Автор все еще может, подобно Флоберу, сказать «Я — Эмма Бовари», но теперь для этого должны быть конкретные аргументы внутри текста.

Если ты и можешь за кого-то отвечать, то только за себя.

https://syg.ma/@maria-levunova/kak-ispolzovat-svoi-sliezy

Ужасно интересный материал про автофикшн. Даже захотел сам написать что-то такое, но я периодически такое хочу, а воз и ныне там. Тексты в этом канале — вот мой максимум.

Я была рада, когда бабушка умерла.

Сначала она начала задумываться, замолкать,
смотреть куда-то между нами,
потом каким-то последним усилием воли
возвращаться обратно.

Через месяц вдруг спросила маму:
«Что это за мальчик сидит на холодильнике?
Видишь, смеется, хорошенький такой, светловолосый.
Смотри, смотри же — спрыгнул, побежал куда-то,
куда побежал?»

Назавтра увидела деда, молодого, веселого,
наконец впервые через семнадцать лет после его смерти:
«Что за рубашка на тебе, Афанасий?
Я у тебя что-то не помню такой, я тебе такую не покупала».
Через пару дней напротив за столом
сидела ее мачеха. Бабушка толкала мою мать в бок локтем:
«Оль, ничего не пойму — что она молчит и улыбается и молчит,
молчит и улыбается. Матрена, да что с тобой?»

Через неделю людьми был полон дом.
Бабушка днем и ночью говорила только с ними, знакомыми нам,
ни разу нами не виденными, мертвыми, довольными,
рассказывающими наперебой,
какой в этом году будет урожай,
как они рады встрече,
а что это за черный котенок прячется в ванной?

При следующей нашей встрече не узнала меня,
как будто меня никогда и не было.

Перестала вставать, открывать глаза, только что-то шептала,
тихо, нехорошо так смеялась —
пустая оболочка, полная чужим духом, как дымом.
Это была не жизнь и не смерть, а что-то совсем чужое,
что-то гораздо хуже.

Потом перестала и смеяться.
Когда мы с мамой меняли простыни, пытались вдвоем ее приподнять —
измучились, крошечное тело стало втрое тяжелее,
будто уже заживо пыталось уйти в землю,
стремилось к ней.

В день похорон мама первой пришла в бабушкину квартиру,
присела на кухне.
Рассказывала, что вдруг стало тихо,
потом вдруг ни с того, ни с сего
начали трещать обои по всем комнатам,
вдруг заскрипели, приближаясь, половицы в коридоре.
Но, слава богу, тут кто-то постучался в дверь.

Целовать покойницу в лоб никто не целовал:
тело начало неожиданно чернеть и разлагаться.
Говорят, в похоронном бюро переморозили тело.
Что-то, говорят, пошло не так.

Я не хочу об этом помнить.
Я всегда думаю об этом.
Ужасно скучаю.

В итоге
смерть дает нам не меньше, чем жизнь:
законченный образ, историю,
которую нужно однажды рассказать,
чтобы не сойти с ума.

Треск обоев в пустой утренней квартире,
маленький-невидимый-смеющийся мальчик.

Екатерина Симонова

Шайа ЛаБаф хотел переспать с Тимоти Шаламе в «Назови меня своим именем», но из-за обвинений в абьюзе его не утвердили. Актеры успели даже порепетировать вместе, сообщает Джеймс Айвори в свежих мемуарах: «The reading by the two young actors had been sensational; they made a very convincing hot couple». Не получается сейчас представить кого-то вместо Арми Хаммера в роли Оливера, а также как тут не вспомнить о том, что Хаммера тоже заканселлили. Никого так и не останется, одна новая этика.

В прошлый раз Кэнери Вёрф была перекопана: вся в строительных лесах и предупреждающих знаках.
Знаков было так много, что я перестала их считывать и там, и дома
— мой русский такой же неидеальный, как и английский.
Хотя все вокруг кричало: danger, опасность!

Ещё оглушительно кричали чайки, они были такие жирные, как мои последующие намеки тебе:
в этом году скажи, что любишь меня
(что бы это на самом деле ни значило).

В этот раз Канареечная Верфь неприветливая и шумная.
С зеркала в номере слезла амальгама, с меня слезает кожа — с рук и с сердца.

