Памятник строителям БАМа в Тынде. Прекрасно передаёт эпоху, когда романтика и длинный рубль 80-х сменились безденежьем 90-х. Но в фигуре все равно чувствуется мощь, пластичность и величие.

Инцидент на корпоративном концерте странным образом сводит вместе пиарщика той самой корпорации, солистку популярной группы и живого игрушечного медведя. Он не игрушечный, правда. А какой — не скажешь без спойлеров. Которых быть не должно. Ибо главы про игрушки — лучшее, что есть в «Кластере». Нет, с корпоративными кошмарами тоже всё хорошо, и улыбка от слов «Микрон», «Роснова» и «Русастро» — не вымученная, пусть и грустная. Но страницы о зайцах, солдатиках и прочих доарсениках — крышесносны, и по сюжету, и по атмосфере. Я не с Toy Story сравнивал бы, а с La freccia azzurra, причем в мире Blade Runner — какой-то такой, как говорит молодежь, вайб. И неловко, что Дмитрий Захаров присылал «Кластер» мне еще в начале 2015-го, а я прочесть согласился, но так и не сподобился, прочитал, как и все, после «Средней Эдды» (где с корпоративностью тоже всё хорошо, а вайб другой, не сказочный). Наверняка роман прошел редактуру, но искать в почте и сравнивать не буду: зачем, он хорош, это главное. Скорее бы уже вышел третий.

Маленький медведь встал в круге света от ближайшей лампочки, задрал голову вверх и внимательно уставился на Андрея.

— Здравствуйте, — сказал медведь.

Андрей покачал головой. Это было дежавю, и даже не в первом отражении. Как будто так уже повторялось много раз. Тусклый свет, запах смеси олифы с пóтом и бурый мишка с чёрными глазками стоит напротив и внимательно смотрит. Всё заранее известно. Андрей опустится на корточки, чтобы медведю было удобно смотреть. И будет говорить, сдерживая страх и желание закричать. Он уже знает, что это плохое дежавю. Там впереди что-то… что-то такое, что пока прячется за медведем…

— Здравствуйте, — сквозь оцепенение сказал Андрей и опустился на корточки.

— Меня зовут Семён, — представился медведь и как-то нерешительно качнул лапой. Как будто хотел протянуть её, но в последний момент передумал. — Вы ведь не ловец? Вы не похожи.

— Простите, — сказал Андрей, — я не знаю, кто такой ловец. И знаете, меньше всего я ожидал, что именно это у меня спросит плюшевый медведь… вы только не обижайтесь.

— Я не обижаюсь. А что такое плюшевый?

Андрей непроизвольно улыбнулся.

— Снова простите, но вы немного похожи на плюшевые — мягкие такие — игрушки для детей.

— Я не знаю, из чего я сделан, — сказал медведь и почему-то оглянулся назад. — Но из не очень мягкого. Мне про детей говорили, — медведь чуть подумал, — я их видел на движущихся картинках.

Андрей тоже оглянулся. Он вдруг понял, что они стоят в зале, куда в любой момент может ввалиться хоть бы и целый отряд архивных спортсменов. Он быстро прошёл к двери и запер её на щеколду.

— Вы не боитесь здесь разговаривать? — спросил он, вернувшись к игрушечному медведю.

Медведь вздохнул. Так обычно вздыхают собаки, когда понимают, что их не возьмут с собой.

— Боюсь, — признался он. — Вы будете меня ловить?

— Нет-нет, не бойтесь.

Медведь снова вздохнул.

— Меня нельзя ловить, — сообщил он почти жалобно, — меня очень ждут с той стороны. И мне нужен фонарик. Скажите, у вас есть фонарик? У меня и обменный с собой.

Андрей вопроса не понял, он пытался сообразить, куда можно спрятать доарсеника.

— Фонарик? Простой фонарик?

— Не-е-ет, который переключает клетки.

Это он о фонаре на кремниевых пластинок, догадался Андрей. Такие рассеиватели-переключатели когда-то делали в Русмикро, и такого, конечно, нет. Как и места, где можно держать медведя. В кабинете? Его наверняка убирают. А за его, Андрея, кабинетом сейчас могут и вообще специально наблюдать. Поднять выше цоколя — совсем утопия. Черт, найти здесь что ли какой-нибудь склад?..

