В пятнадцать она торгует на вокзале цветами.
Кислород за шахтами сладок от солнца и ягод.
Поезда замирают на миг и трогаются за поездами.
Едут войска на Восток, едут войска на Запад.

Никто не останавливается в ее городе,
Никто не хочет забрать ее с собой.
Она думает, стоя с утра на своем месте, что вроде
даже эта территория может быть желанной и дорогой.

Что ее, оказывается, не хочется оставлять надолго,
что за нее, оказывается, хочется цепляться зубами,
что для любви, оказывается, хватит того вокзала только —
и летней пустой панорамы.

Никто не берется за труд объяснить ей причину.
Не носит цветы на могилу для старшего брата.
Лишь слышно сквозь сон, как во тьме прорастает отчизна,
Словно кости хребта у подростка из интерната.

Оформляется свет, вместе с ним оформляются тени.
Даже солнце зимой оставляет катки ледяными.
Все, что здесь и сейчас вокруг них, называется «время».
Главное — понимать, что оно сейчас именно с ними.

Появляется радость ее, появляется памяти эхо.
В этом городе выросли все, кого она знает.
Засыпая, она вспоминает каждого, кто отсюда уехал,
Когда вспоминать больше некого, она засыпает.

Сергій Жадан (в переводе Бориса Долгина)

Два года назад я перевел этот канал, созданный в 2016 году (не раз с тех пор бросал сюда писать), в режим ежедневных обновлений, чтобы не сойти с ума за время локдауна. Когда и чем он кончится, тогда было непонятно, а план «ни дня без строчки» очень мотивировал. Поэтому и сейчас я тоже буду, пока могу, продолжать писать обо всем, о чем писал, как бы ни было тошно (не делая вид, что всё хорошо, разумеется), чтобы не думать только о том, что будущего больше нет.

Максимально «подходящее» время выбрали посмотреть скачанного еще на довоенных выходных «Миротворца». Для телевизионного спин-оффа своего «Отряда самоубийц» Джеймс Ганн выбрал одного из наиболее симпатичных и неоднозначных своих героев. Сериал объясняет, как Крис Смит превратился в мудака (как всегда у Ганна, проблема в отце; Роберт Патрик в роли суперзлодея-националиста Белого дракона адски хорош) и почему он все же заслужил второй шанс. Зло в сериале представлено неонацистами во главе с папой Патриком и инопланетными паразитами, утверждающими, что пришли с миром, но убивающими при этом носителей-людей. Даже Морская звезда в «Отряде» вызывала больше сочувствия («Я хотел плавать в открытом космосе!»), а логика бабочек-пришельцев слишком похожа на заявления всех, кто воюет якобы во имя мира (вовремя посмотрел, опять же). Джону Сине жутко повезло с ролью Миротворца, он теперь будет, если не дурак, держаться за Джеймса Ганна, как актеры из «Стражей галактики». Второй сезон явно будет, надеюсь, мы его тоже увидим.

Эта ужасная война поведет к большим бедствиям в России. Все в унынии; те, которых отрывают от земли и семьи, говорят о забастовке: «Не пойдем на войну!» У меня увезли приказчика, семь лошадей, при них кучер и два работника!

Софья Толстая, 1 августа 1914, пятый день Первой мировой

https://www.kommersant.ru/doc/5240242

Заполярный городок Сулим в Мурманской области, 1980-е. Библиотекарь Кира начинает интересоваться секретными обстоятельствами расстрела митинга рабочих в 1962 году. Миссурийский университет, США, 1990-е. Аспирантка Ли втягивает себя в абьюзивные отношения с прославленным антропологом: студенты его боготворят, а критики винят в геноциде племени туземцев в Микронезии. Москва, Россия, наши дни. Документалистка Таня пытается снять первую картину и вызволить мать из секты. В конце второй трети книги линии Киры, Ли и Тани предсказуемо объединятся, а развязка заставит поёжиться даже тех, кого напрягало то, как небрежно роман написан. Нет, серьезно, за интересные сюжеты Алексею Поляринову искренние респекты, все три линии ужасно увлекательные, оленьи рога, как пресловутые ружья, красиво развешаны и эффектно стреляют. Вместе с тем сложно было избавиться от обидного и удивительного ощущения, что в «Рифе» что-то не так с русским языком — на уровне бессознательного, пруфов не будет, извините. Но за крутой сюжет — спасибо.

