал он, - хотели в меня стрелять...
* На съезде... выступал Брусилов, сказав, между прочим:
- Я приветствую в вашем лице самую свободную армию...
И это говорил старый генерал, генерал-адъютант, носивший вензеля императора, сорок лет прослуживший на военной службе!.. Ведь мы все его помним в Самборе во главе 8-й армии, когда боялись и избегали его встречать на улице. Мы все помним, как он разжаловал нескольких унтер-офицеров за неотдание чести. Что же он думает и что он хочет? Неужели же он не видит и тоже впал в революционный транс?
* ... а продукт, порождённый эпохой, выношенный народным духом, бунтарским и архаичным, разбойным и беспринципным, - не Ленин ли со своим «Грабь награбленное!» и этим сразу выявивший весь затаенный смысл русской революции? Ни пафоса революции, ни гимна, ни подъема высокого и упоенного - ничего мы не создали, и ничего не «выперло» из нас, зато показали подлинное лицо и всю настоящую затаенность: грабеж беззастенчивый, упоенный, сладострастный, похабщину, матерщину вместо гимна и изуверство по Достоевскому, который угадал это своим сверхгениальным чутьем...
* * *
Отличная книжка.
#conread1920
Люди, годы, жизнь. И. Эренбург. АСТ, 2017.
Из старого, электронного, про-модильяновского.
Есть книги, которые нравятся, которые интересны, но с которыми ты не можешь согласиться. С этой книгой я во многом не соглашаюсь. Есть в эренбурском стиле что-то слишком, что-то сверх, плюс местами совсем ненужный надрыв. Но напряженная жизнь с холодными дрожащими пальцами, иступленно-яростное стремление быть и не быть сразу и одновременно - всё то, что цепляет в работах Модильяни, в деталях, всё это есть и в эренбургском тексте. И сразу хочешь в позднеосенний Париж. Сидеть, поеживаясь, под нетёплыми лучами ноябрьского отстранённого солнца, с чем-нить горяче-алкогольным. Дышать запахом мокрой опавшей листвы, разбухшей от влажности коры каштанов, отслаивающейся от старых стен штукатурки. И что-то понимать, постепенно, глубоко...
Цитатно.
* ... Все здесь правда, и все ложь. Правда, что Модильяни голодал, пил, глотал зернышки гашиша; но объяснялось это не любовью к распутству или к «искусственному раю». Ему вовсе не хотелось голодать, он ел всегда с аппетитом, он и не искал мученичества. Может быть, больше других он был создан для счастья. Он был привязан к сладкой итальянской речи, к мягкому пейзажу Тосканы, к искусству ее старых мастеров... Но Модильяни не умел ни лгать, ни приспосабливаться; все встречавшиеся с ним знают, что он был очень прямым и гордым.
* Познакомился я с Модильяни в 1912 году; он уже был старым парижанином. При одной из первых встреч он нарисовал мой портрет; все нашли его очень похожим. Потом он часто меня рисовал; у меня была папка с его рисунками. Летом 1917 года я с группой политических эмигрантов возвращался в Россию. В Англии нам объявили, что нельзя вывозить ни рукописей, ни рисунков, ни картин, ни даже книг. Я отобрал то ценное, что у меня было, - натюрморт Пикассо, «Эду» Баратынского с его надписью, рисунки Модильяни - и оставил чемоданчик на временное хранение в посольстве Временного правительства. Правительство действительно оказалось временным, а чемодан пропал навсегда...
* Все его портреты похожи на модели - сужу по тем, которых я знал,- Зборовского, Пикассо, Диего Риверу, Макса Жакоба, английской писательницы Беатрис Хестингс, Сутина, поэта Франса Элленса, Дилевского, наконец, жены Моди - Жанны... Мне думается, что жизнь представлялась Модильяни огромным детским садом, устроенным очень злыми взрослыми.
* Помню ночь в захламленной мастерской; было много народу - и Диего Ривера, и Волошин, и натурщицы. Модильяни был очень возбужден. Его подруга Беатрис Хестингс говорила с резко выраженным английским акцентом: «Модильяни, не забывайте, что вы джентльмен, ваша мать - дама высшего общества…». Эти слова действовали на Моди, как заклинание; он долго сидел молча; потом не выдержал и начал ломать стену; расковырял штукатурку, пробовал вытащить кирпичи. Его пальцы были в крови, а в глазах было такое отчаяние, что я не выдержал и вышел на грязный двор, заваленный обломками скульптуры, битой посудой, пустыми ящиками.
* Когда пришли первые известия о революции в России, Моди прибежал ко мне, обнял меня и начал восторженно клекотать (порой я не мог понять, что именно он говорит).
* В «Ротонду» стала приходить молоденькая девушка Жанна, похожая на школьницу; у нее были светлые глаза, светлые волосы, она робко поглядывала на художников. Говорили, что она учится живописи. Незадолго до моего отъезда в Россию я увидел на бульваре Вожирар Модильяни с Жанной. Они шли, взявшись за руки, и улыбались. Я подумал: наконец-то Моди нашел свое счастье…
* Может быть, иной ревнитель «реализма» скажет, что Модильяни пренебрегал природой, что у женщин на его портретах чересчур длинные шеи или чересчур длинные руки.