— Фонарик бы, — напомнил Семён. — Там небо падает, без фонарика никого не вытащить.

Небо. Фонарик. Медведь Семён.

— Я сейчас посмотрю, — пообещал Андрей, — только спрячьтесь вон за теми матами и никому больше не показывайтесь.

Медведь кивнул и послушно заковылял в угол.

Андрей вышел из спортзала, огляделся по сторонам с видом подростка, прячущего порно, и, с минуту постояв в нерешительности, наметил маршрут до архивного управления.

<…>

— Донесёте? — спросил Андрей, отпуская пластиковый цилиндр в медвежьи лапы.

Семён покачал обнову, проверяя вес, и уверенно кивнул.

— Это вам, — сказал он, показав головой на грязный свёрток около крайнего велотренажера.

— Мне?

— Оловянный, — туманно пояснил медведь, — вы не думайте, в них больше, чем в нас.

Боже мой, подумал Андрей. Они ещё и в курсе.

— Вы это про арсенид?

— Ну да, — сказал маленький медведь Семён. Он оглянулся и сделал шаг назад. — Мне идти надо, там уже совсем скоро будет луна.

— Подождите, Семён, я могу вам чем-то помочь?

Медведь снова очень внимательно посмотрел на Андрея.

— Зачем помогать? — недоверчиво поинтересовался он.

Андрей пожал плечами.

— Я бы не хотел, чтобы с вами что-то случилось.

— Странный какой, — сказал Семён, очевидно, самому себе. И тут же, без остановки: — Что идёт из звёзд?

— Из звёзд? — переспросил Андрей.

— Из звёзд, — повторил Сёма. Он чуть подождал, как будто прислушиваясь, и удовлетворённо отметил: — Не знаете. Такое только она знает.

Медведь довольно резво прыгнул влево и тут же мгновенно юркнул в тень, волоча за собой фонарик.

Мальчику слева сегодня тридцать восемь (собаке справа давно кабзда), радоваться реальности всё сложнее, с больным горлом и новостями особенно, но мы продолжаем, не переключайтесь.

Бинджвотчинг! Наконец слово для меня найдено.

Собирался писать здесь про книжки, стишки, песенки, фильмы? Про всякое такое, да? Не сегодня. Пока непонятно, как писать и думать о чем-то еще, кроме новостей. Страшно, стыдно, тошно.

Молча, без скандалов и порицаний, поудалял из друзей в Fb и ВК человек восемь, поставивших на аватарки российские флаги и/или написавших о поддержке «моего президента», после чего подумал, что нужно еще список друзей в ВК и на предмет удалённых страниц наконец проверить. Они так и числятся ведь у меня друзьями, все DELETED как на подбор, а зачем мне это, для количества? Удалил в итоге порядка 80 «мертвых душ», оставив лишь тех, переписку с кем не хочу потерять. Перейти в диалог с удалившимся пользователем можно, только открыв ссылку в новой вкладке: если просто кликнешь, прочитаешь, что пользователь «ограничил круг лиц, которые могут присылать ему сообщения» (ограничил удалившись, ага). Из вложений в этих диалогах, кажется, до сих пор доступны только фото, но мне большего и не надо.

Провел день после дня рождения как первое января — почти не выходил никуда и пересматривал лучшие новогодние телешоу. Не «Старые песни о главном», хотя люблю их, особенно вторые.

«Неголубой огонёк», вышедший на REN-TV в ночь с 2003 на 2004 год, оказался таким успешным, что через год продюсер Михаил Козырев и режиссер Максим Виторган сделали два таких шоу — второй «Неголубой огонёк», откровенно уступающий первому, и выдающуюся «Первую ночь с Олегом Меньшиковым» на НТВ. Немножко грустно смотреть это в 2022 году (многие участники либо умерли, либо стали говнюками), и все же больше приятно, чем грустно: отдельные номера были гениальные, да и вообще — и время неплохое, и мы в нем.

