Четыре года назад открыл для себя Владимира Кобрина. Его называли «Хлебниковым научного кино»: новаторство в содержании и форме, сложные образы и авангардный монтаж делали эти фильмы уникальными во времена СССР, в 1990-е же это уже был практически видеоарт. Часть работ можно найти на ютубе, найдите.

Рассказавшая мне о нем Надя Бакурадзе познакомила с его учениками, и те дали добро на показ кобринских фильмов на фестивале науки КСТАТИ. Я составил очень логичную программу, от дебютного «Явления радиоактивности» (1977) до безумного «GraviDance» (его последняя картина, 1999), чтобы красиво показать эволюцию режиссера от советских телепостановок до радикальных экспериментов. На показ сам не остался, выступил в начале и побежал дальше, фестиваль же. И уже в дверях понял, что на экране «Победы» — начало «GraviDance». Я тупо забыл пронумеровать файлы, и они пошли просто по алфавиту.

«Если смотреть “Матрицу” задом наперед, это фильм о том, как Нео слезает с наркотиков и находит приличную работу». До сих пор неловко.

Господи, Бершидскому еще и Кафку дали перевести. Он так и «Мы», если не остановить, заново на русский переведет.

Автор все еще может, подобно Флоберу, сказать «Я — Эмма Бовари», но теперь для этого должны быть конкретные аргументы внутри текста.

Если ты и можешь за кого-то отвечать, то только за себя.

https://syg.ma/@maria-levunova/kak-ispolzovat-svoi-sliezy

Ужасно интересный материал про автофикшн. Даже захотел сам написать что-то такое, но я периодически такое хочу, а воз и ныне там. Тексты в этом канале — вот мой максимум.

Я была рада, когда бабушка умерла.

Сначала она начала задумываться, замолкать,
смотреть куда-то между нами,
потом каким-то последним усилием воли
возвращаться обратно.

Через месяц вдруг спросила маму:
«Что это за мальчик сидит на холодильнике?
Видишь, смеется, хорошенький такой, светловолосый.
Смотри, смотри же — спрыгнул, побежал куда-то,
куда побежал?»

Назавтра увидела деда, молодого, веселого,
наконец впервые через семнадцать лет после его смерти:
«Что за рубашка на тебе, Афанасий?
Я у тебя что-то не помню такой, я тебе такую не покупала».
Через пару дней напротив за столом
сидела ее мачеха. Бабушка толкала мою мать в бок локтем:
«Оль, ничего не пойму — что она молчит и улыбается и молчит,
молчит и улыбается. Матрена, да что с тобой?»

Через неделю людьми был полон дом.
Бабушка днем и ночью говорила только с ними, знакомыми нам,
ни разу нами не виденными, мертвыми, довольными,
рассказывающими наперебой,
какой в этом году будет урожай,
как они рады встрече,
а что это за черный котенок прячется в ванной?

При следующей нашей встрече не узнала меня,
как будто меня никогда и не было.

Перестала вставать, открывать глаза, только что-то шептала,
тихо, нехорошо так смеялась —
пустая оболочка, полная чужим духом, как дымом.
Это была не жизнь и не смерть, а что-то совсем чужое,
что-то гораздо хуже.

Потом перестала и смеяться.
Когда мы с мамой меняли простыни, пытались вдвоем ее приподнять —
измучились, крошечное тело стало втрое тяжелее,
будто уже заживо пыталось уйти в землю,
стремилось к ней.

В день похорон мама первой пришла в бабушкину квартиру,
присела на кухне.
Рассказывала, что вдруг стало тихо,
потом вдруг ни с того, ни с сего
начали трещать обои по всем комнатам,
вдруг заскрипели, приближаясь, половицы в коридоре.
Но, слава богу, тут кто-то постучался в дверь.

Целовать покойницу в лоб никто не целовал:
тело начало неожиданно чернеть и разлагаться.
Говорят, в похоронном бюро переморозили тело.
Что-то, говорят, пошло не так.

Я не хочу об этом помнить.
Я всегда думаю об этом.
Ужасно скучаю.

В итоге
смерть дает нам не меньше, чем жизнь:
законченный образ, историю,
которую нужно однажды рассказать,
чтобы не сойти с ума.

Треск обоев в пустой утренней квартире,
маленький-невидимый-смеющийся мальчик.