Тритоны были важной частью жизни для всех сулимчан, особенно для школьников. После уроков дети иногда от нечего делать шли в перелесок, раскапывали палками грунт вокруг деревьев и пней, находили углозубов, отогревали и вместе наблюдали за тем, как в теплых руках окоченевшая, неживая мелкая рептилия начинает дергать лапками, шевелиться, как раскрываются ее веки и оживают черные глаза — это было похоже на воскрешение из мертвых. Дети играли с ними, обменивались, давали имена и брали домой, а иногда рассказывали друг другу небылицы о песнях земноводных. Последними полнился детский фольклор. Осенью роза ветров менялась, и карьер начинал издавать звуки, похожие на тихое, многоголосое, тоскливое мычание — движение воздуха внутри его колоссальной архитектуры рождало странные ноты. Одни говорили, что это песни той самой первой смены рабочих — тех, кто не выжил, — их голоса застряли во времени, как рыбы в сети; другие твердили, что это тритоны поют голосами людей.

Однажды Кира тоже нашла углозуба внутри старого пня, завернула в платок, положила в карман и отнесла домой. Отогрела в ладонях, обустроила ему дом в обувной коробке, принесла коры и мха. Она назвала его Вадиком и иногда разговаривала с ним. Ей нравилось слушать, как он копошится, царапает картонное дно, пытается вырыть нору.

Вадик, впрочем, прожил у нее недолго. Пока она была в школе, мать зашла в комнату и заглянула в коробку. Вечером дома Киру ждал скандал. Мать редко ругалась, но если открывала рот, то так, что дрожали стены, а соседи закрывали уши своим детям. От криков матери Кира сама как будто превращалась в тритона — цепенела, замыкалась, проваливалась в себя; внутри все холодело, и у нее словно вышибало пробки в голове — защитная реакция. Мать не была намеренно жестока, она просто все делала шумно и наотмашь — смеялась, говорила, воспитывала дочь.

Тритонов мать отчего-то боялась — так же сильно и глупо, как слоны боятся мышей. Еще она боялась красоты. Или даже не так: красивые, изысканные вещи приводили ее в ужас. Увидев что-то красивое, она тут же в уме считала — сколько оно может стоить; причем считала не в рублях, а в булках хлеба и килограммах мяса. Для Киры ей, в общем, ничего было не жалко: подарки на дни рождения, хорошая одежда, учебники — все это Кира получала, но за красивые вещи всегда расплачивалась тем, что постоянно должна была выслушивать причудливую материнскую математику: «На эти деньги можно год питаться свежими отбивными!», «А это — целых сорок булок бородинского!».

Говорили, что раньше мать была самой завидной невестой в городе, но после сорока — Кира тогда еще училась в начальной школе — мать как-то внезапно постарела, ссутулилась, а над верхней губой выросли черные усики, которые она то ли не замечала, то ли просто не думала, что их замечают окружающие.

Уже «двадцать с гаком» лет мать руководила главной и единственной сулимской поликлиникой при комбинате и страшно гордилась тем, что за эти «двадцать с гаком» лет ее никто не смог подвинуть с должности. Хотя, с гордостью добавляла она, охотники были. Но она их всех переохотила.

Когда Кира окончила школу, мать тут же стала ее пристраивать — сначала в клинику, затем на цоколь. Цоколем здесь называли морг, и туда, как на фронт, мать отправляла стажеров, проверить на стойкость. «По моим стопам пойдешь», — говорила она. Но Кире не нравились материнские стопы, и, более того, на цоколе с ней однажды приключилось странное: было ночное дежурство, она несла в прозекторскую инструменты, и кто-то сзади окликнул ее по имени. Какой-то тонкий, детский голос. Она обернулась, но коридор был пуст. С тех пор она старалась держаться от цоколя подальше, а спустя неделю и вовсе призналась матери, что больше не может работать, потому что длинные клаустрофобные выложенные белой плиткой коридоры ее пугают (о том, что в этих коридорах жил детский голос, откликнувшийся ее по имени, она умолчала).

— Странная ты, Кирка, — сказала мать. — Как будто кукушка мне тебя подкинула. Ишь че, коридоры ее пугают. Откуда ж ты взялась такая нежная, на Крайнем-то Севере?