Здесь я мог бы написать, что война тогда не шла, подведя к тому, как 23 февраля мы не знали, что 24-го охренеем. Но я помню: хоть и было время неплохим, в 2004 году были теракты в метро, взрывы самолётов, Беслан, в 2003-м — «Крылья» и т.д. Россия и тогда создавала себе войны.

Где мы были эти 20 лет? И как прекратить весь этот кошмар?

В детстве прочитал почти всю Агату Кристи (сибиряки могут помнить изданное у нас в 90-е ПСС, бордовые такие книги) и Иоанну Хмелевскую (мягкие обложки от «Фантом-пресса» многие тоже помнят), а также рассказы Честертона об отце Брауне (с литературной точки зрения — лучшие) и, в юности уже, романы Акунина (ставлю в один ряд с классикой, одна «Коронация» чего стоит). Так хочется качественных, чтобы «как в детстве», детективов, и не мне одному. Жоэль Диккер в этом смысле почти идеален. «Клуб убийств по четвергам» же просто хорош, и восторгов всех, кто сравнивает Ричарда Османа с той же Кристи, я не разделяю. История о четырех пенсионерах, самостоятельно ищущих убийц застройщиков и вскрывающих тайны своего коттеджного поселка, ближе к финалу становится взаправду увлекательной (нераскрытых преступлений здесь больше, чем думаешь; к чести Османа, всё очень логично, не выглядит нагромождением сюжетных линий без особой в нем нужды), но ждать этого приходится слишком долго. Хороший роман? Да. Будущая классика? Не думаю.

— Откуда нам знать, что это за кости? Вдруг мы бы вас вызвали, а там коровий скелет? Мы выглядели бы старыми дурнями, верно?

— Мы не хотели отнимать у вас время, — соглашается Ибрагим. — Мы ведь знали, что у вас и так на руках два убийства.

— Вот мы и отдали кости на анализ, — продолжает Элизабет, — и получили ответ: они человеческие. Подтверждение получено, не пришлось тратить деньги налогоплательщиков. Пол мужской, время смерти — семидесятые годы, пулевое ранение бедра, но оказалось ли оно смертельным, определить невозможно. Вот теперь приглашаем Донну и Криса взять дело в свои руки. Профессионально. Право, мне кажется, вы могли бы нас поблагодарить.

Пока Крис пытается подобрать слова для ответа, Донна решает, что это на ее совести.

— Господи, Элизабет, не морочьте нам голову. Вы распознали кости с первого взгляда, потому что, подозреваю, вам их видеть уже доводилось. Вы, Джойс, сорок лет проработав медсестрой, отличите человеческие кости от коровьих?

— Ну, вероятно, да, — признается Джойс.

— И после этого вы все влипли по уши. Ничего себе шуточки! Вы не бравые подручные и не внештатные сыщики-любители. Это серьезное преступление. И кончится оно не смешочками за стаканчиком шерри. Такое заканчивается в зале суда. Как вы могли пойти на такую глупость?

— Вот это я и имела в виду, Донна, — вздыхает Элизабет. — Так и знала, что вы поднимете шум. И я даже могу вас понять, учитывая обстоятельства.

— Такая у вас работа, — поддерживает Рон.

— На мой взгляд, заслуживает восхищения, — добавляет Ибрагим.

— Но на этом с шумом все, — говорит Элизабет. — Хотите арестовывать — арестовывайте. Везите всех четверых в участок, допрашивайте ночь напролет. И всю ночь слушайте один ответ.

— Без комментариев, — подсказывает Рон.

— Без комментариев, — говорит Ибрагим.

— Как в «24 часа под стражей», — говорит Джойс.

— Кто откопал тело, вы не знаете и от нас не услышите, — продолжает Элизабет. — Кто брал кости на анализ, вы тоже не знаете и от нас не узнаете. А в заключение попробуйте объяснить в прокуратуре, что четверо граждан на восьмом и девятом десятке лет не донесли об обнаружении тела. Какие у вас доказательства помимо неправомочных признаний, услышанных сегодня вечером? Все четверо подозреваемых охотно явятся в суд, будут радостно улыбаться, делать вид, что принимают судью за свою внучку, и спрашивать, почему она так редко их навещает. Все это сложно, дорого, отнимает время и ни к чему не ведет. Не будет ни сроков, ни штрафов, даже убирать мусор на обочинах никого не пошлют.

