Пока собирался написать про мартовский альбом Муджуса, расслушанный мною только в конце лета, уже вышел сиквел с ремиксами и каверами. Там всего два кавера, от Sirotkin и КДИМБ, но главное, они, как и бывает с хорошими каверами, подтверждают, что у Муджуса отличные песни. Выпущенный в 2011-м Downshifting все еще звучит свежо и актуально. На втором «песенном» альбоме (а выходят они раз в пять лет) цепляющих меня песен почти не было (фит с Земфирой не в счет), а вот Melanсholium бьет куда надо и не отпускает. Десять лет назад Муджус выпустил идеальный саундтрек для своего времени — гнев, неизбежность, электричество, юность. Если вспоминать то время по этим песням, кажется, что оно было в сущности неплохим. На пластинке 2021 года немало маркеров, с которыми он будет ассоциироваться потом — «Персональный ад каждому из нас», «Мне бы просто уснуть, а не это вот всё», «Двадцать лет подряд будущего нет». По текстам, мелодиям, манере исполнения, по вайбу, прости господи, это реально альбом года: 2021-й звучит вот так.

В отпуске ничто не отвлекает от самокопания. Например, я считал себя эрудированным, а из статьи в РБК узнал, что я, скорее, гелертер (и слово-то какое, ох). А перед поездкой в Красноярск и, собственно, во время нее понял, что не могу называть себя экспертом ни в чем вообще. Ключевое слово — «называть»: рассказывать, что я умею что-то этакое, мне не нравится, потому что сам в этом начинаю сомневаться. Я точно это умею? Не в смысле «лучше многих», а вообще, в принципе. Быть спикером про пиар или медиа — испытание, на красноярском фестивале я волновался словно на зачете. При этом в этот же день и там же вел «Разберем на атомы» и прекрасно себя чувствовал. Давать слово другим, сводить вместе людей, оставаясь при этом незаметным, пусть даже и важным элементом — это я, кажется, могу. А представлять себя как эксперта в чем-либо — по возможности избегайте, как говорится. Решил тут, что мне надо бы актуализировать резюме, которое семь лет не обновлялось; открыл и сразу в ужасе закрыл, представив, что придется про себя писать что-то продающее. Это даже не синдром самозванца уже, а просто глобальный кризис. Мне и о нем-то рассказывать стыдно: увидят нытье или, что несправедливее, кокетство.

С «Опасными советскими вещами» у меня сходу не сложилось: первая глава, разъясняющая, что же такое городские легенды, усыпила умными словами, и понадобилось 1,5 года, чтобы я взял книжку снова и (быстро) прочитал остальное. О самих легендах (с комментариями социологов) читать, конечно, интереснее. Опарыши на дне бочки кваса, ядовитая жвачка из рук иностранца, нацисты-мыловары, евреи-аптекари — авторы перечисляют случаи коллективной апофении, при которой люди склонны видеть знаки там, где их точно нет, и выдумывать свои объяснения пугающим их штукам. Я тоже слышал про крыс в колбасе и спидозные иголки в метро, но не знал, например, как один негр мыл свой член в стакане на автомате с газировкой. Когда и из-за чего возникали слухи об «опасных вещах», полезно знать в том числе потому, что они продолжают появляться и сейчас (привет от распятого мальчика из Славянска). Если вы считаете, что невозможно всерьез верить в такие штуки и не существует таких людей, у нас для вас плохие новости: их больше, чем вам кажется.

Зачем организаторам провластных митингов делать псевдорукописные плакаты? Ответ очевиден. Такие плакаты имитируют «низовую» инициативу, так называемый «голос народа». Цель их понятна — показать журналистам, что российский народ одобряет политические решения элиты (в случае митингов 18 марта 2015 года — присоединение Крыма).

Термином grassroots (буквально «корни травы») маркетологи, политологи, социологи и антропологи называют низовые инициативы, которые зарождаются спонтанно и развиваются усилиями активистов, а не государственных или коммерческих институтов. Высказывание от лица grassroots воспринимается как выражение независимого мнения «простых» людей, финансово не заинтересованных в продвижении того или иного продукта или политической повестки. Именно поэтому такие высказывания могут использоваться «большими» игроками — институтами и организациями, кровно заинтересованными в продвижении своих продуктов или политических программ. Имитируя «голос народа», корпорация может сделать прекрасную рекламу своему товару (или, наоборот, отвратить целевую аудиторию от продукции конкурентов), а политик — набрать больше голосов на выборах. Имитация низовых инициатив (которая осуществляется, как правило, через распространение текстов от лица рядовых потребителей или избирателей) называется неблагозвучным для русского уха словом astroturfing. Сам термин образован от названия американского бренда, производящего искусственный дерн для газонов Astro Turf.