Из старого, электронного, про-модильяновского.
Есть книги, которые нравятся, которые интересны, но с которыми ты не можешь согласиться. С этой книгой я во многом не соглашаюсь. Есть в эренбурском стиле что-то слишком, что-то сверх, плюс местами совсем ненужный надрыв. Но напряженная жизнь с холодными дрожащими пальцами, иступленно-яростное стремление быть и не быть сразу и одновременно - всё то, что цепляет в работах Модильяни, в деталях, всё это есть и в эренбургском тексте. И сразу хочешь в позднеосенний Париж. Сидеть, поеживаясь, под нетёплыми лучами ноябрьского отстранённого солнца, с чем-нить горяче-алкогольным. Дышать запахом мокрой опавшей листвы, разбухшей от влажности коры каштанов, отслаивающейся от старых стен штукатурки. И что-то понимать, постепенно, глубоко...
Цитатно.
* ... Все здесь правда, и все ложь. Правда, что Модильяни голодал, пил, глотал зернышки гашиша; но объяснялось это не любовью к распутству или к «искусственному раю». Ему вовсе не хотелось голодать, он ел всегда с аппетитом, он и не искал мученичества. Может быть, больше других он был создан для счастья. Он был привязан к сладкой итальянской речи, к мягкому пейзажу Тосканы, к искусству ее старых мастеров... Но Модильяни не умел ни лгать, ни приспосабливаться; все встречавшиеся с ним знают, что он был очень прямым и гордым.
* Познакомился я с Модильяни в 1912 году; он уже был старым парижанином. При одной из первых встреч он нарисовал мой портрет; все нашли его очень похожим. Потом он часто меня рисовал; у меня была папка с его рисунками. Летом 1917 года я с группой политических эмигрантов возвращался в Россию. В Англии нам объявили, что нельзя вывозить ни рукописей, ни рисунков, ни картин, ни даже книг. Я отобрал то ценное, что у меня было, - натюрморт Пикассо, «Эду» Баратынского с его надписью, рисунки Модильяни - и оставил чемоданчик на временное хранение в посольстве Временного правительства. Правительство действительно оказалось временным, а чемодан пропал навсегда...
* Все его портреты похожи на модели - сужу по тем, которых я знал,- Зборовского, Пикассо, Диего Риверу, Макса Жакоба, английской писательницы Беатрис Хестингс, Сутина, поэта Франса Элленса, Дилевского, наконец, жены Моди - Жанны... Мне думается, что жизнь представлялась Модильяни огромным детским садом, устроенным очень злыми взрослыми.
* Помню ночь в захламленной мастерской; было много народу - и Диего Ривера, и Волошин, и натурщицы. Модильяни был очень возбужден. Его подруга Беатрис Хестингс говорила с резко выраженным английским акцентом: «Модильяни, не забывайте, что вы джентльмен, ваша мать - дама высшего общества…». Эти слова действовали на Моди, как заклинание; он долго сидел молча; потом не выдержал и начал ломать стену; расковырял штукатурку, пробовал вытащить кирпичи. Его пальцы были в крови, а в глазах было такое отчаяние, что я не выдержал и вышел на грязный двор, заваленный обломками скульптуры, битой посудой, пустыми ящиками.
* Когда пришли первые известия о революции в России, Моди прибежал ко мне, обнял меня и начал восторженно клекотать (порой я не мог понять, что именно он говорит).
* В «Ротонду» стала приходить молоденькая девушка Жанна, похожая на школьницу; у нее были светлые глаза, светлые волосы, она робко поглядывала на художников. Говорили, что она учится живописи. Незадолго до моего отъезда в Россию я увидел на бульваре Вожирар Модильяни с Жанной. Они шли, взявшись за руки, и улыбались. Я подумал: наконец-то Моди нашел свое счастье…
* Может быть, иной ревнитель «реализма» скажет, что Модильяни пренебрегал природой, что у женщин на его портретах чересчур длинные шеи или чересчур длинные руки.
Как будто картина - это анатомический атлас! Разве мысли, чувства, страсти не меняют пропорций? Модильяни не был холодным наблюдателем; он не разглядывал людей со стороны, он с ними жил. Это портреты людей, которые любили, томились, страдали; и даты - не только вехи пути художника, это вехи века: 1910 - 1920. Смешно говорить, что Модильяни не знал, сколько позвонков приходится на шею,- он этому учился много лет в художественных училищах Ливорно, Флоренции, Венеции. Он знал и другое: например, сколько лет в одном таком году, как 1914-й. И если менялись казалось бы вековые понятия человеческих ценностей, как мог художник не увидеть изменившимся лицо своей модели?
* * *
Хорошая книжка.
* * *
Хорошая книжка.
Избранное. Сборник (Слуньские водопады, Окольный путь и пр.). Хаймито фон Додерер. Прогресс, 1981.
До традиционного описания впечатлений и цитат будет немного биографии автора. С чего вдруг?
Дело в том, что австриец Франц Карл Хаймито Риттер фон Додерер (Heimito von Doderer) в 1915-ом в двадцатилетнем возрасте был призван в ряды австро-венгерской армии, был направлен на Восточный фронт и участвовал в боях в Галиции и Буковине. По ходу Брусиловского прорыва попал в плен, после чего был вывезен на территорию Российской империи.