Екатерина Симонова

Шайа ЛаБаф хотел переспать с Тимоти Шаламе в «Назови меня своим именем», но из-за обвинений в абьюзе его не утвердили. Актеры успели даже порепетировать вместе, сообщает Джеймс Айвори в свежих мемуарах: «The reading by the two young actors had been sensational; they made a very convincing hot couple». Не получается сейчас представить кого-то вместо Арми Хаммера в роли Оливера, а также как тут не вспомнить о том, что Хаммера тоже заканселлили. Никого так и не останется, одна новая этика.

В прошлый раз Кэнери Вёрф была перекопана: вся в строительных лесах и предупреждающих знаках.
Знаков было так много, что я перестала их считывать и там, и дома
— мой русский такой же неидеальный, как и английский.
Хотя все вокруг кричало: danger, опасность!

Ещё оглушительно кричали чайки, они были такие жирные, как мои последующие намеки тебе:
в этом году скажи, что любишь меня
(что бы это на самом деле ни значило).

В этот раз Канареечная Верфь неприветливая и шумная.
С зеркала в номере слезла амальгама, с меня слезает кожа — с рук и с сердца.

С Лондон Бридж через Ноттингем я доеду до Чок Фарм Бридж — так и закончатся означаемые без означающего.
Я же кандидат наук по семиотике расставания
— расставания людей, расставания с надеждами.
Я же кандидат наук по расстоянию. Большому, очень большому расстоянию.

Рита Логинова

Когда я приезжаю к Коляну, едва ли не больше, чем сын, мне радуется его пёс Фима, помещавшийся когда-то на ладонях целиком и быстро выросший в дико красивую дворнягу. Очень меня любит, не очень понятно, за что.

У меня почти 15 лет прожил карликовый пудель — собака с оптимальными габаритами для однокомнатной квартиры. Когда Джонни стал старым и больным, пришлось усыпить, и пёс буквально умер у меня на руках. Мое первое в жизни настоящее столкновение со смертью: родственники и до этого умирали, но осознание невозвратности появилось со смертью Джонни. Я пообещал себе тогда, что другой собаки у меня не будет, чтобы снова не пришлось пережить.

А теперь смотрю на Фиму или на фотографии в инстаграме Маргариты Журавлевой и не могу перестать думать о том, что с псом класснее, чем без.

Верните мой 2007-й.

Хорошая подборка, особенно про медсестру и мальчика.

https://www.kommersant.ru/doc/5063281

Чтоб украинцы не думали, что Kit — это кот, на картинке кит.

https://news.1rj.ru/str/getkit/10

Других мыслей про издание у меня, честно говоря, пока нет.

Весной исполнилось 25 лет альбому «На перекрестках весны», первому с вокалом Роберта Ленца и лучшему в истории «Браво», по мнению меня и, уверен, многих.

Ровесники альбома, сужу по коллегам, считают эту группу динозаврами из далекого прошлого. В то же время мой 11-летний сын распевает хиты «Браво» и обожает клип «Это за окном рассвет». Не я его подсадил, но это реально уже классика, которую ценят, да, не все.

Всю музыку альбома написал Евгений Хавтан, тексты почти всех песен — лидер «Жуков» и автор «Батарейки» Валерий Жуков. «Любопытный факт», да: про йогурты-уёгурты и сникерсы-уикерсы и «Я не знаю, где еще на этом свете есть такая же весна» написал один человек. Кроме жуковских, на альбоме есть песни на стихи Ленца («Там, где сбываются сны»), Вадима «Бахыт-Компот» Степанцова («Жар-птица») и белорусского продюсера Василия Шугалея («Ветер знает»). Последний весной 2004-го был убит у себя дома в Люберцах; надрывная версия «Ветра» от «Кассиопеи» — не просто кавер, а посвящение: «С неба видно, где меня искать».

Ждал, что Individuum на КРЯКК привезет Тарантино, а они его к non/fiction готовят. Но мне другую их книгу теперь хочется — сборник статей Нелли Блай, легендарной американской репортерки конца XIX века. Вошла в историю текстом «Десять дней в сумасшедшем доме»: чтобы написать его, симулировала безумие и позволила упечь себя в лечебницу. Да, можно на Bookmate прочитать, но я бумажную хочу. Круто, что Individuum переводит и издает эти книжки.