Съездил вчера на «Сибирскую Атлантиду» в Бердск: Фаустов и его команда, вопреки всему и несмотря ни на что, делают крутые книжные фестивали.

Вспомнил опять, конечно, как в прошлой жизни я проводил фестивали науки и кайфовал от того, что получается круто.

С удовольствием бы и сейчас организовал что-то такое, но понимаю, что мир изменился и дико планировать что-либо.

Хорошо тем, кто может что-то делать, когда хочется поднять лапки и истлеть. Кажется, это называется Сопротивлением.

ты ведаеш хто такія боб дылан і дылан томас
я ведаю толькі тое што я твой верны фанат
што я — калі я з табою — бываю ручны як тормаз
а ты са мною — самай ручною з усіх на свеце гранат

што я з табою маленькі і голы нырэц з абтоку шры-ланка
калі ты здымаеш нумар і майткі хоць я далёка не бог
маланка тваёй сукенкі нібы шаравая маланка
б’е электрычным токам па пальцах і па зубох

што мы збіраемся пазлам бываем плазмай і плазам
што я кладуся а ты сядзіш на мне нібы наркаман
і чуючы твае словы: чакай давай кончым разам
хто скажа што мы дачытваем адзін на дваіх раман

Андрэй Хадановіч

В 1953 году в доме Перли и Холланда Куков появляется мужчина, знакомый хозяина дома по военному госпиталю, в котором они оба оказались. Тизер «Перли узнаёт от Базза шокирующую правду о своем муже» наводит на мысли про возможное предательство (не шпионил ли он на японцев? не дезертировал ли?), но секрет Холланда в другом, и для его брака он является серьезной угрозой. В «Истории одного супружества» поднимаются темы ЛГБТ (Эндрю Шон Грир — открытый гомосексуал) и расизма (Куки чернокожие, за окном, напоминаю, 1953 год), материнства (сына зовут просто Сыночек) и выбора, но не просто мелодрамой этот роман делает тема войн и тех шрамов, что они оставляют на телах и душах. А еще важно и для сюжета, и для времени прочтения мною книги Грира, что «это не обычная история о мужчинах на войне — она о тех, кто на войну не пошел. <…> Их выжгли из истории, потому что ничто не жжет так, как позор. Никто не расплачивается их купюрами. Но я вписала их имена в мою историю. Я вписала все наши имена. Как еще нас смогут вспомнить?»

Он долго смотрел мне в глаза, ничего не говоря, — он не умел говорить такие слова, — но по его лицу я поняла, что он имел в виду. То, что мы никогда не обсуждали, то, что он, возможно, хотел сказать во время воздушной тревоги и упустил шанс, и вот наступил самый последний шанс, другого не будет: «Скажи мне, этого ли ты хочешь».

Мне еще не было тридцати. И вот что, как мне казалось, было хуже всего: что больше никто не будет знать меня молодой. Для любого мужчины, которого встречу, я всегда буду как сейчас или старше. Никто не будет сидеть и вспоминать, какая я была юная и хрупкая в восемнадцать, когда сидела у его постели и читала ему в темноте, а внизу звучало пианино, и потом, в двадцать один, как я придерживала на ветру лацкан пальто и придержала язык, когда красивый мужчина назвал меня чужим именем. Мне будет не хватать — и я поняла это только тогда, под взглядом его карих глаз, — того, что неизменно, незаменимо. Я не встречу другого мужчину, который знал бы мою мать, помнил бы ее неукротимые волосы, резкий кентуккский акцент, надтреснутый от гнева голос. Она уже мертва, и никакой мужчина не сможет с ней познакомиться. Этого будет не хватать. Я никогда и нигде не встречу того, кто видел, как я рыдаю от злости и недосыпа в первые месяцы после рождения Сыночка, кто видел его первые шаги или слушал его бессмысленную болтовню. Он уже мальчик. Никто уже не узнает его младенцем. Этого тоже не будет. Я не просто останусь одна в настоящем — я останусь одна и в прошлом, в моих воспоминаниях. Потому что они были частью его, Холланда, моего мужа. И через час эту часть меня отрубят, как хвост. Отныне я буду словно путешественник из дальних земель, где никто не был и о которых никто не слышал, иммигрант из исчезнувшей страны — моей юности.