Куда? Ну, если вы знаете название «Красная речка», то сразу поймёте. Додерер попал в лагерь для военнопленных, расположенный под Хабаровском. В плену (включая последующий переезд под Красноярск и возвращение в Австрию через Россию в годы Гражданской войны) он провёл около четырёх лет, о которых, кстати, после возвращения домой, вспоминал чуть ли не с восторгом, называя это время счастливейшим в своей жизни. И именно в хабаровском плену Хаймито принял решение стать писателем.
Итог? Рассказы, повести, романы, новеллы, статьи. Статус признанного классика австрийской литературы, произведения которого переведены на множество языков.
Судьба в дальнейшем, после плена была непростая, да и сложно ей было оказаться простой, учитывая офицерское звание, боевой опыт, воодушевление по поводу идей нацизма (впрочем, после 1939-го последовало разочарование и пассивный саботаж службы) и проживание в Вене... Однако вернусь к книге.
Эта книжка - сборник, по которому можно составить мнение о писательском таланте автора. По стилю он похож на внебрачного сына По и Кристи, хотя и Дойль здесь тоже как-то примешан. Прибавьте к этому отзвуки бульварных романов, оттенки произведений Куприна и Бунина, богемную откровенность какого-нибудь Перрюшо - и получите Додерера. При этом он не стесняется мудро и тонко философствовать, менять темп повествования, убивать главных героев, и вообще очень любит, когда трагедия, смерть, любовь, кровь и всё прочее по драматическому списку. При этом его сюжеты телесны, осязаемы, наполнены лучами солнца и грязью, мерзкими ощущениями и шумом моря. Прекрасно, верно? Сейчас так не пишут...
Цитаты, из разных произведений сборника.
* В то время - а тогда оно ещё тянулось очень медленно, тут и там скопляясь в болотца, или, позабыв о своей текучести, стояло лужами, отражая облака, ибо дремотное его состояние более всего походило на лужи, - вот в это-то время теперь и втекала осень, ещё задолго до того, как изменилась окраска деревьев и вкус воздуха, и задолго до поры преображенного света, когда ты из тенистой улочки, завернув за угол, выходишь на яркое солнце.
* Венидопплерша получила пять гульденов и с улыбчатым выражением на своей кошачьей мордочке присела перед господином директором ниже ватерлинии подобострастия.
* Дорогой друг, существуют принципы, от которых не отступают. Их долго носят в себе и на их основе строят жизнь, так со временем они становятся похожи на перезакаленную сталь: согнуть их нельзя - можно только сломать, а значит, надо либо жить с ними, либо без них умереть.
* Вечно впадаешь в заблуждение, будто жизнь можно разделить на периоды исходя из собственных критериев, путём улаживания чисто внешних обстоятельств и нравственной перестройки.
* Человек... несёт в себе необъятный мир: в нём города с башенками и островерхими кровлями домов, лесные долины, крепости, вырисовывающиеся вдали в закатных лучах, как тонко выточенные камни, взнесённые над пыльными лентами дорог. Там и сям, если путь приводит к прибрежью, в этот мир, как бы пресекая и оканчивая его, входит голубое море, где человеческому взору не остаётся ничего другого, как тонуть в его бездонной дали...
* * *
Хорошая книжка.
P. S.: надо найти его роман «Бесы».
До традиционного описания впечатлений и цитат будет немного биографии автора. С чего вдруг?
Дело в том, что австриец Франц Карл Хаймито Риттер фон Додерер (Heimito von Doderer) в 1915-ом в двадцатилетнем возрасте был призван в ряды австро-венгерской армии, был направлен на Восточный фронт и участвовал в боях в Галиции и Буковине. По ходу Брусиловского прорыва попал в плен, после чего был вывезен на территорию Российской империи.
Куда? Ну, если вы знаете название «Красная речка», то сразу поймёте. Додерер попал в лагерь для военнопленных, расположенный под Хабаровском. В плену (включая последующий переезд под Красноярск и возвращение в Австрию через Россию в годы Гражданской войны) он провёл около четырёх лет, о которых, кстати, после возвращения домой, вспоминал чуть ли не с восторгом, называя это время счастливейшим в своей жизни. И именно в хабаровском плену Хаймито принял решение стать писателем.
Итог? Рассказы, повести, романы, новеллы, статьи. Статус признанного классика австрийской литературы, произведения которого переведены на множество языков.
Судьба в дальнейшем, после плена была непростая, да и сложно ей было оказаться простой, учитывая офицерское звание, боевой опыт, воодушевление по поводу идей нацизма (впрочем, после 1939-го последовало разочарование и пассивный саботаж службы) и проживание в Вене... Однако вернусь к книге.
Эта книжка - сборник, по которому можно составить мнение о писательском таланте автора. По стилю он похож на внебрачного сына По и Кристи, хотя и Дойль здесь тоже как-то примешан. Прибавьте к этому отзвуки бульварных романов, оттенки произведений Куприна и Бунина, богемную откровенность какого-нибудь Перрюшо - и получите Додерера. При этом он не стесняется мудро и тонко философствовать, менять темп повествования, убивать главных героев, и вообще очень любит, когда трагедия, смерть, любовь, кровь и всё прочее по драматическому списку. При этом его сюжеты телесны, осязаемы, наполнены лучами солнца и грязью, мерзкими ощущениями и шумом моря. Прекрасно, верно? Сейчас так не пишут...
