... я вообще не очень люблю Докинза как автора. У него когда-то были достаточно оригинальные, хотя и спорные идеи, - эгоистичный ген и расширенный фенотип - но сейчас он сел на сани эмоционального и очень специфического доказывания того, что эволюция существует. И в этом главная проблема, хотя она связана не с самим Докинзом.

Проблема в следующем. Эволюцию не надо доказывать, это такой же факт, как то, что за днем бывает ночь, а за ночью новый день. Это одна из самых глубоко проработанных и неопровержимых идей, созданных человеком. Но на западе много таких людей, которые отметают все и говорят: "нет эволюции, нет и все, все ваши факты хрень, ничего не слышим бебебебе..." И Докинза это бесит, и он пытается доказать что эволюция существует.

И это его главная ошибка. Зачем это все? Я вот прочитал "Самое грандиозное шоу на Земле" и чуть не помер от скуки. Для меня, человека, который разбирается в вопросе, там нет абсолютно ничего нового и интересного (кроме пары исторических фактов). Все это общеизвестная и, надо сказать, примитивно поданная информация прошлого века. А вот тем, кто эволюцию отрицает книга... ничего не докажет.

Дело все в том, что Докинз доказывает эволюцию через факт ее априорного существования. И большинство его доказательств что-то доказывают только тем, кто и так знает о ее существовании ю. Отрицатели же объяснят их по своему и тоже весьма логично. Да, есть накопительный фактор: чем больше фактов объясняется через эволюцию, тем более убедительно ее реальное существование. Но для критически настроенных людей, которым это понятно и без всей этой мешанины разрозненных фактов, а не отрицающим то, что невозможно отрицать фанатикам.

Впрочем, если вы вообще ничего про эволюцию не знаете, то книгу можно и прочесть. Я понимаю, что она писалась для людей не в теме, что б перетянуть их на свою сторону. Хотя, на мой взгляд, есть и получше работы, слишком уж в этой много эмоций, передергиваний, странных аналогий и пустой графомании...

(44)

Эта идея родилась у меня после того, как я узнал о тайном фильме Жана Кокто "Кориолан".

Допустим, группа известных и талантливых художников, режиссеров, писателей, актеров, людей прочих творческих профессий, создают в уединенном, закрытом от людских глаз месте киношедевр. Съемки не видел никто кроме них, фотографий не сделано, черновые дубли и прочие сопутствующие материалы уничтожены, сценария никогда не было в рукописном или машинописном варианте. Все участники дают клятву не разглашать не только подробности фильма, но и в целом его существование. Есть только одна копия, которую крутят исключительно на закрытых кинопоказах, куда попадают лишь участники съемочного процесса и ближайшие родственники, друзья. Каждый дает ту же клятву: не разглашать существование фильма или какие-либо подробности о нем. Клятва всеми безукоризненно выполняется. Постепенно, кинопоказы сходят на нет. По разным причинам все причастные к фильму умирают, как умирают и все те, кому все же посчастливилось его видеть. Наконец, сын режиссера, хранивший копию, перед смертью сжигает ее. А после его смерти не остается никаких свидетелей и свидетельств существования этого произведения, которое было не рядовой поделкой, а истинным шедевром, в который каждый вложил максимум своего вдохновения.

Был ли фильм?

(63: 1 + 14 + 31 + 49 + 59 + 60)

Холодным весенним вечером я стоял на автостраде и смотрел, как заходящее солнце плавит бегущие вдаль рельсы, превращая их в кипящую медь. Красный глаз светила готовился захлопнуться, оставить мир на мягкое растерзание беззубой ночью. Меня переполнял восторг. Я стоял в оцепенении и думал о том, что должен дождаться вспышки последнего закатного луча, что это жизненно необходимо и откроет мне какую-то тайну. И у меня не было слов. Совсем не было. Я не знал, как описать то, что видел. Но чувства были сильны настолько, что молчать я тоже не мог. В этот самый момент я понял, что хочу разучиться говорить, хочу забыть слова, перестать их понимать. Для того что бы снова выдумать их, выдумать язык, на котором мне будет легко объясниться. Сделать все чистым листом. И мир чистый лист. И я чистый лист.