Нет, Холланд, я этого не хотела. Уже поздно спрашивать, если ты сейчас делаешь именно это. Я не скажу. Хотела я тебя, но не того, каким всегда тебя знала. Не мальчика в комнате, нет, не солдата на пляже, забывшего мое имя. На этом не проживешь. Когда пришло наводнение и стерло все с лица земли, недостаточно восстановить все как было. Тебя — как ты был. Девушкой я жила в твоей жизни, как женщина в пустом доме, где, по слухам, в стенах замуровано сокровище. Мне довольно было и мечтать о нем, но, когда стены рухнули, когда комнаты засыпало штукатуркой, я не смогла там больше жить. Я не то чтобы жалела, что когда-то рискнула, — для чего еще нужна жизнь? — но я не хотела быть мечтательницей, хранительницей, укрытием. Мир будет меняться, я это чувствовала. Я еще молода. Я буду меняться вместе с ним.

Я не ответила. Вместо этого помыла бокалы, убрала бурбон. Пошла в спальню и тут повернулась и сказала: «Прощай».

Он посмотрел на меня так, словно услышал что-то другое. Я никогда не узнаю, что ему послышалось, не узнаю, потому что он уже умер, а я-то всего лишь хотела сказать: «Спокойной ночи», но в тот момент показалось, что еще минута невысказанности будет для наших жизней лишней. Казалось, что мы сейчас сможем высказать все, о чем не говорили. Что он встанет и скажет: «Сегодня я сбегу с любовником», а я сложу руки на груди и скажу: «Завтра я попробую жить одна», и мы уставимся друг на друга, выбеленные светом из коридора, и казалось возможным, что мы друг друга ударим, что примемся рыдать и бить друг друга за то, что наделали, что брали без спроса — завтраки в молчании, ужины с улыбками, бессчетные часы наших жизней, — не больше и не меньше, чем брак.

Но Холланд не заговорил. Он полез за спичками в нагрудный карман, а затем посмотрел на меня со странным выражением лица. Глаза расширились, а края рта опустились, словно его забыли под дождем, и вопреки всему мне вдруг захотелось подбежать к нему и утешить.

Слышал ли он, что я сказала? Я уже не узнаю. Он просто тихо ответил: «Спокойной ночи», улыбнулся и ушел к себе.

Дверь со щелчком закрылась, я услышала звук замка. Я ушла в свою комнату, пропахшую пролитыми духами, и смотрела, как Лайл лежит на своей овечьей шкуре. Все огни в доме были погашены. И наступила тишина.

В десять пятнадцать я приняла таблетку, она срубила меня, как топор.

неужели мы еще станцуем
неужели мы еще споем
неужели выходя из ЦУМа
хитренько посмотрим на район
с вкусными покупками в руке
а в другой с девчонкой в пиджаке
с неозвученным вопросом у зевак
это дочь жена или левак

неужели лёд не перестанет
зимами толстеть на патриарших
неужели я когда-то снова
про хоккей смогу ну чё там «наши»
позвонив отцу спросить про счёт

оторвали руки звездочёт
смотрит смотрит записать не может
видит только ненавидимую рожу
пред собою на экранах и во снах
нам закажут заказняк или казнят
нам улучшат ухогорлорот
привыкай к моим коленочкам горох

«где мы были эти восемь лет?»
в оперу ходили, на балет

Мощно
https://youtu.be/m2GIF5_0RcM

Предсказуемо, но все равно хорошо: Weekend продолжает писать про войну, не говоря о «спецоперации» — есть же столько картин и фильмов, по которым всё и так понятно.

Не знал, что на знаменитой картине Эдварда Хоппера «Полуночники» — вечер дня, когда американцы узнали про Перл-Харбор.

Первую книгу Жоэля Диккера мы прочли пятой. «Последние дни наших отцов» он написал в 24, за три года до «Правды о деле Гарри Квеберта». Это еще не детектив, заметно, что это дебют, однако фирменная диккеровская полифония уже присутствует. Роман основан на реальных фактах: в 1940-м Черчилль создает Управление специальных операций, чтобы британские военные обучали небританских невоенных, как воевать с Рейхом. Персонажи книги — настоящие герои, но им пришлось стать героями, и Диккер не скрывает от нас их слабости, страхи, недостатки, неидеальность. Они ругаются, ошибаются, тоскуют по семье, шутят, влюбляются, страдают от одиночества, разбираются в своих отношениях с Богом и Родиной — с первой страницы предстают живыми людьми и далеко не все, увы, доживают до последней. Пусть любовь отца и сына не настолько безусловная, как любовь матери и ребенка (а матерей в романе почти нет), но она, по Диккеру, едва ли не более сильная и жертвенная. Как после Второй Мировой можно продолжать лишать отцов их сыновей? Непонятно.