Цитаты, из разных произведений сборника.
* В то время - а тогда оно ещё тянулось очень медленно, тут и там скопляясь в болотца, или, позабыв о своей текучести, стояло лужами, отражая облака, ибо дремотное его состояние более всего походило на лужи, - вот в это-то время теперь и втекала осень, ещё задолго до того, как изменилась окраска деревьев и вкус воздуха, и задолго до поры преображенного света, когда ты из тенистой улочки, завернув за угол, выходишь на яркое солнце.
* Венидопплерша получила пять гульденов и с улыбчатым выражением на своей кошачьей мордочке присела перед господином директором ниже ватерлинии подобострастия.
* Дорогой друг, существуют принципы, от которых не отступают. Их долго носят в себе и на их основе строят жизнь, так со временем они становятся похожи на перезакаленную сталь: согнуть их нельзя - можно только сломать, а значит, надо либо жить с ними, либо без них умереть.
* Вечно впадаешь в заблуждение, будто жизнь можно разделить на периоды исходя из собственных критериев, путём улаживания чисто внешних обстоятельств и нравственной перестройки.
* Человек... несёт в себе необъятный мир: в нём города с башенками и островерхими кровлями домов, лесные долины, крепости, вырисовывающиеся вдали в закатных лучах, как тонко выточенные камни, взнесённые над пыльными лентами дорог. Там и сям, если путь приводит к прибрежью, в этот мир, как бы пресекая и оканчивая его, входит голубое море, где человеческому взору не остаётся ничего другого, как тонуть в его бездонной дали...
* * *
Хорошая книжка.
P. S.: надо найти его роман «Бесы».
Марк и Эзра. Р. Джафаров. Эксмо, 2019.
Книжка, о которой многое слышала, но никто толком не мог объяснить, чем же она цепляет. Да и как можно что-то внятное объяснить про книжку, в которой рассказывают о чудесах?
Однако попытаюсь. Во-первых, у Джафарова отличное чувство языка. Метко, чуть иронично, содержательно, с философствованиями, теплотой и цинизмом - попробуйте, найдите подобное. Во-вторых, история. Она увлекает, сохраняет цельность и одновременно распадается на маленькие и очень самостоятельные кусочки, которые существуют сами по себе. Но это не маркесовские династии, чьи многоликие истории растянуты в веках, это... литературный ситком. Ну, и в-третьих. Финал. У этой книжки неожиданное завершение. Не скажу, что хорошее, но точно неожиданное.
Цитатно.
* - Я собираю деньги для детского хосписа. Вы хотели бы пожертвовать какую-нибудь сумму для несчастных детей?
- Нет.
- Это неприличный вопрос, и вы можете на него не отвечать, но я все же спрошу. Почему?
- Потому что я жадный.
- ... Думаю, что эти ребята, которых вы выставили минуту назад, сказали бы, что сейчас вашими устами говорит дьявол.
- Моими устами говорил бы дьявол, если бы я решил откупиться от своей жадности пожертвованием.
* - Я могу открыто говорить при ваших друзьях? - уточнил посетитель.
- Даже я не могу себе этого позволить, - буркнул Кауфман, - но вы можете рискнуть.
* ... Понимаете, я всю жизнь вкалываю как раб, но так и не сделал карьеры, у меня нет семьи, детей, да я даже ипотеку не выплатил. Черт, просто поймите, я устал, уже никаких сил нет. Я уже ничего не хочу.
Эзра посмотрел на мужчину; тот, казалось, вот-вот расплачется.
- Это ужасно, я вас понимаю, давайте обнимемся.
- Что? - Посетитель насторожился.
- А что ещё вы хотели услышать? Вы видели надпись на вывеске? Это антикварный магазин.
* - Знаешь, в чем недостаток долгой жизни?
- Суставы ломит?
- Это тоже, но главное - за долгую жизнь можно сделать больше подлостей, чем за короткую.
* - ... дайте мне какое-нибудь средство, чтобы я стала счастливой...
- И что же это? - уточнил Марк.
- Не знаю, неужели нет такой специальной штуки, чтобы сделать человека счастливым?
- Есть.
- Вот она-то мне и нужна, - обрадовалась Ханна.
Кауфман достал из-под прилавка бутылку коньяка.
- Это что?
- Коньяк, - пояснил Марк. - Пользоваться умеете?
- Я не пью, - презрительно сжала губы девушка. - И уж точно это не сделает меня счастливой.
- Правда? - делано удивился Кауфман. - А мне помогает.
* * *
Хорошая книжка.
Книжка, о которой многое слышала, но никто толком не мог объяснить, чем же она цепляет. Да и как можно что-то внятное объяснить про книжку, в которой рассказывают о чудесах?
Однако попытаюсь. Во-первых, у Джафарова отличное чувство языка. Метко, чуть иронично, содержательно, с философствованиями, теплотой и цинизмом - попробуйте, найдите подобное. Во-вторых, история. Она увлекает, сохраняет цельность и одновременно распадается на маленькие и очень самостоятельные кусочки, которые существуют сами по себе. Но это не маркесовские династии, чьи многоликие истории растянуты в веках, это... литературный ситком. Ну, и в-третьих. Финал. У этой книжки неожиданное завершение. Не скажу, что хорошее, но точно неожиданное.