С Лондон Бридж через Ноттингем я доеду до Чок Фарм Бридж — так и закончатся означаемые без означающего.
Я же кандидат наук по семиотике расставания
— расставания людей, расставания с надеждами.
Я же кандидат наук по расстоянию. Большому, очень большому расстоянию.

Рита Логинова

Когда я приезжаю к Коляну, едва ли не больше, чем сын, мне радуется его пёс Фима, помещавшийся когда-то на ладонях целиком и быстро выросший в дико красивую дворнягу. Очень меня любит, не очень понятно, за что.

У меня почти 15 лет прожил карликовый пудель — собака с оптимальными габаритами для однокомнатной квартиры. Когда Джонни стал старым и больным, пришлось усыпить, и пёс буквально умер у меня на руках. Мое первое в жизни настоящее столкновение со смертью: родственники и до этого умирали, но осознание невозвратности появилось со смертью Джонни. Я пообещал себе тогда, что другой собаки у меня не будет, чтобы снова не пришлось пережить.

А теперь смотрю на Фиму или на фотографии в инстаграме Маргариты Журавлевой и не могу перестать думать о том, что с псом класснее, чем без.

Верните мой 2007-й.

Хорошая подборка, особенно про медсестру и мальчика.

https://www.kommersant.ru/doc/5063281

Чтоб украинцы не думали, что Kit — это кот, на картинке кит.

https://news.1rj.ru/str/getkit/10

Других мыслей про издание у меня, честно говоря, пока нет.

Весной исполнилось 25 лет альбому «На перекрестках весны», первому с вокалом Роберта Ленца и лучшему в истории «Браво», по мнению меня и, уверен, многих.

Ровесники альбома, сужу по коллегам, считают эту группу динозаврами из далекого прошлого. В то же время мой 11-летний сын распевает хиты «Браво» и обожает клип «Это за окном рассвет». Не я его подсадил, но это реально уже классика, которую ценят, да, не все.

Всю музыку альбома написал Евгений Хавтан, тексты почти всех песен — лидер «Жуков» и автор «Батарейки» Валерий Жуков. «Любопытный факт», да: про йогурты-уёгурты и сникерсы-уикерсы и «Я не знаю, где еще на этом свете есть такая же весна» написал один человек. Кроме жуковских, на альбоме есть песни на стихи Ленца («Там, где сбываются сны»), Вадима «Бахыт-Компот» Степанцова («Жар-птица») и белорусского продюсера Василия Шугалея («Ветер знает»). Последний весной 2004-го был убит у себя дома в Люберцах; надрывная версия «Ветра» от «Кассиопеи» — не просто кавер, а посвящение: «С неба видно, где меня искать».

Ждал, что Individuum на КРЯКК привезет Тарантино, а они его к non/fiction готовят. Но мне другую их книгу теперь хочется — сборник статей Нелли Блай, легендарной американской репортерки конца XIX века. Вошла в историю текстом «Десять дней в сумасшедшем доме»: чтобы написать его, симулировала безумие и позволила упечь себя в лечебницу. Да, можно на Bookmate прочитать, но я бумажную хочу. Круто, что Individuum переводит и издает эти книжки.

Это довольно простое в исполнении кино, с той же концовкой его можно было снять на другие деньги, говорит один из продюсеров. Звягинцеву предлагали дать 3 млн долларов и снять «Олигарха» в Краснодарском крае. Но Звягинцев был непреклонен. Нового продюсера для фильма до сих пор нет.

https://www.bbc.com/russian/features-59255248

Эпохальный текст Олеси Герасименко, в котором, к сожалению, как верно заметил мой знакомый, главным мудаком выглядит Андрей Звягинцев, которому фонд Романа Абрамовича не дал ПОЧЕМУ-ТО на фильм про убийство олигарха 700 млн рублей.

