Это бренд не про будущее, а про российскую действительность. Как Филипп Киркоров: да, его знают все — и хипстер, и ученый. Но вопрос в том, нравится ли он и тому, и другому.

https://thebell.io/konets-epohi-mail-ru-ubijtsa-ethereum-v-russkih-norm-i-sekrety-ipo-cian

Героиня романа Нины Лакур «Замри» переживает смерть лучшей подруги, вскрывшей вены в ванне и оставившей ей свой дневник. Чтение его для Кейтлин становится способом проститься с Ингрид, а также возможностью осознать, что она не понимала подругу, не видела, что у нее депрессия, не знала ее так хорошо, как думала. Параллельно с этим Кейтлин пытается найти себя, определиться с тем, чем она хочет заниматься в будущем, разобраться в отношениях с родителями и сверстниками, с влюбленным в нее парнем и новой подругой, с любимой учительницей и призраками Ингрид. Стандартная история в жанре «Почти 17», только с акцентом на принятие утраты и ответами на мучившие всех, кому пришлось столкнуться с ней, вопросы. Нет, ты не одна страдаешь из-за того, что ее больше нет. Нет, ты не одна когда-либо теряла близкого человека. Нет, ты не одна не знаешь, что будет завтра. Нет, ты не одна. В очередной раз жаль, что на русском языке для подростков так почти не пишут, поэтому приходится печатать телефоны доверия в переводных изданиях.

Мы переходим к Мэрилин Бриджес. Мисс Дилейни, стоя у своего стола, озвучивает то, что мы видим и сами:

— Перед нами городской пейзаж. Обратите внимание, что солнце — самое яркое пятно композиционного центра. Окружающие здания находятся в тени.

Она показывает еще несколько фотографий и говорит:

— А теперь я покажу некоторые работы моих учеников прошлых лет.

Она садится и открывает на компьютере новый файл. Знаю, это глупо, но я надеюсь, что среди работ, которые она покажет, будет моя. Конечно, ей не понравился мой снимок Окленда, но в прошлом году я сделала много очень неплохих, на мой взгляд, фотографий. Я сфотографировала мост Золотые Ворота, стоя прямо под ним. Вышло здорово, потому что его снимали миллион раз, но я никогда не видела фотографии с такого ракурса. Я представляю это фото во всю стену. В голове звучит голос мисс Дилейни: Прекрасная работа, Кейтлин. Я слышу эти слова так четко, буквально каждый слог.

На экране появляется фотография с подъемными кранами в открытом поле.

— Посмотрите, какая удачная геометрия.

Щелк. Песок, волны и Алькатрас вдалеке. Щелк. Скала необычной формы. Щелк. Усеянный мелкими цветочками холм и чистое голубое небо.

Я моргаю. Я никогда еще не видела холм Ингрид в таком масштабе. Цветы кажутся объемными. Я могу различить каждую травинку. Мне хочется закрыть глаза и перенестись туда, в то место, в тот день. Я вспоминаю холодную землю под моими босыми ногами. Вспоминаю фиолетовый шарф, повязанный вокруг шеи Ингрид.

Мисс Дилейни щелкает дальше, и холм сменяется следующим пейзажем, но я не вижу его. Я вижу прямо перед собой глаза Ингрид — пронзительно-голубые, какими я видела их через объектив камеры.

Щелк.

Пальцы Ингрид в серебряных кольцах.

Щелк.

Ее аккуратный почерк.

— Видите, как интересно используется негативное пространство?

Щелк.

Огромные красные солнечные очки, закрывающие половину ее лица.

Щелк.

Бело-розовые шрамы на ее животе.

— Обратите внимание на контраст.

Щелк.

Глубокий кровоточащий порез на ее руке.

Щелк.

Ее пустые глаза.

Щелк.

Слово «уродина», вырезанное на ее бедре.

Щелк.

— Деревья на этом изображении расфокусированы. А тень, напротив, подчеркнута.

Вспыхивает свет.

Ингрид пропадает.

Я хочу кричать, хочу что-нибудь ударить. Я сжимаю край стола так сильно, что кость в руке, кажется, вот-вот треснет. Мисс Дилейни выходит в центр кабинета. На ней дорогие брюки в узкую полоску и выглаженная рубашка. Ее волосы уложены безупречно; ее кожа безупречна; ее очки в красной оправе сидят безупречно. Она подходит к доске и начинает что-то писать, но я ее прерываю.

— Кхм... — начинаю я громким, неровным голосом. Я не знаю, что хочу сказать, но я должна сказать хоть что-нибудь. У меня в глазах туман. — У вас есть разрешение на использование этих фотографий? — Я говорю слишком громко и произвожу впечатление сумасшедшей.

Мисс Дилейни перестает писать, опускает руку с мелом.

— Каких именно? — спрашивает она.