Цитатно.
* - Я собираю деньги для детского хосписа. Вы хотели бы пожертвовать какую-нибудь сумму для несчастных детей?
- Нет.
- Это неприличный вопрос, и вы можете на него не отвечать, но я все же спрошу. Почему?
- Потому что я жадный.
- ... Думаю, что эти ребята, которых вы выставили минуту назад, сказали бы, что сейчас вашими устами говорит дьявол.
- Моими устами говорил бы дьявол, если бы я решил откупиться от своей жадности пожертвованием.
* - Я могу открыто говорить при ваших друзьях? - уточнил посетитель.
- Даже я не могу себе этого позволить, - буркнул Кауфман, - но вы можете рискнуть.
* ... Понимаете, я всю жизнь вкалываю как раб, но так и не сделал карьеры, у меня нет семьи, детей, да я даже ипотеку не выплатил. Черт, просто поймите, я устал, уже никаких сил нет. Я уже ничего не хочу.
Эзра посмотрел на мужчину; тот, казалось, вот-вот расплачется.
- Это ужасно, я вас понимаю, давайте обнимемся.
- Что? - Посетитель насторожился.
- А что ещё вы хотели услышать? Вы видели надпись на вывеске? Это антикварный магазин.
* - Знаешь, в чем недостаток долгой жизни?
- Суставы ломит?
- Это тоже, но главное - за долгую жизнь можно сделать больше подлостей, чем за короткую.
* - ... дайте мне какое-нибудь средство, чтобы я стала счастливой...
- И что же это? - уточнил Марк.
- Не знаю, неужели нет такой специальной штуки, чтобы сделать человека счастливым?
- Есть.
- Вот она-то мне и нужна, - обрадовалась Ханна.
Кауфман достал из-под прилавка бутылку коньяка.
- Это что?
- Коньяк, - пояснил Марк. - Пользоваться умеете?
- Я не пью, - презрительно сжала губы девушка. - И уж точно это не сделает меня счастливой.
- Правда? - делано удивился Кауфман. - А мне помогает.
* * *
Хорошая книжка.
Родная речь. Уроки изящной словесности. А. Вайль, А. Генис. Издательство «КоЛибри», 2008.
Из старого. Книга, прочитать которую нужно всем, кто считает, что на уроках литературы над нами целенаправленно издевались. Ну, а если вдруг фамилии Гоголь, Радищев, Салтыков-Щедрин и Белинский вызывают у вас не только раздражение, то читайте обязательно.
Книга чУдная и чуднАя. Стиль изложения прекрасен, совмещает аккуратное отношение к слову с лаконичным, потенциально-цитатным строением предложений. Они, предложения, словно высечены, высчитаны до чистейшей искрящейся простоты, но при этом не стремятся с строгой геометрии, а выписаны хитро, с иронией, в которой находишь немножко Довлатова и иногда - Зощенко. Никогда не встречала такого подхода к анализу текста (и сути произведения). Да и, по большому счету, мало кто сейчас подобное осилит: для того, чтобы так анализировать литературу, нужна качественная база классического образования (речь не только о филологии) плюс багаж собственных знаний и чувство языка. К тому же, замечено, что очень многие считают: рецензия - это краткий пересказ с собственными домысливаниями. Хм...
Цитатно.
* Обличительный пафос Радищева до странности неразборчив - он равно ненавидит беззаконие и сахароварение… При это Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным («когда я намерился сделать преступление на спине комиссарской»), но его душил обличительный и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.
* Крылову предстояло немедленно после кончины стать таким символом духовной силы, каким до него были признаны только три литератора: Ломоносов, Державин и Карамзин. Кампания характерная… Незатейливые крыловские басни во многом заменили в России нравственные установления и институты.
* В России трактовка классики часто превращается в особую область духовного опыта, своего рода теологию. Где текст рассматривается как зашифрованное откровение. Расшифровка его - дело личного духовного опыта. Книга выходит из-под власти коллективного сознания.
* Гончаров, взяв лишнего человека у Пушкина и Лермонтова, придал ему подчеркнуто национальные черты, поселил его в гоголевской вселенной, где Обломов тоскует по толстовскому идеалу универсальной «семейственности»… Деятельные Штольц и Ольга живут, чтобы что-то делать. Обломов живет просто так… Грубо говоря, Штольца можно пересказать, Обломова - ни в коем случае.
* Толстовский Кутузов презирает знание и ум, выдвигая в качестве высшей мудрости иррациональную субстанцию, которая важнее знания и ума, - душу, дух. Это и есть, по Толстому, главное и исключительное достоинство русского народа, хотя при чтении романа часто кажется, что герои разделяются по принципу хорошего французского произношения.
* * *
Хорошая книжка.
Из старого. Книга, прочитать которую нужно всем, кто считает, что на уроках литературы над нами целенаправленно издевались. Ну, а если вдруг фамилии Гоголь, Радищев, Салтыков-Щедрин и Белинский вызывают у вас не только раздражение, то читайте обязательно.