— С моей-то спиной! — вставляет Рон.

— Или же, — продолжает Элизабет, — вы можете нас простить и поверить, что мы хотим помочь. Можете принять наши извинения за излишнее рвение, потому что мы знали, что поступаем нехорошо, и тем не менее продолжали. А после того как вы нас простите, необъяснимое озарение подскажет вам получить ордер на обыск Сада вечного покоя. Вы можете откопать тело, послать его на свою экспертизу, которая доложит, что это был мужчина, захороненный, по всей вероятности, в семидесятых годах, и мы благополучно окажемся на той же странице.

Минуту длится молчание.

— Так вы что, — спрашивает Крис, — перезахоронили кости?

— Я бы подобрался к могиле в верхнем правом углу в четвертую или пятую очередь, — советует Рон. — Чтобы не слишком явно было.

— А пока, — продолжает Элизабет, — мы можем приятно провести вечер и больше не орать. Мы расскажем вам всё, что знаем. Чтобы вы прямо с утра могли взяться за работу.

— И вы, если сочтете возможным, могли бы поделиться с нами информацией, — добавляет Ибрагим.

— Хотите информацию о приговорах за препятствование ходу правосудия? И осквернение могил? — предлагает Крис. — До десяти лет, если хотите знать.

— Ох, Крис, мы это уже проходили, — вздыхает Элизабет. — Бросьте пыжиться и проглотите свою гордыню. Кроме того, мы не препятствуем, а способствуем. Так что либо вы нас арестуйте — мы вас поймем, а Джойс, думаю, будет даже в восторге.

— Без комментариев, — радостно кивая, повторяет Джойс.

— Или не арестуйте, и мы подумаем, кто именно и почему где-то в семидесятых захоронил на холме это тело.

Возможно вы заметили, что я почти неделю ничего не пишу в соцсетях. Дело в том, что я нахожусь в такой степени отчаяния, что банально не могу подобрать нужные слова. Слов вообще не осталось. Я понимаю, что сетовать на плохое настроение на фоне происходящего в Киеве или Харькове, как минимум нелепо. Я не жалуюсь, я просто фиксирую. Мне мучительно и кошмарно от тупика собственной беспомощности. Возможностей для эффективного не чтобы протеста, а возражения давно не существует. Даже те мои героические друзья и знакомые, которые сегодня выходят на митинги и пикеты, попадают в отделения и больницы, понимают, что это больше для очистки совести, чем для достижения мира. Я пытаюсь как-то описать ужас происходящего. Доверия к официальным цифрам нет, но осторожно предположим, что за последние 5 дней погибло как минимум 5000 человек. Как военных, так и мирных жителей. 5 тысяч — это количество людей, с которыми средний человек успевает пересечься к 30 годам. Соседи по дому и по другому дому, жители двора, те, с кем ходил в одно и тоже время в школу, детский, сад и вуз, вместе служил, попутчики в транспорте, коллеги, продавцы, парикмахеры, официантка, врачи. И вот за пять дней все кого вы знали погибли. Сгорели, были застрелены, оказались под завалами. Все, больше не осталось никого. Пока вы пробегали глазами этот пост, погиб как минимум один человек. Этот кошмар нужно остановить. У него нет и не может быть никаких моральных, логических и иных обоснований.

В пятнадцать она торгует на вокзале цветами.
Кислород за шахтами сладок от солнца и ягод.
Поезда замирают на миг и трогаются за поездами.
Едут войска на Восток, едут войска на Запад.

Никто не останавливается в ее городе,
Никто не хочет забрать ее с собой.
Она думает, стоя с утра на своем месте, что вроде
даже эта территория может быть желанной и дорогой.

Что ее, оказывается, не хочется оставлять надолго,
что за нее, оказывается, хочется цепляться зубами,
что для любви, оказывается, хватит того вокзала только —
и летней пустой панорамы.

Никто не берется за труд объяснить ей причину.
Не носит цветы на могилу для старшего брата.
Лишь слышно сквозь сон, как во тьме прорастает отчизна,
Словно кости хребта у подростка из интерната.