Быть чистым листом, готовым принять на свою девственную белизну слова.

На самом деле, я страстно хочу лишь одного. Уметь писать. Знать, как взять в руку карандаш, как положить пальцы на клавиатуру. Как принять настороженную позу и обострить все чувства. А затем зафиксировать все то, о чем вопят мысли. Воплотить все идеи и картинки, что невысказанными, незафиксированными проносятся по кабелям моего мозга. Образы, что жаждут обрести плоть, познать себя вне эфемерных вспышек животного электричества. Слова, что желают множиться и расти, заражать всех собой, словно порочной болезнью. Именно их комариный зуд и разлитое жжение сводят меня с ума, заставляя писать, писать, писать.

Мне, по большому счету, не нужна ни любовь, ни деньги, ни признание. Лишь самая их малость. Такая, что бы не очерстветь, не сойти с ума и не умереть от голода. Другая порочная страсть терзает меня. Та, которая грязней физических потребностей и беспощадней эмоциональных недугов. Хищная похоть образов к словам. Я до безумия хочу уметь писать, выплескивать все это неспокойное бурление миражей в текст, давая возможность им реализовать себя в мире. Жить отдельно от меня в тексте.

Я должен писать и я пишу. Весь этот текст это крик томящегося во мне желания освободить текст. Писать, собирать слова, предложения и мысли. Что может быть более красиво и правильно? Однажды я читал книгу о конце языка, текста. Все не мог понять, как они могут умереть. Потом понял. Текст может умереть вместе со мной. Текст, что зреет во мне, но который я еще не вывел на свет. Поэтому, пока до моей смерти еще много и много лет, я должен как можно больше писать. Дать возможность родиться как можно большему. Освободить слова от стен своего сознания. Пусть они гуляют в мире, проникают в другие головы, живут там, распространяясь все дальше и дальше. А когда отзвучит мое последнее слово, оно еще какое-то время продолжит существовать в памяти того, кто его услышит.

Но это не так просто, как может показаться. Блок письма, вот что беспокоит на самом деле. Часто бывает так, что есть идеи о чем написать. Сюжеты. Персонажи. Мысли. Они почти родились, но как не стараюсь, никак не могу ухватить их в своем ментальном бессилии. Думаю, что вернусь к ним попозже. Когда будет для этого возможность. И идеи уходят. С ними сюжеты. Персонажи. Мысли. Обиделись на мое бессилие, покинули меня. Расплылись фантомами, так и не позволив ясно понять, чем являлись, чем могли стать.

А в другой раз силы есть. Но нечего сказать. Не знаю что написать. Сижу перед пустотой и даже не вглядываюсь в нее. Просто ничего не вижу. Ничего не ощущаю. Протягиваю руку, собираю слова, но слова разваливаются. Неверные предложения это големы из которых стерли причину их существования. Тексты ускользают, оставляя вместо себя лишь провалы и временные ямы.

Но лучше долго ждать пока текст даст себя поймать, пока силы и идеи найдут друг друга, чем что-то иное. Невозможны компромиссы, когда я пишу хоть как то. То, что я пишу, должно быть чистым и самодостаточным. Такой текст необязательно идеален, но читая его, сразу понимаю, что он закончен. Он такой, каким и должен обязательно быть, а я наконец смог произнести то, что действительно хотел.

Иногда все пишется ради одной лишь фразы. Она возникает неожиданно, целая и совершенная. Такая нарядная и хорошая, что ее хочется сразу же зафиксировать. Она уже зажглась в голове и прожигает ее, стремясь увидеть свет. Тремор рук и пересохший рот. Невероятный импульс, который не сдержать. Паника от того, что я ее еще не записал. А вдруг забуду? А вдруг она утратит свою значимость? Поиск карандаша или гаджета. Листа бумаги. Или на грязном окне пальцем написать. Тоже возможно. Но скорее, скорее дать ей родиться.