Три года назад Томск увидел читку «Марджори Прайм» в рамках проекта ИЦАЭ Science Drama; как раз рассказывал о нем на днях в НГУ. Проект мы придумали в Новосибирске в 2016 году: это читки пьес про науку и технологии, в которых участвуют профессиональные актеры и артистичные ученые и популяризаторы науки; без пояснений не всегда понятно, кто артист, а кто ученый. Я до сих пор горжусь тем текстом — увидел фильм «Марджори Прайм» в онлайн-кинотеатре и понял, что это то, что надо. Соавторами можно называть и тех, кто переводил кино на русский, и меня, записавшего всё с экрана и добавившего в текст куски пьесы Джордана Харрисона, которых не было в сценарии Майкла Алмерейды. Новосибирская читка прошла 12 марта 2018 года в «Старом доме» в постановке Полины Кардымон (фото оттуда; моя любимая версия), потом были Канск, Томск (лучшее видео записали там), Калининград, Владимир, Димитровград и Ростов-на-Дону. «Кирилл, мы сделаем прайма, нам будет вас не хватать», — услышал я перед увольнением из ИЦАЭ. Идеальный комплимент.

Новая песня любимого «Ундервуда» с гениальной в ее простоте акцентной рифмой «Lavazza / целоваться» прекрасна не только цепким рефреном, как всегда восхитительными с точки зрения филолога строчками Ткаченко («Нас всех ожидает черная Kia», «Так далека Москва, так златоглава» etc.) и строением куплетов, но и неуловимой похожестью на песню 2005 года «На седьмом этаже за семь часов счастья». Подумав так однажды, от мысли о сходстве уже не избавиться. Решил проверить, жива ли вообще певица Лера Массква: всё у нее ок — выкладывает в инстаграме фоточки с морей и даже сингл в этом году выпустила. Вспомнил бы о ней, кабы не Владимир Борисович и «Lavazza»? Да нифига.

Кажется, что книжка могла быть и потолще: то, как представляют конец света в искусстве и культуре, — тема богатая и актуальная. Но у фантаста и профессора литературы Адама Робертса явно не было цели сделать энциклопедию апокалипсиса, «Вот и всё.» — логичная и цельная книга, ее задача — не перечислить все сценарии, а понять, для чего мы их выдумываем. «Больше всего нам не хочется, чтобы все завершилось хаосом и неизвестностью»: даже если мы не застанем армагеддон в ближайшие тысячу лет, знать наверняка, как все кончится, как-то спокойнее. Восстание машин или эпидемия зомби? Столкновение с астероидом или атака пришельцев? Люди с большей охотой обсуждают Рагнарек, чем климатические изменения, хотя вероятность вымирания из-за глобального потепления выше, и с ней мы, по крайней мере, хоть что-то можем сделать. Смерть ведь так или иначе неизбежна, за каждым придет чупакабра, и «когда» здесь важнее «как». Мир все быстрее движется в сторону кабзды, и не знаешь, что лучше — застать ее или просто однажды не проснуться.

Когда мы фантазируем о конце света (чем мы, собственно, и занимаемся со времен Откровения Иоанна Богослова), мы одновременно испытываем как чувство вины (ведь мы вообще-то представляем гибель миллиардов людей), так и ощущение свободы — от кого бы то ни было, от несметного числа внешних сил и препятствий, мешающих нам быть свободными. Это, я полагаю, и делает зомби-апокалипсисы из предыдущей главы столь устрашающими. Ведь в подобных историях конец света действительно наступает, однако вместо одномерной гармонии одиночества последнего человека мы видим планету, наполненную людьми, которые утратили навык доброго обращения друг с другом, но сохранили способность угрожать, нападать и подавлять.

На контрасте с сюжетами о зомби «Последний человек» Мэри Шелли выходит в чисто прибранный мир, получая в наследство территорию сомнительной свободы — сомнительной потому, что она абсолютна и получена ценой чужой смерти. Но все же это свобода — доведенная до предела неприкосновенность личного пространства, апокалипсис в форме побега от Другого.

Байрон был особенно озабочен этим вопросом и стремился сохранить святая святых своей частной жизни от вторжения. «Я выхожу в свет только для того, — писал он в дневнике в 1813 году, — чтобы заново почувствовать желание побыть одному». Уже после отъезда из Англии в 1816 году он понял, что эта идея находится под угрозой или что она даже может быть, пользуясь его любимым словом, лицемерна. Один из критиков называл это «патологическим стремлением к приватности», но, вероятно, Байрон все яснее догадывался, что пресловутой приватности вовсе не существует.