Распространение «псевдонародных» текстов позволяет подтолкнуть людей к тому или иному выбору, избегая прямых предписаний «сверху», мало того — астротурфинг становится еще более эффективным в условиях, когда официальные предписания были сделаны на чужом для «низовой» аудитории языке и поэтому плохо воспринимаются. Как мы покажем дальше, советская агитлегенда вполне успешно имитировала структуру фольклорного текста и заполняла собой каналы неформальной коммуникации.

Если астротурфинг в коммерческой сфере применяется для получения выгоды, то политический и социальный астротурфинг используется в случаях, когда «народ» надо в чем-то убедить, а не запрещать и не агитировать напрямую. Так, во второй половине 1920-х годов в Советской России была развернута большая работа с населением по разъяснению необходимости вакцинации. Педагоги попытались убедить крестьян с помощью игры. Для этого они использовали игру в пятнашки, которая в оригинале изображала сценарий заражения оспой (об этом также см. с. 212). Тот, кого водящий осалил, оказывался «зараженным». В интерпретации советских педагогов народная игра, которая должна быть заново распространена в деревне, выглядела ровно наоборот: «водящий-врач ловит деревенских школьников, чтобы привить им оспу. Пойманные помогают водящему ловить остальных, непривитых. Таким образом <...> водящий заражает здоровьем». Такой педагогический проект — порождение популярной в эти годы идеи, что воздействовать на необразованные массы надо с помощью того языка, который они понимают и от лица «представителей народа». Поэтому в середине 1920-х стали появляться идеологически выверенные сборники частушек, которые надо было распространять среди политически незрелого населения, чтобы оно пело правильные песни. Составлены эти сборники были, что характерно, из частушек аутентичных, аккуратно собранных исследователями, но потом измененных для воспитательных целей. Более того, поэтом Родионом Акульшиным в 1924 году был напечатан (и предложен для распространения) якобы «подлинный новый народный заговор», в котором магическое воздействие осуществлялось через «заклятие Лениным и Троцким».

5 ноября 1956 года считается днем рождения Обского моря (так патриоты называют наше водохранилище). Я раньше не видел такой инфографики — как именно протекала Обь до её перекрытия. Впечатляюще.

https://www.facebook.com/100001562545989/posts/4765104950218209/

Четыре года назад открыл для себя Владимира Кобрина. Его называли «Хлебниковым научного кино»: новаторство в содержании и форме, сложные образы и авангардный монтаж делали эти фильмы уникальными во времена СССР, в 1990-е же это уже был практически видеоарт. Часть работ можно найти на ютубе, найдите.

Рассказавшая мне о нем Надя Бакурадзе познакомила с его учениками, и те дали добро на показ кобринских фильмов на фестивале науки КСТАТИ. Я составил очень логичную программу, от дебютного «Явления радиоактивности» (1977) до безумного «GraviDance» (его последняя картина, 1999), чтобы красиво показать эволюцию режиссера от советских телепостановок до радикальных экспериментов. На показ сам не остался, выступил в начале и побежал дальше, фестиваль же. И уже в дверях понял, что на экране «Победы» — начало «GraviDance». Я тупо забыл пронумеровать файлы, и они пошли просто по алфавиту.

«Если смотреть “Матрицу” задом наперед, это фильм о том, как Нео слезает с наркотиков и находит приличную работу». До сих пор неловко.

Господи, Бершидскому еще и Кафку дали перевести. Он так и «Мы», если не остановить, заново на русский переведет.

Автор все еще может, подобно Флоберу, сказать «Я — Эмма Бовари», но теперь для этого должны быть конкретные аргументы внутри текста.

Если ты и можешь за кого-то отвечать, то только за себя.

https://syg.ma/@maria-levunova/kak-ispolzovat-svoi-sliezy

Ужасно интересный материал про автофикшн. Даже захотел сам написать что-то такое, но я периодически такое хочу, а воз и ныне там. Тексты в этом канале — вот мой максимум.

Я была рада, когда бабушка умерла.

Сначала она начала задумываться, замолкать,
смотреть куда-то между нами,
потом каким-то последним усилием воли
возвращаться обратно.

Через месяц вдруг спросила маму:
«Что это за мальчик сидит на холодильнике?
Видишь, смеется, хорошенький такой, светловолосый.
Смотри, смотри же — спрыгнул, побежал куда-то,
куда побежал?»

Назавтра увидела деда, молодого, веселого,
наконец впервые через семнадцать лет после его смерти:
«Что за рубашка на тебе, Афанасий?
Я у тебя что-то не помню такой, я тебе такую не покупала».
Через пару дней напротив за столом
сидела ее мачеха. Бабушка толкала мою мать в бок локтем:
«Оль, ничего не пойму — что она молчит и улыбается и молчит,
молчит и улыбается. Матрена, да что с тобой?»

