Михаил Золотухин, психолог, об опыте расставания:

Опыт расставания приносит новые осознавания и мысли. Печальные и не очень.

Иногда расставание рушит личные границы человека. Это особенно характерно для зависимых отношений: ещё вчера я научался быть в отношениях с любимым человеком — обнаруживал свои границы, старался обозначить их, учился отстаивать и «биться» за них. Но вот уже сегодня готов отказаться от всего, во что так вкладывался, ради тепла и близости. «Со мной так нельзя» превращается в «Ты можешь делать со мной всё, что угодно, я всё стерплю и выдержу, только вернись и будь со мной».

И становится непонятно — где во всём этом я, что остаётся от меня, как от человека. Не более чем тряпочка, которой так интересовался ослик Иа.
Боль от расставания подтачивает, расшатывает, и человек иногда теряет всякое ощущение себя, своих границ, желаний и потребностей, расплывается в бесформенную лужу. И вот я уже не человек, а мармеладный мишка, готовый принять любую форму или растаять от человеческого тепла.
Часто то же самое делает с человеком даже просто страх испытать боль от расставания (он же иногда, наоборот, мешает думать и заботиться в отношениях о чем-то, кроме собственных границ).

То, что раньше казалось неприемлемым в отношениях, в процессе расставания кажется незначимым, из едва выносимой боли рождаются мысли: «Тот дискомфорт был не таким уж сильным, я могу стерпеть и больше». Но разве искренне любящий меня человек хотел бы для меня такой участи? Возвращаясь внутренне к себе, я говорю: «Да, я злюсь и мне больно, я люблю тебя и по-прежнему не отвергаю. Но я не готов терять себя ради того, чтобы вернуть тебя. Вместе с тобой я не готов терять всего себя».

Как в ситуации острого горя не потерять себя, не предать и не порушить?

Возможно, стоит стать для себя тем самым искренне любящим человеком, по чьей любви так тоскуешь? — Начать говорить себе словами любимого человека: «Как ты спал на этой кровати, бедный, она же такая неудобная». А после — идти и покупать новую кровать. Заваривать себе горячий чаёк и покупать вкусняшки. Говорить себе: «Кушать хочешь?» — И готовить что-нибудь вкусненькое. Делать себе удобнее, мягче, заботиться, баловать себя. Одеваться теплее. Поощрять свои маленькие слабости и «зависимости», которых иногда так стыдился, даже несмотря на улыбку и принятие любимой. Защищать себя. Делать для себя то, чего не торопился делать для ваших отношений, как будто сопротивляясь (возможно, сопротивляясь воле другого человека, отыгрывая бог весть какие сценарии).

Мне кажется, иногда важно вернуть себе не только те проекции, что откликались теплом и умилением, но и те, что вызывали сопротивление и отторжение. Находить: что из этого моё желание, а что нет? Говорить себе, например: «Пойдём погуляем, сходим в музей или на выставку, пойдём встретимся с друзьями или ближе познакомимся с приятными людьми, а давай почитаем, позанимаемся спортом или порисуем, и т.д.?». — Проверять и вспоминать, что у тебя тоже есть подобные желания, что не такой уж ты интроверт и бука, а просто, например, хотел удержать возле себя любимую, не делить её ни с кем, не терять вашего времени вместе. Больше не о чем беспокоиться, можно выпустить себя из тюрьмы, в которой зачем-то старался запереть обоих. Всё равно это не помогло сохранить отношения.

И вот постепенно можно заметить, как я уже возвращаю себе то, что когда-то отдал другому человеку. Забираю назад то, чем когда-то, возможно, сам придавил его и сковал.

От этих действий может и не станет легче, напротив, может стать ещё больнее, ведь тех слов, что я говорю себе — я не услышу от любимого человека. Это понимание рождает слёзы. А слёзы помогают проживать горе от потери. Конечно, многие справляются, впадая в контрзависимое поведение и в обесценивание, но вряд ли это помогает прожить расставание полностью.