— Всех, — говорю я. — Всех снимков, сделанных учениками, которых вы даже не удосужились назвать.

Никто не смотрит в мою сторону. Впервые на моей памяти мисс Дилейни теряется с ответом. У меня уже сводит ладонь, но я не могу прекратить стискивать стол. Несколько девчонок нервно хихикают, и тогда мисс Дилейни улыбается. Ее ясные глаза обводят кабинет.

— Кейтлин подняла очень интересный вопрос. В будущем я постараюсь спрашивать у учеников разрешение на использование их работ в качестве примера.

Она отворачивается к доске и продолжает писать.

Советская психоделия — иллюстрация с обложки книги «Я иду по лесу».

Хлатин, Сергей Андреевич. Я иду по лесу [Текст]. — Москва : Лесная пром-сть, 1973.

Страница книги на сайте ОРПК

Дарлинг, какой ты разный.

Даже Ельцин под влиянием Немцова пересел на старый «членовоз» ЗИЛ. Правда, хватило его ненадолго, и он вернулся обратно к своему «Мерседесу». Для системы Немцов был таким же неудобным чиновником, каким сейчас мог бы быть Алексей Навальный, если бы занял госдолжность.

https://www.forbes.ru/society/443179-bitva-terminatorov-kak-ssora-oligarhov-povliala-na-vybor-preemnika-el-cina

Ок, при всем уважении к Илье Жегулеву книга, судя уже по главе в Forbes, явно скучнее книги Михаила Зыгаря «Все свободны», с которой все ее неизбежно будут сравнивать, по одной простой причине: он просто ужасно скучно пишет.

Снобство тех, кто хейтит фильм «Ширли-Мырли», расстраивает, но сейчас не об этом: я только что узнал из комментариев, что Митя Алешковский — сын Тамары Эйдельман! Какая маленькая Москва)

https://news.1rj.ru/str/kashinguru/51908

Красноярск, любимый город правой половины карты, не смогу подсчитать, сколько раз был в нем за 14 лет, но каждый раз как первый, так сильно я его люблю.

Первый приезд (с выездом на «Саянское кольцо») приключился в июле 2007 года — посвятил ему огромный пост в жежешечке. В сентябре 2007-го приезжал снова, на свадьбу друзей. В 2008-м доехал на машине и смотрел в «Геваре» матч Россия-Голландия, тот самый. Потом с Ритой в 2009 году еще ездили, написал тогда одно из лучших своих стихотворений. С 2012 года ездил каждую осень, кроме прошлой, на КРЯКК, в 2014-м в моей жизни возник славный Канск, куда и откуда можно и нужно добираться через Красноярск, несколько раз заявлялся на красноярский «Открой рот!» легионером, а летом 2014-го вообще жил в Красноярском крае с участниками пресс-тура #енисейрф целую неделю, и еще долго не было в жизни недели счастливей.

Ночь на поезде или полтора часа на самолете, и я ощущаю себя счастливым новосибирцем — в Красноярске. Приехал утром на три дня впервые с позапрошлого марта, ура.

«У тебя был файл. Ты должен был его где-то сохранить. Ты должен был знать, где ты его сохранил. Функции поиска не было. Теперь нет концепции, что файл где-то „живёт“. Они [студенты] просто ищут его через строку поиска».

https://tjournal.ru/internet/443115-prepodavateli-v-vuzah-ssha-zhaluyutsya-studenty-ne-umeyut-polzovatsya-sistemoy-papok-i-skidyvayut-vse-fayly-v-odno-mesto

Ужасно интересно, на самом деле, что они отличаются от нас и в этом. И странно: ведь раскладывать всё по папкам, чёрт побери, ужасно удобно!

Фантастический мурал из Солнечнодольска. Читаешь статью о том, «как уличные художники сделали из моногорода галерею под открытым небом», и думаешь: ну ничего себе, круто-то как, что городские власти согласились на этот эксперимент. А потом в статье появляется Сергей Владиленович Кириенко, и сразу всё становится понятно, и тому, что организовано всё это «Россией — страной возможностей», уже даже не удивляешься. Отлично, конечно, что такие фестивали в моногородах проходят, потому что где же, как не в моногородах, такое устраивать. Только есть вот, с другой стороны, Гриша Шаров из Братска, который в этом году второй международный фестиваль практически в одного и без государственных денег (я надеюсь) сделал, и за него больше как-то радуешься, честно говоря.