Через неделю людьми был полон дом.
Бабушка днем и ночью говорила только с ними, знакомыми нам,
ни разу нами не виденными, мертвыми, довольными,
рассказывающими наперебой,
какой в этом году будет урожай,
как они рады встрече,
а что это за черный котенок прячется в ванной?

При следующей нашей встрече не узнала меня,
как будто меня никогда и не было.

Перестала вставать, открывать глаза, только что-то шептала,
тихо, нехорошо так смеялась —
пустая оболочка, полная чужим духом, как дымом.
Это была не жизнь и не смерть, а что-то совсем чужое,
что-то гораздо хуже.

Потом перестала и смеяться.
Когда мы с мамой меняли простыни, пытались вдвоем ее приподнять —
измучились, крошечное тело стало втрое тяжелее,
будто уже заживо пыталось уйти в землю,
стремилось к ней.

В день похорон мама первой пришла в бабушкину квартиру,
присела на кухне.
Рассказывала, что вдруг стало тихо,
потом вдруг ни с того, ни с сего
начали трещать обои по всем комнатам,
вдруг заскрипели, приближаясь, половицы в коридоре.
Но, слава богу, тут кто-то постучался в дверь.

Целовать покойницу в лоб никто не целовал:
тело начало неожиданно чернеть и разлагаться.
Говорят, в похоронном бюро переморозили тело.
Что-то, говорят, пошло не так.

Я не хочу об этом помнить.
Я всегда думаю об этом.
Ужасно скучаю.

В итоге
смерть дает нам не меньше, чем жизнь:
законченный образ, историю,
которую нужно однажды рассказать,
чтобы не сойти с ума.

Треск обоев в пустой утренней квартире,
маленький-невидимый-смеющийся мальчик.

Екатерина Симонова

Шайа ЛаБаф хотел переспать с Тимоти Шаламе в «Назови меня своим именем», но из-за обвинений в абьюзе его не утвердили. Актеры успели даже порепетировать вместе, сообщает Джеймс Айвори в свежих мемуарах: «The reading by the two young actors had been sensational; they made a very convincing hot couple». Не получается сейчас представить кого-то вместо Арми Хаммера в роли Оливера, а также как тут не вспомнить о том, что Хаммера тоже заканселлили. Никого так и не останется, одна новая этика.

В прошлый раз Кэнери Вёрф была перекопана: вся в строительных лесах и предупреждающих знаках.
Знаков было так много, что я перестала их считывать и там, и дома
— мой русский такой же неидеальный, как и английский.
Хотя все вокруг кричало: danger, опасность!

Ещё оглушительно кричали чайки, они были такие жирные, как мои последующие намеки тебе:
в этом году скажи, что любишь меня
(что бы это на самом деле ни значило).

В этот раз Канареечная Верфь неприветливая и шумная.
С зеркала в номере слезла амальгама, с меня слезает кожа — с рук и с сердца.

С Лондон Бридж через Ноттингем я доеду до Чок Фарм Бридж — так и закончатся означаемые без означающего.
Я же кандидат наук по семиотике расставания
— расставания людей, расставания с надеждами.
Я же кандидат наук по расстоянию. Большому, очень большому расстоянию.

Рита Логинова

Когда я приезжаю к Коляну, едва ли не больше, чем сын, мне радуется его пёс Фима, помещавшийся когда-то на ладонях целиком и быстро выросший в дико красивую дворнягу. Очень меня любит, не очень понятно, за что.

У меня почти 15 лет прожил карликовый пудель — собака с оптимальными габаритами для однокомнатной квартиры. Когда Джонни стал старым и больным, пришлось усыпить, и пёс буквально умер у меня на руках. Мое первое в жизни настоящее столкновение со смертью: родственники и до этого умирали, но осознание невозвратности появилось со смертью Джонни. Я пообещал себе тогда, что другой собаки у меня не будет, чтобы снова не пришлось пережить.

А теперь смотрю на Фиму или на фотографии в инстаграме Маргариты Журавлевой и не могу перестать думать о том, что с псом класснее, чем без.

Верните мой 2007-й.

Хорошая подборка, особенно про медсестру и мальчика.

https://www.kommersant.ru/doc/5063281

Чтоб украинцы не думали, что Kit — это кот, на картинке кит.

https://news.1rj.ru/str/getkit/10

Других мыслей про издание у меня, честно говоря, пока нет.

Весной исполнилось 25 лет альбому «На перекрестках весны», первому с вокалом Роберта Ленца и лучшему в истории «Браво», по мнению меня и, уверен, многих.

Ровесники альбома, сужу по коллегам, считают эту группу динозаврами из далекого прошлого. В то же время мой 11-летний сын распевает хиты «Браво» и обожает клип «Это за окном рассвет». Не я его подсадил, но это реально уже классика, которую ценят, да, не все.