Забрав с собой и присвоив всё то, что подарил другой человек: опыт любви и принятия, всё новое, что я смог узнать о себе в этих отношениях – я могу двигаться дальше, жить своей жизнью и надеяться на то, что в других отношениях когда-нибудь тоже буду счастлив.

Важное, правда — присвоить себе свой опыт, который я получил в этих отношениях (которые завершились). И тогда я не останусь расколотым и изгнанным из рая, словно надежда на счастье и любовь живёт в другом человеке, с которым я больше не вместе.

Тогда со мной остаётся моя способность любить и принимать, например, моё знание о себе (как я выбираю партнёров, что я даю и получаю, в чем для меня ценность отношений). Со мной остаётся тот опыт, который мы создавали вместе. Со мной остаётся всё то, что я мог неосознанно «передавать» другому (светлая тень, если я очень им восхищался, или тёмная тень, если он меня чем-то очень возмущал).

Со мной остаётся много сложных и тёплых сокровищ, которые теперь важно расставить в своей внутренней комнате.

В книге «Печаль и меланхолия» Фрейд открывает, что причиной депрессивной реакции на утрату объекта является частичная идентификация с утраченным объектом и смешение с ним, как защита от чувства утраты.

«Приручение одиночества. Сепарационная тревога в психоанализе» — Жан-Мишель Кинодо

Сепарационная тревога обычно проявляется в эмоциональных реакциях, которые можно описать, как чувства, возникающие в ситуации расставания (разлуки), когда мы переживаем одиночество, ощущение брошенности, грусть или злость, фрустрацию или отчаяние. В зависимости от степени тревоги, эмоциональная реакция на сепарацию может принимать любую форму аффективного ряда.

Эти реакции могут быть выражены относительно слабо, в форме беспокойства и печали, и могут быть трудно переносимыми, как проявления психических (депрессия, мания, суицид), функционально-соматических (поражающих функции) или психосоматических (вызывающих повреждения органов) расстройств.

Сепарационная тревога является одной из наиболее распространенных непосредственных причин патологических проявлений, ответственных, в частности, за многие формы психических и соматических заболеваний или несчастных случаев.

«Приручение одиночества» Кинодо прекрасно раскрывает тему подмены первоначального значимого человека другим — например, партнёром, с которым может быть безумно сложно расстаться.

«Проведем сравнение между скорбью (печалью) и сепарационной тревогой.

В случае нормальной скорби страдающий осознаёт связь между грустью, сепарацией и потерей любимого человека, в то время как при патологической и скорби эта связь имеет тенденцию становиться бессознательной: страдающий от сепарации или утраты едва ли даёт себе отчёт в том, кого он утратил, или, по меньшей мере, что он утратил.

Пока субъект не сможет осознать бессознательные узы, призывающие его к объекту, невозможно начать проработку скорби, через которую он может отделиться от объекта и разрешить симптомы».

«В результате действия защитных механизмов, в случае сепарации или утраты объекта, субъект, страдающей сепарационной тревогой, не осознаёт, с кем связаны его страдания, или не отдает отчёт в своих чувствах.

Например, при чрезмерно болезненной сепарации субъект может сместить чувство печали и покинутости и переживать их в отношении кого-то другого, не сознавая того, что не испытывает печали в отношении человека, отсутствие которого действительно является источником этих чувств».

О нарциссических и зависимых структурах личности — и о логике в выборе химических веществ (объектов зависимости) у Сэнди Хотчкис в «Адской паутине»:

Самое порой сложное во всех этих расставаниях – дойти до точки смирения. Что всё закончилось и между нами больше ничего не будет. Конец.

Не поддаваясь движению обратно в надежду: может, мы расстанемся, а потом, когда-нибудь... Может, и так. Но это будут уже совершенно новые отношения (даже с тем же, казалось бы, человеком). И важно завершить этот процесс, поставить точку в этой истории. Причём точку поставить для себя, свою. И смирение об этом.