Оформляется свет, вместе с ним оформляются тени.
Даже солнце зимой оставляет катки ледяными.
Все, что здесь и сейчас вокруг них, называется «время».
Главное — понимать, что оно сейчас именно с ними.

Появляется радость ее, появляется памяти эхо.
В этом городе выросли все, кого она знает.
Засыпая, она вспоминает каждого, кто отсюда уехал,
Когда вспоминать больше некого, она засыпает.

Сергій Жадан (в переводе Бориса Долгина)

Два года назад я перевел этот канал, созданный в 2016 году (не раз с тех пор бросал сюда писать), в режим ежедневных обновлений, чтобы не сойти с ума за время локдауна. Когда и чем он кончится, тогда было непонятно, а план «ни дня без строчки» очень мотивировал. Поэтому и сейчас я тоже буду, пока могу, продолжать писать обо всем, о чем писал, как бы ни было тошно (не делая вид, что всё хорошо, разумеется), чтобы не думать только о том, что будущего больше нет.

Максимально «подходящее» время выбрали посмотреть скачанного еще на довоенных выходных «Миротворца». Для телевизионного спин-оффа своего «Отряда самоубийц» Джеймс Ганн выбрал одного из наиболее симпатичных и неоднозначных своих героев. Сериал объясняет, как Крис Смит превратился в мудака (как всегда у Ганна, проблема в отце; Роберт Патрик в роли суперзлодея-националиста Белого дракона адски хорош) и почему он все же заслужил второй шанс. Зло в сериале представлено неонацистами во главе с папой Патриком и инопланетными паразитами, утверждающими, что пришли с миром, но убивающими при этом носителей-людей. Даже Морская звезда в «Отряде» вызывала больше сочувствия («Я хотел плавать в открытом космосе!»), а логика бабочек-пришельцев слишком похожа на заявления всех, кто воюет якобы во имя мира (вовремя посмотрел, опять же). Джону Сине жутко повезло с ролью Миротворца, он теперь будет, если не дурак, держаться за Джеймса Ганна, как актеры из «Стражей галактики». Второй сезон явно будет, надеюсь, мы его тоже увидим.

Эта ужасная война поведет к большим бедствиям в России. Все в унынии; те, которых отрывают от земли и семьи, говорят о забастовке: «Не пойдем на войну!» У меня увезли приказчика, семь лошадей, при них кучер и два работника!

Софья Толстая, 1 августа 1914, пятый день Первой мировой

https://www.kommersant.ru/doc/5240242

Заполярный городок Сулим в Мурманской области, 1980-е. Библиотекарь Кира начинает интересоваться секретными обстоятельствами расстрела митинга рабочих в 1962 году. Миссурийский университет, США, 1990-е. Аспирантка Ли втягивает себя в абьюзивные отношения с прославленным антропологом: студенты его боготворят, а критики винят в геноциде племени туземцев в Микронезии. Москва, Россия, наши дни. Документалистка Таня пытается снять первую картину и вызволить мать из секты. В конце второй трети книги линии Киры, Ли и Тани предсказуемо объединятся, а развязка заставит поёжиться даже тех, кого напрягало то, как небрежно роман написан. Нет, серьезно, за интересные сюжеты Алексею Поляринову искренние респекты, все три линии ужасно увлекательные, оленьи рога, как пресловутые ружья, красиво развешаны и эффектно стреляют. Вместе с тем сложно было избавиться от обидного и удивительного ощущения, что в «Рифе» что-то не так с русским языком — на уровне бессознательного, пруфов не будет, извините. Но за крутой сюжет — спасибо.

Тритоны были важной частью жизни для всех сулимчан, особенно для школьников. После уроков дети иногда от нечего делать шли в перелесок, раскапывали палками грунт вокруг деревьев и пней, находили углозубов, отогревали и вместе наблюдали за тем, как в теплых руках окоченевшая, неживая мелкая рептилия начинает дергать лапками, шевелиться, как раскрываются ее веки и оживают черные глаза — это было похоже на воскрешение из мертвых. Дети играли с ними, обменивались, давали имена и брали домой, а иногда рассказывали друг другу небылицы о песнях земноводных. Последними полнился детский фольклор. Осенью роза ветров менялась, и карьер начинал издавать звуки, похожие на тихое, многоголосое, тоскливое мычание — движение воздуха внутри его колоссальной архитектуры рождало странные ноты. Одни говорили, что это песни той самой первой смены рабочих — тех, кто не выжил, — их голоса застряли во времени, как рыбы в сети; другие твердили, что это тритоны поют голосами людей.

