«Убраться на своем столе — одно дело. Заставлять других это делать — тревожный симптом». Популяризатор экономики Тим Харфорд рассматривает элементы хаотичности и случайности в самых разных сферах — от создания музыки до ведения войн, от бизнеса Безоса до твиттера Трампа, от системы здравоохранения до детских площадок, от авиации до спорта. Стремление к упорядочиванию процессов порой убивает в них жизнь и мешает нам увидеть важное. Харфорд уточняет, что «оправдывает хаос не потому, что считает его решением всех проблем, а потому, что у него слишком мало защитников». Я прочел почти все вышедшие на русском книги Харфорда, и в «Хаосе», который, скорее, не про экономику, а вообще про всё, он максимально похож по кругозору и настроению на Малкольма Гладуэлла. Для чего нам второй и кажущийся из-за этого вторичным Гладуэлл — хороший вопрос. Но читать все равно интересно, этого не отнять. Буду ждать, когда переведут вторую книжку Харфорда про изобретения, которые создали современную экономику: уж больно первая хороша.

27 января 1975 года семнадцатилетняя Вера Брандес вышла на огромную сцену Кельнской оперы. Пустой зал освещало лишь приглушенное зеленое сияние таблички аварийного выхода, однако для Веры это был лучший день в жизни. Она, самый молодой концертный промоутер в Германии, убедила Оперу провести ночной джазовый концерт в исполнении американского пианиста Кита Джарретта. Билеты были распроданы, оставалось несколько часов до того, как Джарретт выйдет на сцену перед 1400 зрителей, сядет за рояль Bösendorfer и начнет выступление без нот и репетиций.

Но в тот день Вера Брандес показала инструмент Киту Джарретту и его продюсеру Манфреду Айхеру.

«Кит сыграл несколько нот, — вспоминает Брандес. — За ним — Айхер. Покружив у инструмента, они снова нажали пару клавиш. После долгой паузы Манфред подошел ко мне и сказал: “Если вы не найдете другой рояль, Кит сегодня не будет играть”».

Вера Брандес была ошеломлена. Она знала, что Джарретт требовал особый рояль, и Опера согласилась его предоставить. Однако сотрудники театра довольно легкомысленно отнеслись к концерту. Администрация разошлась по домам, а грузчики не смогли найти нужный инструмент и установили, как вспоминает Брандес, «этот крошечный Bösendorfer, который был совершенно расстроен, черные клавиши в середине не работали, педали западали. На нем было невозможно играть».

Брандес сделала все возможное, чтобы найти замену. Она даже позвала друзей, чтобы они дотащили необходимый рояль по улицам Кельна. Но шел сильный дождь. Местный настройщик предупредил, что инструмент не выдержит перемещения, и начал работать с маленьким Bösendorfer, который уже стоял на сцене. Но мастер ничего не смог поделать с глухим басом, звонкими верхними нотами и тем фактом, что рояль — «маленький, словно половина от нормального» — просто не будет звучать достаточно громко, чтобы его услышали на балконах огромного зала.

Джарретт покинул зал и сел в свою машину, оставив Брандес ожидать прибытия 1400 зрителей, которые вскоре превратятся в разъяренную толпу. Лучший день в жизни превратился в худший. Ее любовь к джазу и не по годам развитая предпринимательская жилка сегодня сулили перспективу полного унижения. В отчаянии она выбежала к Джарретту и, глядя на него сквозь окно автомобиля, умоляла выступить. Молодой пианист взглянул на промокшего насквозь подростка под дождем и проникся жалостью. «Никогда не забывай, — сказал он, — я пойду на это только ради тебя».

Спустя пару часов, в полночь, Кит Джарретт вышел к непригодному для игры роялю и начал выступление перед полным залом.

«Когда прозвучала первая нота, все поняли, что началось какое-то волшебство», — вспоминает Брандес.

Ночное выступление началось с простой звонкой серии нот, затем сложность пассажей стала нарастать, динамика сменялась вальяжным, мягким тоном. Концерт был прекрасным, странным и приобрел невероятную популярность: альбом The Köln Concert разошелся в количестве 3,5 миллиона копий. Ни одна другая сольная джазовая или фортепианная пластинка не достигла такого уровня известности!