Легче возвращаться обратно в обиду и гнев, упрекать партнера, как он не вкладывался, как не ценил или мало делал, или как теперь так легко согласился расстаться. В гневе много энергии. И надежды. И тысячи километров до смирения.

Где волны тихой глубокой печали.

Из которых в какой-то момент можно вынырнуть в что-то совершенно новое.

Костя Логинов в коротком видео рассказывает о хитрой штуке, как мы иногда не завершаем отношения, а перемещаем их внутрь себя (и таким образом продлеваем их очень надолго).

И о том, как важно понять, с кем именно мы расстаемся (кто этот человек для меня, какие потребности я с ним удовлетворяю...). Тогда появляется возможность расстаться с этим конкретным человеком, а не с надеждой на хорошие отношения вообще.

Анна Забелоцкая — о потерях и расставаниях:

Я могу отпустить ситуацию, смириться с разлукой как с неизбежностью, перестать испытывать чувство тоски по отношению к конкретному человеку. И даже не желать вернуть то, что осталось в прошлом.

Но о том, что потеря прожита целиком и полностью, я могу говорить только тогда, когда я перестаю искать замену.
Тогда я признаю, что замена невозможна. А значит то, что было и как оно было, невозможно не только возвратить, но и повторить.

Жизнь после расставания особенно напоминает палимпсест. Особенно если продолжать жить.

Приходится перезаписывать привычные дела и маршруты: я теперь могу ходить сюда в одиночестве, хотя раньше мы были здесь вместе; могу делать что-то, связанное с бывшим партнером, с кем-то ещё.

Особенно важным может стать ощущение: я могу чувствовать волнение, смущение рядом с другими людьми, очаровываться кем-то ещё. Пусть даже на минутку.

И тогда проясняется: возможность влюбиться и любить не осталась законсервированной в тех отношениях и привязанной к тому человеку. Она не отдана на аутсорс, она произрастает изнутри. И в какой-то момент снова можно будет полюбить.

Жизнь после расставания иногда требует серьёзной перестройки. Причём это касается очень простых вещей: всей этой рутины и распорядка. Как я живу, что я делаю на работе и вне работы, с кем и как провожу своё время, кроме сна и слёз (которые тоже могут быть крайне важными этапами прощания и заживания).

Большая пустота (которая неизбежно возникает после утраты, особенно если отношения занимали большую часть жизни) может быть достаточно важной, чтобы с ней встретиться. И чтобы на её месте в какой-то момент начало что-то возникать и прорастать.

При этом жизнь в прежнем виде, из которой просто вычли какую-то объёмную часть, теряет прежнюю форму и желает обрести новую. И хорошо понемногу ей в этом помогать.

Самое сложное и важное в завершении, расставании — вот это смирение.

Что всё, больше ничего не будет. Что бы я ни делала, всё.

И здесь гомон голосов.

Про «столько сил вложено, столько времени потрачено» — привет, нарциссический голос. Для которого завершение и утрата надежды равны поражению и океану стыда. «это я что-то не доделала». Младенческое всемогущество надламывается. В 20, 30, 40 — самое время, если не случилось в два.

Про «я недостаточно хороша», и тогда партнёр – не просто другой человек, а большой значимый взрослый, от внимания и любви которого зависит моё выживание. И нужно эту любовь заслужить любой ценой, даже если она щербатая и больная. Игра превращается в бесконечную, если другой на эту долгожданную любовь/признание/принятие в силу своих обстоятельств оказывается не способен.

Нина Рубштейн:

«Здоровая сепарация заканчивается тем, что человек в состоянии признать то ценное, что он получил в прошлом опыте и от людей, от которых он сепарировался, и взять это ценное с собой с уважением к прошлому. Для человека, который обесценивает прошлое, сепарация не заканчивается никогда».