Часто к ней подводят другие фразы. Или она воцаряется над текстом, своим бытием позволяя ему быть. В таких случаях все другие слова не значимы сами по себе. Они лишь служат той самой фразе. Украшают ее и позволяют расцвести, подчеркивая всю ее полноту. Реже она остается одинокой, нестерпимо самодостаточной, совершенной фразой. Тогда сижу долго и думаю. Потом понимаю: текст вышел коротким, но прибавить к нему нечего, как бы я ни пытался. Даже одного слова достаточно, если в нем выражено все, что должно быть выражено. Вот пример: "Иногда все пишется ради одной лишь фразы", - это такая фраза. Она возникла в три часа дня на платформе Площадь Мужества и стала требовать что бы ее вынесли в свет. Я подчинился.

Так о чем писать? Как писать? Писать ли про закаты и рассветы? Но они удивительны и без моего рассказа. И о своих пронзительных откровениях я тоже не хочу писать. Это лишь мое знание и я не понимаю зачем оно кому-то еще. А имею ли я право записывать истории других я не понимаю. Может говорить о себе, о своем прошлом? Но что в моем прошлом достойно рассказа никак не выбрать...

Забавно, но сейчас я уткнулся в то, что текст ушел от меня. Я потерял ощущение его и не знаю чем закончить. Может быть, это и есть идеальный конец? Текст о сложности письма, который обрывается от недостатка слов...

(64)

С чего-то необходимо начинать.

Представьте. Вы в белой комнате.

Пустой комнате.

В которой ничего

нет

Пустота. Белизна.

Нет дверей. Нет окон.

свет

Вы одни в этой комнате.

Эта комната - реальность.

А реальность можно менять.

Закройте глаза что бы начать.

(66)

Выйти из Белой комнаты.
Белая комната олицетворяет пустоту.
Отсутствие.
Только постепеннно раскрашивая и заполняя ее можно изменить мир и себя.
Найти выход.
Найти метод для перемен.
Расширить Белую комнату и поместить в нее все, что пожелаешь.
Это работа.
Белая комната это репрезентация потенциала.
Ничто может стать всем.
Пустота может заполниться.
А Белая комната может стать чем-то иным.
Не стоит бояться или тяготиться Белок комнаты.
Она это приглашение к тому, что будет.
Это возможность, а не тягость.
Это будущее, а не настоящее.
Осознай себя в белой комнате.
Осознай то, что ты можешь сделать с ней.

(2)

-Интересно ли общаться с умными людьми? - спрашивала первая, хотя слова тонули в гуле голосов.

-Лучше с мудрыми, - отвечала ей другая, пьяно качая головой.

А третья смеялась:

- Я вот не умная, но мудрая, житейски мудрая.

На холодной лестнице курили они, три женщины. Три среди множества других женщин и мужчин. Мудрые и умные в ощущении собственной реальности.

(86)

Бродяга сидел в углу, откинувшись на спинку стула, покачивая ногой. Дыра в подошве его грязных сапог с философическим скепсисом уставилась на мир грязным носком.

"Самое главное, все будет хорошо" - руки бродяги ползали в карманах мятого серого пальто, пытаясь нащупать сигарету - "Ты, сынок, этого, конечно, не понимаешь. Тебе кажется, что ты чего-то добился, что у тебя что-то там есть. Но этого тебе мало. Надо это удержать и получить больше. Тебе нужны причины что бы жить. Доказательства."

Сигарета была наконец-то найдена и отправлена в уголок рта. Недельная щетина сомкнулась вокруг нее. Теперь предстояло найти спички.

"Знаешь, иногда ты все теряешь. Вещи и чувства. И бывает, даже смысл" - спички были найдены — "Черт, можно даже себя потерять! Но знаешь что? Если потерял одно, значит можно найти что-то другое. Место-то освободилось. Такая вот арифметика. Ты, малыш, главное не раскисай. Мы все тут слегка безумны. А что безумным до печалей."