Всю музыку альбома написал Евгений Хавтан, тексты почти всех песен — лидер «Жуков» и автор «Батарейки» Валерий Жуков. «Любопытный факт», да: про йогурты-уёгурты и сникерсы-уикерсы и «Я не знаю, где еще на этом свете есть такая же весна» написал один человек. Кроме жуковских, на альбоме есть песни на стихи Ленца («Там, где сбываются сны»), Вадима «Бахыт-Компот» Степанцова («Жар-птица») и белорусского продюсера Василия Шугалея («Ветер знает»). Последний весной 2004-го был убит у себя дома в Люберцах; надрывная версия «Ветра» от «Кассиопеи» — не просто кавер, а посвящение: «С неба видно, где меня искать».

Ждал, что Individuum на КРЯКК привезет Тарантино, а они его к non/fiction готовят. Но мне другую их книгу теперь хочется — сборник статей Нелли Блай, легендарной американской репортерки конца XIX века. Вошла в историю текстом «Десять дней в сумасшедшем доме»: чтобы написать его, симулировала безумие и позволила упечь себя в лечебницу. Да, можно на Bookmate прочитать, но я бумажную хочу. Круто, что Individuum переводит и издает эти книжки.

Это довольно простое в исполнении кино, с той же концовкой его можно было снять на другие деньги, говорит один из продюсеров. Звягинцеву предлагали дать 3 млн долларов и снять «Олигарха» в Краснодарском крае. Но Звягинцев был непреклонен. Нового продюсера для фильма до сих пор нет.

https://www.bbc.com/russian/features-59255248

Эпохальный текст Олеси Герасименко, в котором, к сожалению, как верно заметил мой знакомый, главным мудаком выглядит Андрей Звягинцев, которому фонд Романа Абрамовича не дал ПОЧЕМУ-ТО на фильм про убийство олигарха 700 млн рублей.

Три года назад Томск увидел читку «Марджори Прайм» в рамках проекта ИЦАЭ Science Drama; как раз рассказывал о нем на днях в НГУ. Проект мы придумали в Новосибирске в 2016 году: это читки пьес про науку и технологии, в которых участвуют профессиональные актеры и артистичные ученые и популяризаторы науки; без пояснений не всегда понятно, кто артист, а кто ученый. Я до сих пор горжусь тем текстом — увидел фильм «Марджори Прайм» в онлайн-кинотеатре и понял, что это то, что надо. Соавторами можно называть и тех, кто переводил кино на русский, и меня, записавшего всё с экрана и добавившего в текст куски пьесы Джордана Харрисона, которых не было в сценарии Майкла Алмерейды. Новосибирская читка прошла 12 марта 2018 года в «Старом доме» в постановке Полины Кардымон (фото оттуда; моя любимая версия), потом были Канск, Томск (лучшее видео записали там), Калининград, Владимир, Димитровград и Ростов-на-Дону. «Кирилл, мы сделаем прайма, нам будет вас не хватать», — услышал я перед увольнением из ИЦАЭ. Идеальный комплимент.

Новая песня любимого «Ундервуда» с гениальной в ее простоте акцентной рифмой «Lavazza / целоваться» прекрасна не только цепким рефреном, как всегда восхитительными с точки зрения филолога строчками Ткаченко («Нас всех ожидает черная Kia», «Так далека Москва, так златоглава» etc.) и строением куплетов, но и неуловимой похожестью на песню 2005 года «На седьмом этаже за семь часов счастья». Подумав так однажды, от мысли о сходстве уже не избавиться. Решил проверить, жива ли вообще певица Лера Массква: всё у нее ок — выкладывает в инстаграме фоточки с морей и даже сингл в этом году выпустила. Вспомнил бы о ней, кабы не Владимир Борисович и «Lavazza»? Да нифига.

Кажется, что книжка могла быть и потолще: то, как представляют конец света в искусстве и культуре, — тема богатая и актуальная. Но у фантаста и профессора литературы Адама Робертса явно не было цели сделать энциклопедию апокалипсиса, «Вот и всё.» — логичная и цельная книга, ее задача — не перечислить все сценарии, а понять, для чего мы их выдумываем. «Больше всего нам не хочется, чтобы все завершилось хаосом и неизвестностью»: даже если мы не застанем армагеддон в ближайшие тысячу лет, знать наверняка, как все кончится, как-то спокойнее. Восстание машин или эпидемия зомби? Столкновение с астероидом или атака пришельцев? Люди с большей охотой обсуждают Рагнарек, чем климатические изменения, хотя вероятность вымирания из-за глобального потепления выше, и с ней мы, по крайней мере, хоть что-то можем сделать. Смерть ведь так или иначе неизбежна, за каждым придет чупакабра, и «когда» здесь важнее «как». Мир все быстрее движется в сторону кабзды, и не знаешь, что лучше — застать ее или просто однажды не проснуться.