Когда мы видим опытных исполнителей, преуспевающих в сложных условиях, то по обыкновению полагаем, что они действовали вопреки обстоятельствам. Но это не всегда верно. Джарретт не просто отыграл хороший концерт в сложных условиях. The Köln Concert стал для пианиста выступлением жизни, а недостатки рояля на самом деле помогли ему.

Неполноценный инструмент вынудил его избегать верхних высоких нот и работать со средним регистром. Левой рукой он создавал грохочущие монотонные басовые риффы, пытаясь замаскировать этим нехватку резонанса. Все это в совокупности придало выступлению ауру шаманской медитации. Последняя характеристика часто присуща фоновой музыке, но Джарретт не мог ограничиться таким комфортным диапазоном, поскольку рояль попросту был недостаточно звучным.

Музыкант сидел, стоял, стонал и изгибался — Джарретт не сдерживался, когда бил по клавишам непригодного для выступления рояля, чтобы создать нечто уникальное. Он никогда не предполагал, что будет играть такую музыку. Но, получив в свое распоряжение хаос, Кит Джарретт ухватился за него — и воспарил.

Какую трогательную историю рассказала красноярка Виктория Силантьева: у человека умерла собака. И он в память заказал задорого вот такое граффити у подъезда.

Не скажем, где это. А то ещё докопаются УК/ЖК/горархитектура/комитет по преследованию рисунков.

@baldebut

Пропустили важную дату: через 100 лет «Ностромо» обнаружит Чужого.

Девочка-подросток случайно попадает в другое измерение — в населенную говорящими амфибиями страну Амфибию. Мир лягушек, жаб и тритонов оказывается интереснейшим и богатым на приключения, и неудивительно, что в финале выясняется, что Энни должна этот мир спасти.

Мультсериал про попаданцев — вряд ли захотел бы сам его смотреть, но этим летом два самых близких мне человека нашли его на «Кинопоиске», подсадив меня. Спасибо вам, дорогие, теперь «Амфибия» — это наш сериал навсегда.

Мы так привыкли к семейству Плантеров и другим жителям Жабьего бора, что последняя серия оставила в слезах. Уже на титрах вспомнил повести Волкова о Волшебной стране и мой любимый «Говорящий сверток» Даррелла. Там тоже были попаданцы, и как же я в детстве любил эти книжки.

Интересный памятник Гагарину на озере Иссык-Куль, увидел у знакомого эмигранта в фейсбуке. Восстановленный, пишут, при поддержке правительства Москвы. Похорошел при Собянине.

Перечитал «Коронацию», любимый роман Акунина, всегда казавшийся одной из лучших книжек в цикле про Эраста Фандорина. Не из-за детективной составляющей (злодея нетрудно угадать уже в первой главе), но из-за масштабности, саспенса и виртуозных игр с альтернативной историей. Акунин делает своего героя виновником трагедии на Ходынском поле, переименовывает реальных исторических персонажей так, что все всё понимают, и потрясающе описывает Москву 1896 года, создавая эффект присутствия. Читая впервые, волновался из-за поисков похищенного мальчика (найдут или нет? живым или мёртвым?), и казалось, что я смотрю мрачный триллер в духе, не знаю, «Arlington Road». Ненадежный рассказчик обеспечил книге эффектную развязку: помню, реально кричал от восторга, когда увидел на последней странице, почему начинающийся со смерти Фандорина («Он погиб на моих глазах, этот странный и неприятный господин») роман имеет подзаголовок «ПОСЛЕДНИЙ ИЗ РОМАНОВ». Акунин получил за него «Антибукер»: единственная его награда за Эраста Петровича.

Никогда еще я не умывался и не переодевался с такой скоростью. Уже через десять минут, приведя себя в порядок, я вошел в гостиную и поклоном поблагодарил Фому Аникеевича и Дормидонта.

На столе не было ни напитков, ни закусок — только пепельницы и еще какой-то распечатанный пакет коричневой бумаги, совсем небольшой. На всякий случай я взял с бокового столика поднос, стал расставлять бокалы, а тем временем украдкой пробежал взглядом по лицам присутствующих, пытаясь угадать, что произошло.