— Вы к кому? — спросил старик.

Кунцера поразил его жалкий вид: отец сильно исхудал, в квартире было не убрано. Он ответил не сразу.

— Я от вашего сына.

Отец расплылся в улыбке и кинулся за чемоданом, хватая по пути пальто и шляпу.

— Ну вот, я готов! Я так ждал, боже мой, так ждал! Даже думал, что он больше не вернется. Вы меня отвезете, да? Вы его шофер? Как мы поедем в Женеву? Господи, как я рад вас видеть! Я уже думал, мы никогда не уедем! Поль-Эмиль ждет на вокзале?

Кунцер в замешательстве стал извиняться:

— Мне очень жаль, месье, но я не за вами.

— Что? Мы не едем в Женеву?

— Нет. Но ваш сын поручил мне передать от него весточку.

Отец просиял:

— Весточку? Великолепно! Ве-ли-ко-лепно!

У Кунцера мелькнула мысль сказать отцу о смерти сына, но он сразу ее отбросил. Из-за отца, из-за обещания, данного сыну.

— Я пришел сказать, что у вашего сына все хорошо. Даже очень.

— Но почему он так за мной и не пришел?

— Это слишком сложно.

— Сложно? Сложно? Что тут сложного? Если отцу обещают уехать вместе, за ним приходят, разве нет? Куда он опять уехал, скажите, бога ради?

Кунцер вспомнил открытку из Женевы и, не задумываясь, ответил:

— Он в Женеве.

— В Женеве?

— Да. Я пришел сказать, что вашему сыну пришлось вернуться в Женеву по срочному делу. Он очень занят. Но скоро вернется.

Лицо папаши сморщилось.

— Я так расстроен. Если он уехал в Женеву, то почему не взял меня с собой?

— Чрезвычайная ситуация, месье.

— И когда он теперь вернется?

— Думаю, очень скоро.

Отец, казалось, ослаб и недоедал. Однако из кухни по квартире растекался приятный аромат.

— Вы хорошо едите? — озабоченно спросил Кунцер.

— Иногда забываю.

— Но у вас вкусно пахнет. Готовите что-то?

— Готовлю. Для моего Поля-Эмиля. Каждый день, в полдень, поскорей прихожу с работы. Пораньше ухожу, попозже возвращаюсь. Ведь мы с Полем-Эмилем договорились встретиться и пообедать. Встретиться ровно в полдень, без опозданий, ведь поезд отходит в два часа дня.

— Поезд? Куда вы едете?

— Так ведь в Женеву!

— В Женеву? — повторил Кунцер.

Он уже ничего не понимал.

— А как, черт возьми, вы собираетесь попасть в Женеву?

— Не знаю. Уже не знаю. Но мы едем в Женеву, —это точно, так сказал Поль-Эмиль. В дни, когда он не приходит, мне так грустно, что есть не хочется. Грусть отбивает аппетит, знаете ли.

Значит, так было каждый день.

— Вы и сегодня есть не будете?

— Нет.

— Но ведь есть все равно надо! Он скоро вернется.

Кунцер ненавидел себя за эти слова, за то, что воскрешает прах надежды. Но что еще ему делать? Страдание — такая гадость, он не хотел заставлять старика страдать.

— Хотите пообедать со мной? — предложил отец. — Я вам расскажу про сына.

С минуту Кунцер колебался. Потом согласился из жалости.

Отец пригласил его войти; в квартире царил жуткий кавардак, здесь больше не убирались. У двери, готовый к отъезду, стоял чемодан.

— Откуда вы знаете моего сына? — спросил отец.

Кунцер не знал, что ответить, — не мог же он сказать, что они друзья, это уже верх цинизма.

— Мы коллеги, — ответил он, не подумав.

Отец слегка оживился.

— А, вы тоже агент британских спецслужб?