Однажды Кира тоже нашла углозуба внутри старого пня, завернула в платок, положила в карман и отнесла домой. Отогрела в ладонях, обустроила ему дом в обувной коробке, принесла коры и мха. Она назвала его Вадиком и иногда разговаривала с ним. Ей нравилось слушать, как он копошится, царапает картонное дно, пытается вырыть нору.

Вадик, впрочем, прожил у нее недолго. Пока она была в школе, мать зашла в комнату и заглянула в коробку. Вечером дома Киру ждал скандал. Мать редко ругалась, но если открывала рот, то так, что дрожали стены, а соседи закрывали уши своим детям. От криков матери Кира сама как будто превращалась в тритона — цепенела, замыкалась, проваливалась в себя; внутри все холодело, и у нее словно вышибало пробки в голове — защитная реакция. Мать не была намеренно жестока, она просто все делала шумно и наотмашь — смеялась, говорила, воспитывала дочь.

Тритонов мать отчего-то боялась — так же сильно и глупо, как слоны боятся мышей. Еще она боялась красоты. Или даже не так: красивые, изысканные вещи приводили ее в ужас. Увидев что-то красивое, она тут же в уме считала — сколько оно может стоить; причем считала не в рублях, а в булках хлеба и килограммах мяса. Для Киры ей, в общем, ничего было не жалко: подарки на дни рождения, хорошая одежда, учебники — все это Кира получала, но за красивые вещи всегда расплачивалась тем, что постоянно должна была выслушивать причудливую материнскую математику: «На эти деньги можно год питаться свежими отбивными!», «А это — целых сорок булок бородинского!».

Говорили, что раньше мать была самой завидной невестой в городе, но после сорока — Кира тогда еще училась в начальной школе — мать как-то внезапно постарела, ссутулилась, а над верхней губой выросли черные усики, которые она то ли не замечала, то ли просто не думала, что их замечают окружающие.

Уже «двадцать с гаком» лет мать руководила главной и единственной сулимской поликлиникой при комбинате и страшно гордилась тем, что за эти «двадцать с гаком» лет ее никто не смог подвинуть с должности. Хотя, с гордостью добавляла она, охотники были. Но она их всех переохотила.

Когда Кира окончила школу, мать тут же стала ее пристраивать — сначала в клинику, затем на цоколь. Цоколем здесь называли морг, и туда, как на фронт, мать отправляла стажеров, проверить на стойкость. «По моим стопам пойдешь», — говорила она. Но Кире не нравились материнские стопы, и, более того, на цоколе с ней однажды приключилось странное: было ночное дежурство, она несла в прозекторскую инструменты, и кто-то сзади окликнул ее по имени. Какой-то тонкий, детский голос. Она обернулась, но коридор был пуст. С тех пор она старалась держаться от цоколя подальше, а спустя неделю и вовсе призналась матери, что больше не может работать, потому что длинные клаустрофобные выложенные белой плиткой коридоры ее пугают (о том, что в этих коридорах жил детский голос, откликнувшийся ее по имени, она умолчала).

— Странная ты, Кирка, — сказала мать. — Как будто кукушка мне тебя подкинула. Ишь че, коридоры ее пугают. Откуда ж ты взялась такая нежная, на Крайнем-то Севере?

Съездил вчера на «Сибирскую Атлантиду» в Бердск: Фаустов и его команда, вопреки всему и несмотря ни на что, делают крутые книжные фестивали.

Вспомнил опять, конечно, как в прошлой жизни я проводил фестивали науки и кайфовал от того, что получается круто.

С удовольствием бы и сейчас организовал что-то такое, но понимаю, что мир изменился и дико планировать что-либо.

Хорошо тем, кто может что-то делать, когда хочется поднять лапки и истлеть. Кажется, это называется Сопротивлением.