Может быть, парадоксальная сила образа последнего человека заключается в причудливой мысли, что единственная возможность полного сохранения своего права на уединение заключается в уничтожении всех остальных. Все-таки, как известно, ад — это другие, и привлекательность этой апокалиптической мечты состоит не только в той самой гармонии одиночества, но и в молчаливом согласии с тем, что она одна стоит жизней всех людей в погибающей Вселенной.

Конечно, остается неприятный довесок в виде необходимости влачить существование после того, как зараза уничтожила человечество. И это вновь возвращает нас к реальности — в ситуации, когда коронавирус столкнул фантазию о неограниченной свободе передвижения последнего человека Шелли с фактом изоляции и домашнего ареста. Легко сказать, что наше представление об эпидемическом апокалипсисе отличается от действительности, однако все куда серьезнее: вымысел и реальность эпидемии диаметрально противоположны.

Впрочем, здесь кроется фундаментальная ошибка. В конечном счете люди — существа социальные. Разве большинство из нас не опирается на связи и общение с себе подобными? Именно на этом построено общество. Инфекция угрожает человеку или группе людей не только смертью, но и разрушением коллективного образа жизни.

Фантастический роман Хелен Маршалл «Миграция» (2019) — блестящее размышление об этих ужасах и удивительном потенциале заразной болезни. Один из персонажей замечает:

Инфекции сформировали нас — причем на биологическом уровне куда больше, чем на культурном. Наш геном напичкан останками всевозможных вирусов, паразитов и захватчиков, которые испокон веку внедряли свои гены в наши. Они меняли нас, а мы в ответ меняли их… Вероятность распространения инфекции радикально увеличилась только в эпоху неолита, когда люди начали объединяться в крупные сообщества.

Важнейшая истина об инфекции состоит в том, что она связана с физической близостью людей. Если мы контактируем с больным, то рискуем подхватить заразу. А если мы изолируем больных, запирая большие группы людей, например, в лепрозориях или просто оставляя дома заболевших школьников, — мы сдерживаем распространение инфекции. Коронавирусный локдаун не только подтвердил эту банальную, но непреложную истину, но и заставил нас осознать бесспорную корреляцию: как болезнь предполагает близость, точно так же и близость способствует болезни. Мы можем страшиться близости с другими людьми, но чаще мы стремимся к ней, ведь она успокаивает, приносит наслаждение и вдохновляет.

Абсолютная демократичность и низкий порог входа в музыкальную индустрию дали площадку любым культурам и творческим подходам. <...> К тому же в ситуации, когда можно выпускать что угодно, стали появляться лейблы, издающие музыку, до которой коммерческим конторам нет дела.

https://knife.media/russian-microlabels/

Независимые музыкальные лейблы — интереснейшая история, за которой приятно наблюдать, регулярно подумывая про «Вот бы и мне так». Наиболее упоротые, вроде сибирских Echotourist и Klammklang, еще и аудиокассеты выпускают. С одной стороны понятно, что на одном DIY не проживешь, с другой — круто же.

Переросшее себя добро начинает превращаться в зло. Когда добра слишком много, оно начинает пухнуть, как забродивший компот в банке, и в итоге разрывает банку, хотя изначально это был компот и ничего в нем плохого не было.

https://www.kommersant.ru/doc/5065599

«Москва» — один из самых любимых моих фильмов, при этом я у Зельдовича ничего больше не смотрел; начнем с «Медеи» — пожалуй, прямо даже сегодня вечером.

Фейсбук в качестве рекламы мне регулярно подбрасывает в ленту посты из сообщества об акварельной живописи (за что? почему?), и там иной раз появляется нечто гениальное.

Сергей Шнуров создает портрет русских для самих русских, и национальные мотивы неотделимы от его мышления, впитаны им на генетическом уровне и транслируются бессознательно. Илья Прусикин, наоборот, выстраивает имидж Little Big с расчетом «на экспорт», обозначая «свое» как «чужое», поскольку оно именно так звучит для целевой аудитории.

https://knife.media/little-mem/

В серии «Новая критика» вышла уже вторая книжка, надо брать.