«Первичное состояние острой потребности в другом никогда не заканчивается. Мы никогда не становимся полностью обособленными от других и не можем полностью искоренить нашу базовую потребность в близости. В любом возрасте человек острее реагирует на социальную боль, являющуюся реакцией на смерть другого или на изоляцию от других, чем на физическую боль. Исследования современного нейробиолога Мэтью Либермана подтверждают, что Макиавелли неправильно расставил приоритеты — боль от утраты близкого человека для нас более травматична, чем потеря имущества.

Романтическая близость скорее восполняет нашу базовую неистребимую потребность в опекуне, а не основана, как полагал Фрейд, на эгоистичном желании удовлетворения сексуального инстинкта, сублимированном в чувство любви. Это обличает распространенный идеал романтической любви — абсолютное слияние влюбленных, отменяющих их самостоятельность»

«Мы формируем свою индивидуальность в травме, при этом не переставая до конца быть детьми. Поэтому взрослость — это не отмена изначальной боли отдаления от опекуна, а лишь выработка определенной степени толерантности к этой боли или компенсаторных механизмов, которые помогают ее заменить, но эта боль никогда полностью не исчезает, так как полностью не исчезает наша детская потребность быть одним целым с другим.

Мы всегда балансируем между слитностью и независимостью, никогда не переставая быть в определенной степени зависимыми и допуская независимость лишь настолько, насколько мы выработали толерантность к ее травматичности.

Взросление также, как и близость, сопряжено с удовольствием, но это скорее садомазохистическое удовольствие. Радость самостоятельности — приобретенная, поэтому человеку нужно ей учиться, в то время, как радость близости — ему знакома изначально».

«Продолжая находится внутри теологической перспективы, мы часто считаем свою готовность отдаться кому-то без остатка своей добродетелью и ставим в упрек другому отсутствие такой готовности. В действительности, готовность тотально слиться с другим или раствориться в нем — это не приобретенное качество, которым обоснованно гордиться, наоборот, такая готовность указывает на отсутствие тяжело и мучительно приобретаемой способности быть взрослым.

Нам не нужно учиться способности всецело отдавать себя другим, в нашей биологии она и так прописана в качестве базовой, взрослея, человек учится как раз противоположному – способности быть личностью, прошедшей через травму обособления.

Близкие отношения между взрослыми можно условно разграничить на два типа — зрелые и незрелые. Эти типы отношений находятся на разной шкале самостоятельности: незрелые отношения — это проигрывание детского типа абсолютной потребности в другом, тогда как зрелые — это отношения между людьми, которые вошли во вкус садомазохистической радости обособленности от других.

В первой форме отношений другой человеку нужен, он не может без него обойтись, во второй — человек скорее важен, чем нужен. Фразы “ты мне нужен” и “ты мне важен” — несут принципиально разные психологические нагрузки. Первая фраза означает “я без этого человека не смогу”, а вторая — “я без него обойдусь, но я выбираю его рассматривать как что-то важное в своей жизни"».

https://bit.ua/2017/10/reshe-1/

Алексей Смирнов:

«Не заметил страха — жди ярости, не заметил ярости — жди, пока накроет отвращением или праведным гневом».

Джон Уэлвуд (психотерапевт, долгие годы исследующий связь между духовными практиками и западной психотерапией):

«Я вырос в семье, в которой практически не было отношений. И поэтому когда в 27 лет я впервые женился, а потом спустя всего три года развелся, я понял, что я не знаю и не понимаю про отношения ровным счетом ничего!

И я понял, что так происходит с большинством людей вокруг меня — мы просто женимся и становимся родителями в расчете на то, что это сработает само собой, но это не работает! И еще я понял, что в современном мире у брака, чтобы он выжил, должна быть какая-то глубинная, если хотите — духовная цель. Брак больше не держится только на удовольствии или поиске защищенности или финансовых интересах. Людям нужно что-то еще».