Бродяга глубокомысленно затянулся, откинулся на спинке стула и выпустил струю дыма в потолок. Клубы рассеивались в медленном танце.

"Я то вот чего только не лишался в жизни. И денег, и дома, и коллекции комиксов "Шаркмэн". А там был ценный выпуск за апрель 56-ого года, между прочим. А любовь я терял сколько раз. Последняя из них так вообще смылась с бутылкой "Удачи Микки", которую я только-только купил. Что б ее... Однажды я лишился разума, а в другой раз гордости. Друзья тоже пропадали. Кого я обидел, а кто меня."

Замолчал. Снова затянулся. Потом отбросил недокуренную сигарету. Она упала рядом с пустой бутылкой виски. Пара сироток - окурок и распитая склянка - что может быть милей и печальней. Бродяга ухмыльнулся и почесал бок.

"Надежду и веру я потерял в тот раз, когда в Лос Альбос пятеро мексиканцев зажали меня на задворках притона, где я отвисал. Не помню почему. Вернее не знаю. Не секу в мексиканском. Но они собрались меня убить. Били меня долго, а потом один поднес к лицу моему стекло от разбитой бутылки и что-то прошипел. Я взмолился тогда Святому Франциску. Святой мне не ответил. Зато из окна напротив высунулся мужик и освятил сию паству выстрелом из дробовика. Как потом выяснилось, он думал что под окном собачья свадьба. А звали его Фрэнк и он скрывался от Интерпола. Бывает же такое."

Кто-то за дверью хохотнул, словно в ответ на историю. Затопали тяжелые ботинки, хлопнула дверь и в помещение вошел бородатый толстяк. Он направился прямиком к барной стойке. Бродяга проводил его завистливым взглядом - толстяку явно было на что выпить.

"Так вот, к чему это я? Запомни, как бы сейчас паршиво не было, все в итоге будет хорошо. В мире столько всего. И если одна дверь закрылась, откроется сотня других. Это ли не человеческая жизнь? Из одной двери в другую ходить... Главное не грузись, и смотри по сторонам. Будешь смотреть, увидишь все, что стоит увидеть. Вот чего я не люблю, так это слепых, кто в свое горе закутался. Все будет хорошо... Так или иначе..."

Он поднял взгляд, впервые посмотрев в лицо собеседнику.

"А если выпить купишь, все будет просто замечательно!"

(84) ЧЕЛОВЕК ИЗ ШУШАР

Он попросил закурить. Человек на перекрестке, с большой спортивной сумкой и лицом покрытым свежими шрамами. Как я узнал позже, в сумке была еда и алкоголь.

По человеку было видно, что ему пришлось нелегко. Потрепанный. Но вполне бодрый. Я остановился и достал сигареты. Угостил.

"Слушай, братан, помоги. Вызови такси до Шушар".

Соглашаюсь. Почему бы и нет. Что не помочь? Но предупреждаю, что оплачивать не буду. Только вызову, дальше он сам.

"С деньгами все норм. Вызови просто. Мобила разряжена. Только из ментуры выпустили".

Пока мы ждем такси и курим, я все узнаю про его жизнь.

Подрался с таджиками. Это они ему лицо порезали. Попал на пятнадцать суток. Вместе с теми же таджиками. Там подружились. Теперь его выпустили. Едет домой. У него умер отец недавно. Горевал. Поэтому пил. Поэтому дрался.

Спросил как меня зовут. Я ответил. Спросил кто я по гороскопу. Я ответил.

Выясняется, что его дочь так же зовут. Ну, со скидкой на женское имя. И того же знака зодиака, что и я. Он ее, по его определению, "сделал" с женой на курорте, под пальмой. Теперь жена бывшая. Она старше его на десять лет. Она работает в магазине. Он ее любит. Но они развелись. Теперь он один. И отец умер. А он горевал и попал в ментуру.

Теперь едет домой. В Шушары.