Книга чУдная и чуднАя. Стиль изложения прекрасен, совмещает аккуратное отношение к слову с лаконичным, потенциально-цитатным строением предложений. Они, предложения, словно высечены, высчитаны до чистейшей искрящейся простоты, но при этом не стремятся с строгой геометрии, а выписаны хитро, с иронией, в которой находишь немножко Довлатова и иногда - Зощенко. Никогда не встречала такого подхода к анализу текста (и сути произведения). Да и, по большому счету, мало кто сейчас подобное осилит: для того, чтобы так анализировать литературу, нужна качественная база классического образования (речь не только о филологии) плюс багаж собственных знаний и чувство языка. К тому же, замечено, что очень многие считают: рецензия - это краткий пересказ с собственными домысливаниями. Хм...
Цитатно.
* Обличительный пафос Радищева до странности неразборчив - он равно ненавидит беззаконие и сахароварение… При это Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным («когда я намерился сделать преступление на спине комиссарской»), но его душил обличительный и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.
* Крылову предстояло немедленно после кончины стать таким символом духовной силы, каким до него были признаны только три литератора: Ломоносов, Державин и Карамзин. Кампания характерная… Незатейливые крыловские басни во многом заменили в России нравственные установления и институты.
* В России трактовка классики часто превращается в особую область духовного опыта, своего рода теологию. Где текст рассматривается как зашифрованное откровение. Расшифровка его - дело личного духовного опыта. Книга выходит из-под власти коллективного сознания.
* Гончаров, взяв лишнего человека у Пушкина и Лермонтова, придал ему подчеркнуто национальные черты, поселил его в гоголевской вселенной, где Обломов тоскует по толстовскому идеалу универсальной «семейственности»… Деятельные Штольц и Ольга живут, чтобы что-то делать. Обломов живет просто так… Грубо говоря, Штольца можно пересказать, Обломова - ни в коем случае.
* Толстовский Кутузов презирает знание и ум, выдвигая в качестве высшей мудрости иррациональную субстанцию, которая важнее знания и ума, - душу, дух. Это и есть, по Толстому, главное и исключительное достоинство русского народа, хотя при чтении романа часто кажется, что герои разделяются по принципу хорошего французского произношения.
* * *
Хорошая книжка.
Фрагменты прошлого. Мой Дальний Восток. К. Страда-Янович. Издательство «Три квадрата», 2015.
Тонкая книжка, которую подхватила из-за названия, но первую половину читала и недоумевала: зачем автор всё это затеял? Зачем писать о том, что не меняется уже двести лет и столько же не изменится? Причём, ладно бы о природе, но нет, речь о бытовом, неустроенно-прозаичном, сурово-земном. О том, что и сейчас увидишь где-нибудь в посёлках-отщепенцах цивилизации. Да и не только в посёлках.
Впрочем, в книге немало интересностей, хронологических деталей, жизненных подробностей, ради которых эти сто с лишним страниц стоит прочитать. Например, для того, чтобы наконец-то понять, почему в детстве вокруг часто мелькали слова тюремщики, поселенцы или ссыльные. Откуда ж ссыльные? Ссылка - это же ещё царские времена, до революции, неужто так крепка народная окраинная память? А оказывается, всех «советских» тоже называли ссыльными, вне зависимости от национальности, родины, языка и вероисповедания. Постоянно обновляющиеся дальневосточные ссыльные...
Но речь в книжке не о них, точнее, не только о них. Цитатно.
* Иногда зимой появлялись оленьи упряжки. Это приезжали тунгусы, привозили сохатину, медвежатину, торбаза - расшитые красивым орнаментом сапожки из оленьих шкур... Время от времени в наш посёлок приходили гиляцкие семьи - мужья с жёнами. За спиной у женщин в выдолбленных из дерева люльках младенцы, перехваченные кожаными ремнями... А мамаши были невозмутимы в своих национальных вышитых костюмах до пят, ноги в кожаных ичигах, во рту дымящаяся длинная трубка.
* Летом сорокового года я гостила у бабушки и помню, что местные женщины мечтали поехать в отпуск в Николаевск[-на-Амуре], чтобы «покрутить» там с офицерами НКВД.
* Осенью сорок шестого начался последний класс начальной школы. Сидим мы за партами, ждём учителя. В классе топится чугунная печка. Открывается Дверь, и в неё осторожно, воровато оглядываясь, протискивается знакомый нам ходя (условное имя китайца, как «фриц» для немцев), присаживается к печке, вынимает из кармана картофелину, режет перочинным ножичком на тонкие ломтики и кладёт их на плиту, хитренько, виновато и заискивающе поглядывая на нас. Входит учитель, но ничего не замечает и начинает урок. Китаец, съёжившись, сидит чуть дыша, умоляюще смотрит на нас и отправляет в рот уже пропекшиеся ломтики картошки. Тут мальчишки не выдержали и загоготали. Учитель обернулся и увидел нашего ходю. Рассвирепел...
* В один прекрасный день вдруг наш посёлок заполонили офицеры в зелёной форме... В основном офицеры высшего состава, от майоров и полковников до генерал-майоров и генерал-лейтенантов. Все были отъевшиеся, с огромными животами. Их комплекция привела в экстаз местных женщин. Полнота в глазах наших дам считалась достоинством и признаком солидности.