Кунцеру захотелось выскочить в окно.

— Да. Но это секрет.

Отец с улыбкой приложил палец к губам:

— Конечно, конечно. Вы все великолепные люди. Ве-ли-ко-леп-ные!

После обеда Кунцер предложил немного прибраться в квартире.

— У вас нет домработницы?

— Нет. Раньше я сам все делал, тоже занятие. Теперь и душа не лежит.

Кунцер извлек на свет веник, старые тряпки, ведро с водой, мыло, занялся уборкой. Агент абвера убирал квартиру отца английского агента, которого отправил на казнь.

Когда он уходил, отец благодарно взял его за руки:

— Я даже не знаю, как вас зовут.

— Вернер.

Отец подумал, что Вернер — довольно странное имя для англичанина, но ничего не сказал, чтобы не обидеть его.

— Вы придете еще, месье Вернер?

Надо было сказать нет, ему хотелось сказать нет. Он больше не придет, не придет никогда, ему невыносимо быть с ним наедине и тем более невыносимо лгать. Но разум задержался с ответом. И заговорило сердце.

— Конечно. До скорого свидания.

Отец радостно улыбнулся.

Ни одной фоточки из Киева, ни одной. Не понимаю и не помню, почему так произошло. Почему мы с Ритой не хотели снять, как Колян играет на киевской детской площадке? Или не могли? Но почему не могли? Мы летели из украинского Крыма, самолёт в Новосибирск был вечером, поэтому мы доехали из Борисполя до Киева, встретились с Чирковым и Непомнящим, погуляли (я помню Майдан и Андреевский спуск, но не помню, как мы шли из точки А в точку Б — почему?), пообедали и поехали обратно. Майдан мне показался каким-то игрушечным и сказочным — и еще очень солнечным и радостным. Я не был за рубежом ни до, ни после (аэропорт Маньчжурии не считается!), вряд ли теперь побываю где-то еще. Киев — моя единственная «заграница», не удивлен, что вообще никаких фотографий от 24 июля 2013 года у меня нет: проще считать, что это был такой удивительный сон из тех, что не повторяются.

Скачал архив твиттера, чтобы посмотреть, есть ли там фото из Киева-2013 (нет), и нашел фото, про которое забыл. Это мы ждем возле «Борисполя» маршрутку до Борисполя: по пути в Крым у нас было часа четыре на пересадку, решили не ждать в аэропорту и поели борща в бориспольском кафе.

Насколько еще более прямо нужно сказать в литературной форме, что все накрылось медным тазом, а мы сидим под ним и радуемся, что дождик в открытый рот не капает?

https://gorky.media/reviews/sasha-privet-dmitriya-danilova-za/

Сережа очень боится. Хотя мы знаем, что в романе 250 страниц и его точно не расстреляют, к восьмидесятой странице уже хочется, чтоб расстреляли.

https://gorky.media/reviews/sasha-privet-dmitriya-danilova-protiv/

«Горький» продолжает писать о книгах, «напоминая читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу», и опять публикуя два полярных мнения об одной книге. Оба текста хорошие, но «Сашу» я не читал и, при всей любви к Данилову, не очень хочу.

В этом плане Ирландия похожа на Россию. У Ирландии оригинальная и сильная музыкальная культура. Но скудная и неразвитая музыкальная индустрия.

* * *

Я прочитал множество статей и книг по музыке — и меня раздражает присущая им одержимость музыкознанием.

* * *

Музыка — один из немногих случаев капитализма работающего. Капитализм ужасен, и тому миллионы примеров, но в музыке он работает лучше, чем другие системы.

https://knife.media/cowboys-and-indies/

Ужасно интересное интервью, люблю «НОЖ» за такие.

Умер актер Евгений Сытый. Ужасно, ужасно горько.

https://youtu.be/4nkyVapqg04

Начальник смены ЧАЭС Валентин Гейко, на прошлой неделе отметивший в неволе 60-летие, говорит, что считает своим долгом работать столько, сколько потребуется. «Все хотят вернуться домой, но мы знаем, что нам нужно остаться».

https://www.wsj.com/articles/inside-chernobyl-200-exhausted-staff-toil-round-the-clock-at-russian-gunpoint-11647357032

Я реально не понимаю, почему история ничему людей не учит, оставили бы хоть Чернобыль в покое.