Собирается там отпраздновать. Накупил еды и бухла. Начинает доставать из сумки и раскладывать на асфальте купленное. Так я узнаю, что у него в сумке. Колбаса. Рыбная нарезка. Хлеб. Достал банку маринованных грибов. Открывает. Начинает есть руками. Рассказывает, что когда служил в армии, ел так же. Сядет, откроет банку, ест руками. Говорит, что сейчас приедет, бухнет, отдохнет. Купил вискаря на два с половиной косаря. Литр. Достает бутылку. Открывает, пьет из горла. Мне предлагает. Я отказываюсь.

Человек счастлив. Говорит быстро, энергично. Предвкушает. Практически пританцовывает. Все его движения полны радости. Благодарит за помощь. Отвечаю мол, что не помочь?

Такси все ближе.

Затем что-то произошло. Я не совсем понял что. Видимо, он поставил бутылку неудачно и она зацепилась за его штанину. Когда он встал, бутылка опрокинулась и раскололась об асфальт. Две с половиной тысячи растекаются по пыльной мостовой.

Человек начинает кричать. Мычать. Материться. Издает больше междометий, чем слов. Приседает. Хватается руками за голову.

"Братан! Братан!"

Он хотел сегодня отпраздновать. Приехать, бухнуть, отдохнуть.

Мне жаль его. Он вызывает симпатию. Но ему не везет. Поток виски течет прочь от нас. Я говорю, что бы он отпустил это. Но он продолжает как заведенный:

"Братан! Братан!"

На другую сторону улицы приезжает такси. Бежим к нему. На бегу он продолжает издавать мат и междометия. Сажаю его.

Такси уезжает. Я отслеживаю по приложению его маршрут.

Через пятнадцать минут человек доехал домой. Но не бухнет и не отдохнет.

Крематорий - "Винные Мемуары" (1983)

"А у Тани на флэту был старинный патефон..."

...сознаюсь, 18 лет назад, когда я слушал весь этот русский рок, первый альбом Крематория вызывал у меня лишь скуку. Слишком мало угара и рока. Сейчас же, сам не знаю почему, видимо из-за "Тани", которая крутится у меня в голове вторую неделю, я включил его и что же я там обнаружил. Да, внезапно, я обнаружил там весьма неплохой образец эйсид фолка. Черт, знал бы я это слово в 2005! В общем, если отбросить элементы кухонного бардо-шансона, куда уж без него в русском роке, и песенки про бытовуху а ля "мы купили два пузыря и сняли блядищ", звучание вполне аутентичное. Что вполне приятно. Подвально-домашний характер звучания самопальной записи только добавляет атмосферы и, может необоснованно, но все же, наводит на мысли об "The Skygreen Leopards" и "The Rabbit's Hat". Ладно, тут я сильно загнул. Просто захотел ввернуть эти два названия, что б вы поискали их - огонь. Впрочем, к "Мемуарам". Здесь юношеская романтичность и маргинальность Григоряна и Ко смешивается с расхлябанным акустическим бренчанием на гитарах, ненавязчивой ритм-секцией и musique concrète, заполняющей пространство между треками. Мрачный юмор, будни потерянной молодежи, нигилизм, попойки, блядство, прожигание жизни и немного белой горячки. Все, как мы любим. А в целом, достаточно интересный эскиз потерянной жизни, заплутавшей где-то между прокуренных коммуналок и грязных вино-водочных лабазов, нанесенный на этикетку портвейна...

"...жаль, что она умерла"

...сегодня сны были связаны с ожиданием неизбежного. В первом сне я вроде бы продал душу дьяволу. И теперь наступало время, когда мне придется ее отдать. У меня оставался один день и я ходил испуганный. Для того, что бы отдать душу мне нужно было зайти в какой-то бревенчатый дом и там лечь спать. Тогда дьявол придет и заберет мою душу. Я же пока бродил по какому-то парку и думал как бы оттянуть этом момент. Или вообще сбежать. Но я знал, что не получится.