Государь нервно курил папиросу. Кирилл Александрович устало потирал веки. Генерал-губернатор барабанил пальцами по столу. Георгий Александрович неподвижным взглядом смотрел на пакет. Павел Георгиевич выглядел нездоровым — губы дрожат, в глазах слезы. Но больше всего напугала меня мадемуазель Деклик: она сидела, закрыв руками лицо, плечи ее тряслись, и сквозь сжатые пальцы прорывались судорожные всхлипы. Никогда еще я не видел ее плачущей навзрыд и даже не мог представить, что такое возможно.

Обер-полицмейстер сидел поодаль от остальных, рядом с бесстрастным Карновичем, и беспрестанно вытирал платком лоб и залысины. Он вдруг икнул, залился багровой краской и пробормотал:

— Прошу извинить.

После чего немедленно икнул снова. В полной тишине неприличный звук был отчетливо слышен.

Мне сделалось очень страшно. Так страшно, что я покачнулся. Господи, неужели…?

— Можно взглянуть? — спросил Фандорин, нарушив молчание.

Эраст Петрович, очевидно, вошел в гостиную одной или двумя минутами ранее меня. Он переоделся в строгий английский сюртук и даже успел повязать галстук.

На что он собрался взглянуть? На очередное письмо от Линда?

— Да, — угрюмо позволил Кирилл Александрович, видимо, по обыкновению взявший на себя роль председательствующего. — Полюбуйтесь.

Фандорин вынул из пакета маленький сверточек, размером с леденец. Развернул, и я увидел внутри что-то маленькое, бело-розовое. Эраст Петрович быстро достал из внутреннего кармана лупу и склонился над столом. Выражение его лица стало таким, будто он надкусил лимон.

— Это т-точно палец его высочества?

Серебряный поднос выпал из моих рук, бокалы разлетелись вдребезги. Все, дернувшись, обернулись в мою сторону, а я даже не извинился — едва успел схватиться за край столика, чтобы не упасть.

— Что за дурацкий вопрос! — сердито буркнул Симеон Александрович. — Конечно, это мизинец Мики! Чей же еще?

Ко мне, неслышно ступая, приблизился Фома Аникеевич, поддержал за локоть. Я благодарно кивнул ему — мол, сейчас пройдет.

— Послушайте, что сказано в письме, — сказал Кирилл Александрович, и я только теперь разглядел, что перед ним лежит листок бумаги.

Великий князь надел пенсне и прочитал послание, как и предыдущие, написанное по-французски:

Господа, вы, кажется, до сих пор не поняли, что я не шучу.

Надеюсь, эта маленькая бандероль убедит вас в серьезности моих намерений. Отрезанный палец — наказание за то, что ваши люди снова нарушили договоренность. В следующий раз, если повторится нечестная игра, мальчику отрежут ухо.

Теперь о нашем деле. В качестве очередного взноса меду от вас малый бриллиантовый букет с шпинелью из коллекции императрицы. Гувернантка должна быть на мессе в Храме Христа Спасителя, начиная с трех часов пополудни. Разумеется, одна.

Если будет слежка — пеняйте на себя.

Искренне ваш,
Доктор Линд.

— Мы все уже высказались, Фандорин, — заявил Кирилл Александрович. — Что думаете вы? Теперь видно, что вы были правы. Линд — истинное чудовище, он не остановится ни перед чем. Что нам делать?

— Ах, бедняжка Мика. — Царь сокрушенно поник головой.

— Мика, конечно, бедняжка, — ударил кулаком по столу Симеон Александрович, — но ты, Ники, лучше бы себя пожалел. Если мир узнает про то, что какой-то проходимец во время коронации русского царя похитил твоего кузена и режет его по кусочку, как колбасу…

— Сэм, опомнись! — громовым голосом взревел Георгий Александрович. — Ты говоришь о судьбе моего сына!

— Я говорю о судьбе нашей династии! — в тон ему ответил генерал-губернатор.

— Дядя Сэм, дядя Джорджи! — примирительно воздел руки его величество. — Давайте послушаем господина Фандорина.