* [в день смерти Сталина] было холодно, пронизывающий ветер, метель с поземкой, сугробы наметало на глазах. И вдруг у конного двора моим глазам представилась неожиданная картина: с метлой в руках, с развевающейся по ветру рыжей бородой, приплясывающий старший конюх - дед Кравец. В такт своим па он выкрикивал: «Подох кровопийца! Подох кровопийца!»... Дед Кравец был из центральной России, кажется, орловский... Его раскулачили во время насильственной коллективизации и вместе с семьей выслали на Дальний Восток.
* * *
Занятная книжка.
Тонкая книжка, которую подхватила из-за названия, но первую половину читала и недоумевала: зачем автор всё это затеял? Зачем писать о том, что не меняется уже двести лет и столько же не изменится? Причём, ладно бы о природе, но нет, речь о бытовом, неустроенно-прозаичном, сурово-земном. О том, что и сейчас увидишь где-нибудь в посёлках-отщепенцах цивилизации. Да и не только в посёлках.
Впрочем, в книге немало интересностей, хронологических деталей, жизненных подробностей, ради которых эти сто с лишним страниц стоит прочитать. Например, для того, чтобы наконец-то понять, почему в детстве вокруг часто мелькали слова тюремщики, поселенцы или ссыльные. Откуда ж ссыльные? Ссылка - это же ещё царские времена, до революции, неужто так крепка народная окраинная память? А оказывается, всех «советских» тоже называли ссыльными, вне зависимости от национальности, родины, языка и вероисповедания. Постоянно обновляющиеся дальневосточные ссыльные...
Но речь в книжке не о них, точнее, не только о них. Цитатно.
* Иногда зимой появлялись оленьи упряжки. Это приезжали тунгусы, привозили сохатину, медвежатину, торбаза - расшитые красивым орнаментом сапожки из оленьих шкур... Время от времени в наш посёлок приходили гиляцкие семьи - мужья с жёнами. За спиной у женщин в выдолбленных из дерева люльках младенцы, перехваченные кожаными ремнями... А мамаши были невозмутимы в своих национальных вышитых костюмах до пят, ноги в кожаных ичигах, во рту дымящаяся длинная трубка.
* Летом сорокового года я гостила у бабушки и помню, что местные женщины мечтали поехать в отпуск в Николаевск[-на-Амуре], чтобы «покрутить» там с офицерами НКВД.
* Осенью сорок шестого начался последний класс начальной школы. Сидим мы за партами, ждём учителя. В классе топится чугунная печка. Открывается Дверь, и в неё осторожно, воровато оглядываясь, протискивается знакомый нам ходя (условное имя китайца, как «фриц» для немцев), присаживается к печке, вынимает из кармана картофелину, режет перочинным ножичком на тонкие ломтики и кладёт их на плиту, хитренько, виновато и заискивающе поглядывая на нас. Входит учитель, но ничего не замечает и начинает урок. Китаец, съёжившись, сидит чуть дыша, умоляюще смотрит на нас и отправляет в рот уже пропекшиеся ломтики картошки. Тут мальчишки не выдержали и загоготали. Учитель обернулся и увидел нашего ходю. Рассвирепел...
* В один прекрасный день вдруг наш посёлок заполонили офицеры в зелёной форме... В основном офицеры высшего состава, от майоров и полковников до генерал-майоров и генерал-лейтенантов. Все были отъевшиеся, с огромными животами. Их комплекция привела в экстаз местных женщин. Полнота в глазах наших дам считалась достоинством и признаком солидности.
* [в день смерти Сталина] было холодно, пронизывающий ветер, метель с поземкой, сугробы наметало на глазах. И вдруг у конного двора моим глазам представилась неожиданная картина: с метлой в руках, с развевающейся по ветру рыжей бородой, приплясывающий старший конюх - дед Кравец. В такт своим па он выкрикивал: «Подох кровопийца! Подох кровопийца!»... Дед Кравец был из центральной России, кажется, орловский... Его раскулачили во время насильственной коллективизации и вместе с семьей выслали на Дальний Восток.
* * *
Занятная книжка.
Сицилия. Сладкий мёд, горькие лимоны. Мэтью Форт. Перевод З. Замчук. Издательство «Амфора», 2009.
Ещё из старого. Книга о сицилийской кухне от гастрономического гедониста с наклонностями кулинарного маньяка. Готова рекомендовать её всем, кто любит есть, любит готовить, любит пробовать (вкушать) новое и доселе неизведанное. Кто с пониманием относится к чужой культуре, кто рискует самостоятельно знакомиться с чужой кухней, кто готов к гурманистическим открытиям.
Цитатно.
* В полумраке стал виден мерцающий цвет напитка — желтый, как лютик, густой и насыщенный. Я понюхал вино и почувствовал смесь восхитительных оттенков душистого горошка, ракитника, персика и ириски со следами трубочного табака.
* В Эриче на меня снизошла «сосисочная благодать». На тарелке лежали две пухлые, лоснящиеся, без оболочек колбаски. По вкусу они смахивали именно на настоящие, восхитительные сосиски, какие мне приходилось прежде есть, - плотные, сочные, сладко-соленые. Под стать им и овощи: бодрящие одним своим видом, пунцовые томаты; хрустящий салат - листья с незнакомым, освежающим, горьковатым вкусом; и фрукты - персики, нектарины, дыни и фиги; особенно фиги - свежайшие, манящие, из которых вот-вот брызнет сок.