Затем приснилось, что я должен ехать куда-то очень далеко, на какую-то турбазу, в лес, где будет проходить турнир боевых искусств. Там меня должен был ждать мой научный руководитель, который все это организовал. А мой друг Миша уже был там и готовился к участию. Ехать туда надо было несколько дней. И я должен был выехать вечером что бы успеть. Но я не хотел туда ехать. Я знал, что мне на турнире ничего не светит. Я слишком слабый. А последний противник настолько сильный, что он меня просто отметелит в мясо, или вообще убьет. Я просто физически ощущал его удары и хруст моих ломающихся кости. Я думал, зачем оно мне нужно. Есть еще пара дней и я технически могу подкачаться, но настолько быстро тренировка не происходит. Я подумал о том, что возможно не стоит ехать. Позвоню руководителю и скажу, что опоздал на электричку. Или вообще не буду звонить. Просто не поеду. Было страшно. Более того, я ощущал свою обреченность, если поеду туда. К тому же, можно поехать на другую турнирную сессию, через пару дней. Если не явлюсь на эту, то можно будет участвовать во второй. В то же время я ощущал укоры совести, так как знал, что должен ехать и меня ждут, расценят мою неявку как предательство. Еще я думал, что скорее всего просто не доберусь до финального босса. Поэтому можно не переживать, что меня изобьют до смерти. Сойду где-нибудь в начале.

В итоге, решил не ехать. Но внезапно меня подняла в воздух какая-то непреодолимая сила. Она потащила меня по небу туда, где проходит турнир. Все решили за меня. Я долетел до площади, где все будет происходить. Увидел руководителя и бойцов. Вообще, все выглядело как Мортал Комбат. Даже финальный босс был Шао Каном. Он ходил по подиуму и приветливо со всеми общался. Перед подиумом стояли ровным строем участники. Они все были прямо персонажами Мортал Комбата. Я парил над площадью, потом стал спускаться все ниже и ниже, пока наконец полностью не спустился и не встал среди участников. Придется участвовать. Тут я внезапно увидел бильярдный стол и понял, что турнир будет заключаться не в драках, а в игре в бильярд...

(55) СПОРЫ В ТРАМВАЕ

В грохочущем трамвае №25 ехала группа бабушек в серых шерстяных платках, столь же серых тулупах и валенках. Все как одна старые своими морщинистыми спокойными лицами. Они ехали в никуда и безучастно смотрели в окно, на проносящиеся мимо ряды панельных домов и грязный снег. Была зима. В трамвае №25 стоял жуткий холод и рты бабушек синхронно выдыхали облака пара.

На остановке в трамвай вошла женщина. Неопределенный возраст, тусклый взгляд, большая холщовая сумка. Женщина убитая жизнью и ее обстоятельствами оглядела пассажиров: бабушек, меня, моего деда, моего друга. Судорожно вздохнув она полезла в свою сумку и вытащила разноцветные квадраты:

-Компакт диски, компакт диски, свежие переиздания вокально-индустриальных ансамблей "Der Blutharsch" и "Laibach", - усталым голосом она выкрикивала заученные, надоевшие фразы. - Культовые альбомы и свежие записи, прямиком с завода-производителя. Компакт диски, компакт диски...

Бабушки заинтересованно заерзали, закрутили головами. Пошел старушечий шепоток, похожий на шелестение прелых листьев в октябре. Потом он смолк и одна из бабушек, крупней и смелей других, встала и неожиданно громогласно, с возмущением, заявила женщине:

- Так "Laibach" же, - фашисты!

Женщина замолкла. Скрип трамвая в пропитанной возмущением тишине.

- По-до-жди-кааааааа, - над моим ухом закипел голос моего деда. - По-до-ждииииииии...

Бабушки, женщина с дисками обернулись на моего вздымающегося, разгневанного деда. Ткнув своим длинным пальцем в смелую бабушку он крикнул:

- Какие же они фашисты, если у них на рукавах зачеркнутая свастика?

Все в вагоне, в том числе и я с другом, внимательно уставились на него. Я не ожидал от деда этого, всегда думал, что он безразличен к музыке и политике.