У автора «Назови меня своим именем» шестую уже книжку перевели (надеюсь, он сам об этом знает), а я-то четвертую с пятой еще не осилил. Лежат вон, обе толстые, ждут своего часа. «Гарвардская площадь» — потоньше, 288 стр., за день при желании можно прочесть. Во всех предыдущих романах Асимана, которые я читал, так или иначе была гей-тема, и от гарвардской дружбы еврея из Египта с арабом из Туниса ты невольно ждешь того же, но в этот раз никаких персиков, а только мужская дружба, пусть и необычная. Очевидно, что главный герой — альтер эго Андре Асимана, и вся книжка пропитана его ностальгией по беззаботной молодости, по временам-когда-было-лучше. Ностальгическое настроение, которое писателю удается как никому, усложняется другой личной темой — ассимиляции иммигранта в Новом Свете. У этой темы также возрастной аспект: чем моложе мигрант, тем и страшнее, и проще ему встраиваться в новую жизнь. Или я опять думаю о своем — что куда-то перебираться до 30 реальнее, чем в почти 40.

— Ты плачешь, — произнес я в конце концов, не в силах делать вид, что не замечаю.

— Вот и нет, — ответила она, опустила глаза в стол и закрыла их внутренней стороной ладоней, будто массируя после долгого чтения. А потом и снова со слезами: — Ты не поймешь. Дай платок.

Я вытащил платок из левого кармана. Не спросил, из-за чего она заплакала, но внезапно меня обуяли неуверенность и смятение, как будто грудь сдавило со страшной силой, для которой нет названия, — и не выгонишь. Часть моей души трепетно просила, чтобы Калаж не появлялся подольше и не прервал нашей интерлюдии, другая мечтала, чтобы он поскорее меня из нее вызволил. Я уставился ей в глаза, она уставилась на меня, в смысле: «Вот видишь? Теперь ты понял?» Я внезапно осознал, что щеки у меня влажные, что я тоже, сам того не заметив, ударился в слезы.

— Я не понимаю, что это с нами. А ты? — Я качнул головой.

— Просто поддержи меня за руку, — предложил я, и она резко выбросила ладонь мне навстречу через стол.

Я предложил съесть чего-нибудь легкого. Но есть нам обоим не хотелось.

— Проводишь меня домой?

— Конечно, — согласился я.

— У тебя все книги, какие нужны, при себе?

— Почти все, — подтвердил я. — А что?

— Потому что ты сегодня будешь спать со мной.

На улице, в узком переулке между Брэттл и Маунт-Оберн, мы поцеловались.

Она жила рядом с Флэг-стрит, возле реки. За ужином — рис с пряным мясом, который мы запивали вином, — мы сидели, поджав под себя ноги, на ковре и говорили о том, что с нами случилось в кафе «Алжир».

— Я не показалась тебе навязчивой?

— Вовсе нет, — ответил я.

— Слишком прямолинейной?

— Меня просто пленил твой шаг. — Я поцеловал ее снова.

Я никогда еще так откровенно не говорил с женщиной об ухаживаниях в процессе собственно ухаживаний. Мы обсуждали Феллини, Ренуара, Висконти. Она сказала, что отказывается покупать телевизор. Через несколько дней я таки заставил ее его купить. Каждый вечер мы пили чай. Потом вино. Потом ели ее пряное мясо с рисом и овощным фаршем. Говорили о моем любимом режиссере, Ромере, моей любимой певице, Каллас. Говорили о великих поэтах. И о не столь великих поэтах. Я радовался, что отцепился от Калажа. Поднимали вопрос о том, чтобы съехаться, шли дни, речь зашла о долгосрочных отношениях. Можно часть года жить в Париже, сказала она, а когда я сдам экзамен, где же, как не в Париже, писать диссертацию по «Принцессе Клевской» — она же будет учиться в Институте арабского мира. Но сначала нужно сходить на ретроспективу Куросавы, который начинается через неделю. Когда я засомневался насчет ретроспективы, сославшись на то, сколько должен прочитать до середины января, на скорую встречу с Ллойд-Гревилем по поводу всего Чосера, она ответила, что нужно просто найти на это время здесь и сейчас. Мне в ней очень это нравилось. Наша проблема, добавил она, не Чосер, а то, как покурить по ходу этих длинных фильмов без перерывов. Все просто. Будем выходить из зала по очереди, а потом пересказывать друг другу пропущенные куски. Дурацкая мысль. Будем выходить вместе, быстренько курить, нестись обратно. Вуаля! Что ты там такое важное пропустишь за две минуты по ходу фильма в два с лишним часа? А что, если нам обоим просто бросить курить, предложил я. Отличная мысль. Когда? Не сегодня. Завтра. «Боже, дай мне жизнь без табака, только не сейчас». Мы оба рассмеялись над переиначенной цитатой из Блаженного Августина: «Боже, дай мне целомудрие, только не сейчас». Все было будто в раю. Однажды ночью в приливе нежности она повернулась ко мне и сказала: «Если бы ты попросил, я отдала бы тебе свои глаза». Она произнесла это по-французски, но говорила на архаичном языке утраченных миров. И это было будто в раю.