* Отношение ко времени отличалось чрезвычайной расточительностью, и это резко контрастировало с тем, к чему привыкли в Британии. Мы постоянно твердим, что у нас нет времени. Деньги есть, а вот времени - увы! У нас не найдется ни минуты на готовку, как нет лишнего часа, чтобы спокойно поесть, побыть с детьми, пообщаться с семьей. Нам не хватает времени даже на самих себя. Возможно, сицилийцы не очень богаты, зато времени у них на все это предостаточно.
* Сицилийцы не боятся ни сахара, ни свиного сала. Когда диетологи и пишущие о кулинарии авторы с жаром превозносят достоинства средиземноморской диеты, они, похоже, забывают о том, что непременным компонентом всех местных кондитерских и прочих мучных изделий является свиное сало (в Северной Африке используют бараний жир). Идея заменить его оливковым маслом предается анафеме. Будет совсем другой вкус. Впрочем, в то время, когда рождались эти деликатесы, оливковое масло было слишком дорогим для того, чтобы его можно было использовать столь расточительно.
* Каждый, кто считает, что гармония итальянской кухни определяется ее повышенным вниманием к особенностям тщательно подобранных ингредиентов, состав которых диктуется местными традициями, испытывает нечто вроде шока, впервые сталкиваясь с сицилийской кухней. Она вся основана на контрасте, диссонансе, контрапункте и отсутствии утонченности… Это вовсе не значит, что блюдам не хватает изысканности. На самом деле она проявляется в способности сицилийской кухни достигать невероятных высот и создавать шедевры, штурмующие вкус с поразительной мощью, основанной на понимании культуры, человеческой личности и истории... Итак, были ли правы Гёте и Барзини, которые считали, что Сицилия - это более жестокий вариант Италии? Или остров - это la fine dell'Europa («конец Европы»), как сказала в кондитерской в Палермо одна молодая женщина, изящно всплеснув руками.
* * *
Прекрасная книжка.
Ещё из старого. Книга о сицилийской кухне от гастрономического гедониста с наклонностями кулинарного маньяка. Готова рекомендовать её всем, кто любит есть, любит готовить, любит пробовать (вкушать) новое и доселе неизведанное. Кто с пониманием относится к чужой культуре, кто рискует самостоятельно знакомиться с чужой кухней, кто готов к гурманистическим открытиям.
Цитатно.
* В полумраке стал виден мерцающий цвет напитка — желтый, как лютик, густой и насыщенный. Я понюхал вино и почувствовал смесь восхитительных оттенков душистого горошка, ракитника, персика и ириски со следами трубочного табака.
* В Эриче на меня снизошла «сосисочная благодать». На тарелке лежали две пухлые, лоснящиеся, без оболочек колбаски. По вкусу они смахивали именно на настоящие, восхитительные сосиски, какие мне приходилось прежде есть, - плотные, сочные, сладко-соленые. Под стать им и овощи: бодрящие одним своим видом, пунцовые томаты; хрустящий салат - листья с незнакомым, освежающим, горьковатым вкусом; и фрукты - персики, нектарины, дыни и фиги; особенно фиги - свежайшие, манящие, из которых вот-вот брызнет сок.
* Отношение ко времени отличалось чрезвычайной расточительностью, и это резко контрастировало с тем, к чему привыкли в Британии. Мы постоянно твердим, что у нас нет времени. Деньги есть, а вот времени - увы! У нас не найдется ни минуты на готовку, как нет лишнего часа, чтобы спокойно поесть, побыть с детьми, пообщаться с семьей. Нам не хватает времени даже на самих себя. Возможно, сицилийцы не очень богаты, зато времени у них на все это предостаточно.
* Сицилийцы не боятся ни сахара, ни свиного сала. Когда диетологи и пишущие о кулинарии авторы с жаром превозносят достоинства средиземноморской диеты, они, похоже, забывают о том, что непременным компонентом всех местных кондитерских и прочих мучных изделий является свиное сало (в Северной Африке используют бараний жир). Идея заменить его оливковым маслом предается анафеме. Будет совсем другой вкус. Впрочем, в то время, когда рождались эти деликатесы, оливковое масло было слишком дорогим для того, чтобы его можно было использовать столь расточительно.
* Каждый, кто считает, что гармония итальянской кухни определяется ее повышенным вниманием к особенностям тщательно подобранных ингредиентов, состав которых диктуется местными традициями, испытывает нечто вроде шока, впервые сталкиваясь с сицилийской кухней. Она вся основана на контрасте, диссонансе, контрапункте и отсутствии утонченности… Это вовсе не значит, что блюдам не хватает изысканности. На самом деле она проявляется в способности сицилийской кухни достигать невероятных высот и создавать шедевры, штурмующие вкус с поразительной мощью, основанной на понимании культуры, человеческой личности и истории... Итак, были ли правы Гёте и Барзини, которые считали, что Сицилия - это более жестокий вариант Италии? Или остров - это la fine dell'Europa («конец Европы»), как сказала в кондитерской в Палермо одна молодая женщина, изящно всплеснув руками.
* * *
Прекрасная книжка.