- И, вообще, им памятную звезду заложили в Москве. В честь первого концерта в России. Еще в начале девяностых. Закладывают фашистам звезды в Москве? Ну?

Дед сел, продолжая раздраженно бормотать себе поднос. Кажется, он сам был смущен своей тирадой, и, что б скрыть смущение, уткнулся в окно, где проплывала неоновая вывеска ночного клуба.

Бабушки вновь зашептались, перерабатывая полученную информацию. Она перекатывалась меж ними, изучалась со всех сторон, подвергалась строгому анализу. Наконец, над стайкой вновь поднялась все та же бабушка и теперь вполне миролюбиво сказала:

- Ой, дай альбомчик, дорогая. Внукам куплю. Пусть послушают и станут патриотами.

Вслед за ней к кошелькам потянулись и другие.

Я тоже заинтересовался товаром. Спросил, кивнув на приглянувшийся мне альбом "Der Blutharsch":

- Сколько стоит?

- Тысяча пятьсот.

- А не дорого?

- Какое дорого? Дешево!

- По мне так дорого.

- Ну, скажешь тоже!

- А чему тут столько стоить?

- Как это чему?

- Да совсем нечему.

- Ну, смотри. Свежее переиздание, два CD, DVD, два толстых буклета на лакированной бумаге. И за это все всего тысяча пятьсот.

- По мне, так пятьсот хватит.

- Ну даешь! За такое издание и пятьсот всего? Шутишь?

- Явная паленка же!

- Да какая паленка! Фирменный диск! На печать то посмотри!

- Качество какое-то паршивое.

- Ничего подобного!

- И бумага дешевая.

- Первоклассная бумага.

- Логотипа лейбла нет.

- Да вот же он.

- И каталогизационного номера не видно.

- Сбоку посмотри.

- Ну, максимум семьсот.

- Тысяча пятьсот. И это еще скажи спасибо, что без наценки.

- Стопроцентная польская подделка!

- Австрийский оригинал!

Этот торг мог продолжаться еще долго, но вмешался мой друг. Он просто молча протянул деньги, тысячу пятьсот рублей, забрал диск и вручил его мне. Женщина, явно довольная тем, что все же смогла сбагрить сомнительный экземпляр, на следующей остановке покинула трамвай так же устало как и появилась в нем. За ней, пряча покупки в сумки и карманы тулупов, вышли и бабушки. Все они растаяли в сгущающихся сумерках.

- Зачем же? - недоуменно спросил я друга. - На эти деньги ты мог семью день кормить.

Друг устало улыбнулся и ответил:

- Забей. Это же "Der Blutharsch"!

Melancholia (2008) dir. Lav Diaz

..ну что, сказать. Я раньше считал что есть лишь два воистину эпических фильма - "Властелин Колец" и "Жанна Дильман, Набережная Коммерции, 23, Брюссель 1080". А вот теперь посмотрел "Меланхолию" Лаврентия Диаса. 7,5 часов медленного, наблюдательного черно-белого кино, сочащегося безрадостной экзистенцией Филиппин. Сюжет начинается на втором часу. Эпик.

Я не знаю, что написать про фильм. Несмотря на хронометраж, просто теряешься в его повествовательном лимбе. Раз, и двухчасовая история проститутки, сутенера и монахини промелькнула. Два, и долгие заметки о существовании филлипинской интеллигенции завершились. Три, и несколько часов наблюдения за прячущимися в дожде революционерах подошли к концу. Время играет странную шутку, отступая и истончаясь в нищих деревушках, опрятных кафе, крохотных комнатах, непроходимых джунглях. Зато пространство в фильме разворачивается, и вроде бы видим мы не так уж много мест, но они это все, что реально существует, пока длится фильм.

В целом, повествование простое, сюжет незамысловатый. Главная же суть скрывается в деталях. Этот фильм надо не смотреть, а наблюдать. За всеми неуловимыми элементами и тончайшими событиями попавшими в кадр. Киноживопись. И в конце остаться с вопросом «Почему так много безумия и грусти в этом мире?»...