Это довольно простое в исполнении кино, с той же концовкой его можно было снять на другие деньги, говорит один из продюсеров. Звягинцеву предлагали дать 3 млн долларов и снять «Олигарха» в Краснодарском крае. Но Звягинцев был непреклонен. Нового продюсера для фильма до сих пор нет.

https://www.bbc.com/russian/features-59255248

Эпохальный текст Олеси Герасименко, в котором, к сожалению, как верно заметил мой знакомый, главным мудаком выглядит Андрей Звягинцев, которому фонд Романа Абрамовича не дал ПОЧЕМУ-ТО на фильм про убийство олигарха 700 млн рублей.

Три года назад Томск увидел читку «Марджори Прайм» в рамках проекта ИЦАЭ Science Drama; как раз рассказывал о нем на днях в НГУ. Проект мы придумали в Новосибирске в 2016 году: это читки пьес про науку и технологии, в которых участвуют профессиональные актеры и артистичные ученые и популяризаторы науки; без пояснений не всегда понятно, кто артист, а кто ученый. Я до сих пор горжусь тем текстом — увидел фильм «Марджори Прайм» в онлайн-кинотеатре и понял, что это то, что надо. Соавторами можно называть и тех, кто переводил кино на русский, и меня, записавшего всё с экрана и добавившего в текст куски пьесы Джордана Харрисона, которых не было в сценарии Майкла Алмерейды. Новосибирская читка прошла 12 марта 2018 года в «Старом доме» в постановке Полины Кардымон (фото оттуда; моя любимая версия), потом были Канск, Томск (лучшее видео записали там), Калининград, Владимир, Димитровград и Ростов-на-Дону. «Кирилл, мы сделаем прайма, нам будет вас не хватать», — услышал я перед увольнением из ИЦАЭ. Идеальный комплимент.

Новая песня любимого «Ундервуда» с гениальной в ее простоте акцентной рифмой «Lavazza / целоваться» прекрасна не только цепким рефреном, как всегда восхитительными с точки зрения филолога строчками Ткаченко («Нас всех ожидает черная Kia», «Так далека Москва, так златоглава» etc.) и строением куплетов, но и неуловимой похожестью на песню 2005 года «На седьмом этаже за семь часов счастья». Подумав так однажды, от мысли о сходстве уже не избавиться. Решил проверить, жива ли вообще певица Лера Массква: всё у нее ок — выкладывает в инстаграме фоточки с морей и даже сингл в этом году выпустила. Вспомнил бы о ней, кабы не Владимир Борисович и «Lavazza»? Да нифига.

Кажется, что книжка могла быть и потолще: то, как представляют конец света в искусстве и культуре, — тема богатая и актуальная. Но у фантаста и профессора литературы Адама Робертса явно не было цели сделать энциклопедию апокалипсиса, «Вот и всё.» — логичная и цельная книга, ее задача — не перечислить все сценарии, а понять, для чего мы их выдумываем. «Больше всего нам не хочется, чтобы все завершилось хаосом и неизвестностью»: даже если мы не застанем армагеддон в ближайшие тысячу лет, знать наверняка, как все кончится, как-то спокойнее. Восстание машин или эпидемия зомби? Столкновение с астероидом или атака пришельцев? Люди с большей охотой обсуждают Рагнарек, чем климатические изменения, хотя вероятность вымирания из-за глобального потепления выше, и с ней мы, по крайней мере, хоть что-то можем сделать. Смерть ведь так или иначе неизбежна, за каждым придет чупакабра, и «когда» здесь важнее «как». Мир все быстрее движется в сторону кабзды, и не знаешь, что лучше — застать ее или просто однажды не проснуться.

Когда мы фантазируем о конце света (чем мы, собственно, и занимаемся со времен Откровения Иоанна Богослова), мы одновременно испытываем как чувство вины (ведь мы вообще-то представляем гибель миллиардов людей), так и ощущение свободы — от кого бы то ни было, от несметного числа внешних сил и препятствий, мешающих нам быть свободными. Это, я полагаю, и делает зомби-апокалипсисы из предыдущей главы столь устрашающими. Ведь в подобных историях конец света действительно наступает, однако вместо одномерной гармонии одиночества последнего человека мы видим планету, наполненную людьми, которые утратили навык доброго обращения друг с другом, но сохранили способность угрожать, нападать и подавлять.