Они изъяли из детских садов куклу. Незачем переразвивать у девочек материнский инстинкт. Допускались только куклы, имеющие целевое назначение, например, безобразно толстые попы. Считалось несомненным, что попы разовьют в детях антирелигиозные чувства. Жизнь показала, что девочки взяли да усыновили страшных священников. Педагоги увидели, как непокорные воспитанницы, завернув попов в одеяльца, носят их на руках, целуют, укладывают спать, — матери любят и безобразных детей.

https://knife.media/eugene-schwartz/

Владимиру Ткаченко сегодня пятьдесят, с первого альбома «Ундервуда» любил его и его песни больше, чем Кучеренко (когда последний спелся с z-товарищами, а первый спел о войне так, что стало понятно, что он — за мир, я вообще ни разу не удивился), и навсегда буду благодарен Ткаченко за наши встречи в метро («А вы в Москву переехали? — Нет, я просто снова случайно на вас наткнулся»), одна из которых закончилась тем, что он меня познакомил с Нестеровым. И эти воспоминания, и строчки Владимира (он потрясающий поэт) меня поддерживали все эти годы в трудные минуты. Я счастлив и горд, что знаком с юбиляром. У нас даже общая фоточка есть — кажется, одна за 20 лет нашего знакомства. А завтра должен выйти новый альбом «Ундервуда», ура.

https://youtu.be/QYI6NB5BjnM — одна из лучших, на мой взгляд, песен Ткаченко и одна из моих любимейших песен в принципе.

Что до Воннегута-старшего, на закате карьеры с ним случилась история вполне в духе Воннегута-младшего: в 1997 году он был удостоен Шнобелевской премии за статью «Унос цыплят как мера скорости ветра при торнадо».

https://www.kommersant.ru/doc/5651215

Сегодня сто лет со дня рождения автора «Колыбели для кошки», самой любимой моей книги, своевременно и очень правильно взорвавшей когда-то мне мозг.

Сын, фанат «Звездных войн», показал отцу первый сезон «Бракованной партии». Хотя в мире «ЗВ» мультсериалов дофига, я до этого ни одного не смотрел — игровых и так хватает. События в «Партии» начинаются во время финала «Мести ситхов». На пятерых клонов не действует Приказ 66: у них повреждены чипы-ингибиторы, потому что над ними ставили эксперименты по усилению способностей. Работать на Империю отряду не нравится, рефлексия (а за что мы сражались?) мешает выполнять приказы, и клоны сбегают с Камино, где их сделали, становясь вольными наемниками (идеально для процедурала: одна миссия — одна серия). «Партия» подкупает тем же, чем идущий сейчас «Андор»: это история не Скайуокеров, а второстепенных героев, от которых, может быть, судьба далекой-далекой Галактики и не зависит, но они тоже есть и имеют право на свои жизнь и нарратив. Параллели, если думать о них, впечатляют уже в первой серии: в тот же час, как у героев «Бракованной партии» начинается собственная история, где-то на Корусанте Энакин убивает юнлингов.

Мехран Карими Нассери, иранский беженец, который много лет жил в аэропорту «Париж — Шарль-де-Голль» и вдохновил Стивена Спилберга на создание фильма «Терминал», умер в том же аэропорту. Нассери было 77 лет, смерть наступила от сердечного приступа.

В 1988 году Нассери направлялся в Англию с пересадкой во Франции. Он потерял свои документы и не мог ни сесть на рейс, ни покинуть аэропорт. В транзитной зоне Нассери жил до 2006 года.

С некоторыми изменениями история Нассери легла в основу «Терминала» Спилберга. По сюжету фильма Виктор Наворски (Том Хэнкс) отправляется в Нью-Йорк из Восточной Европы. На его родине происходит государственный переворот. Оказавшись в аэропорту Джона Кеннеди с паспортом ниоткуда, он не может въехать в Соединенные Штаты и живет в терминале аэропорта.

В сентябре 2022 года Нассери, успевший побывать в доме престарелых, вернулся в аэропорт «Париж — Шарль-де-Голль» и провел там последние недели жизни. Сотрудники аэропорта были привязаны к нему и заботились о нем.

Зачем? Зачем? Зачем?

Почему? Почему?

Для чего? Для чего?

Для кого?

Для кого? Для кого?

https://youtu.be/6tfOjflvccw

Да, повторяюсь, но понятнее-то не стало.