На контрасте с сюжетами о зомби «Последний человек» Мэри Шелли выходит в чисто прибранный мир, получая в наследство территорию сомнительной свободы — сомнительной потому, что она абсолютна и получена ценой чужой смерти. Но все же это свобода — доведенная до предела неприкосновенность личного пространства, апокалипсис в форме побега от Другого.

Байрон был особенно озабочен этим вопросом и стремился сохранить святая святых своей частной жизни от вторжения. «Я выхожу в свет только для того, — писал он в дневнике в 1813 году, — чтобы заново почувствовать желание побыть одному». Уже после отъезда из Англии в 1816 году он понял, что эта идея находится под угрозой или что она даже может быть, пользуясь его любимым словом, лицемерна. Один из критиков называл это «патологическим стремлением к приватности», но, вероятно, Байрон все яснее догадывался, что пресловутой приватности вовсе не существует.

Может быть, парадоксальная сила образа последнего человека заключается в причудливой мысли, что единственная возможность полного сохранения своего права на уединение заключается в уничтожении всех остальных. Все-таки, как известно, ад — это другие, и привлекательность этой апокалиптической мечты состоит не только в той самой гармонии одиночества, но и в молчаливом согласии с тем, что она одна стоит жизней всех людей в погибающей Вселенной.

Конечно, остается неприятный довесок в виде необходимости влачить существование после того, как зараза уничтожила человечество. И это вновь возвращает нас к реальности — в ситуации, когда коронавирус столкнул фантазию о неограниченной свободе передвижения последнего человека Шелли с фактом изоляции и домашнего ареста. Легко сказать, что наше представление об эпидемическом апокалипсисе отличается от действительности, однако все куда серьезнее: вымысел и реальность эпидемии диаметрально противоположны.

Впрочем, здесь кроется фундаментальная ошибка. В конечном счете люди — существа социальные. Разве большинство из нас не опирается на связи и общение с себе подобными? Именно на этом построено общество. Инфекция угрожает человеку или группе людей не только смертью, но и разрушением коллективного образа жизни.

Фантастический роман Хелен Маршалл «Миграция» (2019) — блестящее размышление об этих ужасах и удивительном потенциале заразной болезни. Один из персонажей замечает:

Инфекции сформировали нас — причем на биологическом уровне куда больше, чем на культурном. Наш геном напичкан останками всевозможных вирусов, паразитов и захватчиков, которые испокон веку внедряли свои гены в наши. Они меняли нас, а мы в ответ меняли их… Вероятность распространения инфекции радикально увеличилась только в эпоху неолита, когда люди начали объединяться в крупные сообщества.

Важнейшая истина об инфекции состоит в том, что она связана с физической близостью людей. Если мы контактируем с больным, то рискуем подхватить заразу. А если мы изолируем больных, запирая большие группы людей, например, в лепрозориях или просто оставляя дома заболевших школьников, — мы сдерживаем распространение инфекции. Коронавирусный локдаун не только подтвердил эту банальную, но непреложную истину, но и заставил нас осознать бесспорную корреляцию: как болезнь предполагает близость, точно так же и близость способствует болезни. Мы можем страшиться близости с другими людьми, но чаще мы стремимся к ней, ведь она успокаивает, приносит наслаждение и вдохновляет.

Абсолютная демократичность и низкий порог входа в музыкальную индустрию дали площадку любым культурам и творческим подходам. <...> К тому же в ситуации, когда можно выпускать что угодно, стали появляться лейблы, издающие музыку, до которой коммерческим конторам нет дела.

https://knife.media/russian-microlabels/

Независимые музыкальные лейблы — интереснейшая история, за которой приятно наблюдать, регулярно подумывая про «Вот бы и мне так». Наиболее упоротые, вроде сибирских Echotourist и Klammklang, еще и аудиокассеты выпускают. С одной стороны понятно, что на одном DIY не проживешь, с другой — круто же.

Переросшее себя добро начинает превращаться в зло. Когда добра слишком много, оно начинает пухнуть, как забродивший компот в банке, и в итоге разрывает банку, хотя изначально это был компот и ничего в нем плохого не было.

https://www.kommersant.ru/doc/5065599

«Москва» — один из самых любимых моих фильмов, при этом я у Зельдовича ничего больше не смотрел; начнем с «Медеи» — пожалуй, прямо даже сегодня вечером.

Фейсбук в качестве рекламы мне регулярно подбрасывает в ленту посты из сообщества об акварельной живописи (за что? почему?), и там иной раз появляется нечто гениальное.