Большое семейство Каннингемов собирается на горном курорте: из тюрьмы выходит Майкл, три года назад осужденный за убийство. У его брата Эрнеста есть повод для волнений, учитывая, что приговор основывался на его показаниях. А еще у всех Каннингемов есть куча секретов. Не зря книга называется «Каждый в нашей семье кого-нибудь да убил», и Эрнест, кстати, ее автор. Бенджамин Стивенсон, австралийский детективщик и стендапер, делает рассказчика писателем (который сочиняет не детективы, а дешевые пособия по их созданию; «книги о том, как писать книги, которых никогда не писал сам, которые покупают люди, которые никогда ничего не напишут»), и сначала кажется, что весь роман строится лишь на этом приеме. На 132-й странице будет убийство; запомните, что я сказал про эту фразу; нет, убийца не он, это было бы слишком просто — от такого быстро устаешь. Но потом втягиваешься и после серии лихих флэшбеков, захватывающих сцен и внезапной, но логичной развязки думаешь: а Стивенсон и правда хорош, не зря я повелся на название.

Полагаю, пришло время рассказать вам, как умер мой отец.

Мне было шесть лет. Мы увидели это в новостях еще до того, как нам позвонили из участка. В фильмах полицейские всегда появляются у дверей и раздается приглушенный стук — вам он знаком, — по которому вы догадываетесь, какие дурные вести ждут вас за дверью, когда вы ее откроете, и копы стоят на крыльце без головных уборов. Знаю, это глупо, но, помню, зазвонил телефон и я подумал, что звонок какой-то торжественный. Ту же трель я слышал уже тысячу раз, но в тот момент она звучала на миллисекунду дольше и на децибел громче.

Отец всегда уходил куда-то по вечерам; такова была особенность места, где мы жили. У меня есть приятные воспоминания о нем, правда есть, но по большей части, думая о папе, я представляю места, которые после него остались пустыми. Легче было сказать, где мой отец побывал, чем увидеть, где он был. Пустое кресло в гостиной. Тарелка в духовке. Щетина в раковине в ванной. Три пустые ячейки из шести в упаковке пива, стоящей в холодильнике. Мой отец оставлял следы.

Когда зазвонил телефон, я сидел за столом на кухне. Братья были наверху.

Да, я сказал «братья». Мы до этого еще доберемся.

Телевизор был включен, но мама какое-то время назад убавила звук, сказав, что больше не может слушать этот репортаж. Вертолет освещал прожектором бензоколонку — похоже, полицейская машина врезалась в огромный белый фургон-рефрижератор, лед из разорванных пакетов рассыпался по смятому капоту, — но я все еще не понимал, что случилась беда. У мамы, наверное, было дурное предчувствие, потому что она, хотя и демонстрировала отсутствие интереса, слишком часто косилась на экран, я это заметил. И тактически закрывала от меня телевизор: то ей вдруг срочно нужно было достать что-то именно из этого шкафчика, то наставало время, как нельзя больше подходящее для того, чтобы оттереть застарелое пятно на скамье специальным моющим средством. И тут раздается звонок. Телефон был вмонтирован в стену рядом с дверью. Мама сняла трубку. Помню стук ее головы о дверной косяк. И шепот: «Проклятье, Роберт!» Я понимал, что она говорит не с ним.

Не знаю точно, как все случилось. Честно говоря, мне никогда не хотелось закапываться в это слишком глубоко, но за долгие годы я сумел составить общую картину из сюжетов новостей, оговорок матери и воспоминаний о похоронах, так что вам я расскажу. В моей версии событий имеется несколько неизбежных допущений, смешанных с теми обстоятельствами, в которых я почти уверен, а также с вещами, которые знаю точно.

Давайте начнем с допущений. Я предполагаю, что на бензозаправке имелась тревожная кнопка. Наверное, помощнику оператора сунули в лицо пистолет, но парень сумел нащупать дрожащими пальцами эту кнопку на внутренней стороне прилавка. Я догадываюсь, что эта кнопка послала сигнал в полицейский участок, а оттуда он был передан ближайшей патрульной машине.

Теперь о вещах, в которых я почти уверен. Я почти уверен, что стрельба началась до того, как патрульная машина остановилась. Я почти уверен, что, когда пуля попадает в шею, это вызывает медленную и мучительную смерть; слышал, что это похоже на утопление. Я вполне уверен, что первая пуля попала в водителя. Получив ранение в шею, он врезался в рефрижератор.

Вот что я знаю точно. Напарник водителя-полицейского, сидевший на месте пассажира, вылез из машины, зашел на сервисную станцию и три раза выстрелил в моего отца.

Я знаю это точно, потому что тот же полицейский подошел к моей матери на официальных похоронах с огромным куском торта и сказал: «Я покажу вам, куда попал. — Мазнул испачканным сливками пальцем по ее животу и прорычал: — Вот сюда. — Потом, завершая липкую спираль на ее бедре, добавил: — Сюда. — А потом шмякнул остаток торта ей в центр груди со словами: — И сюда».

Мама не дрогнула, но я помню, что услышал, как она, когда коп вернулся в кружок своих приятелей, хлопавших друг друга по спинам, шумно выпустила через нос задержанный в груди воздух.

Боюсь, это один из трюков, которыми пользуются писатели. На тех официальных похоронах прощались не с моим отцом. А с человеком, которого он убил.

Обложка дня: «Маленький принц» на клингонском языке.

Боялся, что мой любимый подкаст уже не вернется в эфир, и рад, что Коняев с Каргиновым продолжают свои разговоры о важном в эти не особо располагающие к истинным разговорам о важном времена.

Рад новым выпускам с дорогими мне Куприяновым и Сапрыкиным, в том числе потому, что с обоими общался месяц назад, когда был в Москве: с Юрием Геннадьевичем — только по телефону, с Борисом Александровичем — лично и, судя по некоторым признакам, за три-четыре дня буквально до съемок.

Хочется больше такого контента, и спасибо всем, кто продолжает, вопреки всему, его производить.

Пиратские радиостанции (надо уже посмотреть «Рок-волну») круты как исторический факт: если бы сейчас какие-нибудь подкастеры (а какие-нибудь наверняка так и делают, я не знаю просто) позиционировали себя так же, было бы очень прикольно. А у «амстердамского друга» журнала «Птюч» на русском выходила в «Ад Маргинем» ровно одна книжка, я ее не осилил и отнес на распродажу.

Неслучайно в «Христо в Париже» Жанна-Клод рассказывает, что в детстве братья называли Христо Дон Кихотом. Его искусство побуждает к идеалистическим рассуждениям. Так и Мэйслес находили в порой неприглядной правде жизни утонченную красоту. Христо говорил, что прекрасно понимает, что мир может прожить без его работ. Но ведь он сам — не сможет.

https://knife.media/christo-jeanne/

Ничего не знал до этого ни о Христо с Жанной-Клод (что-то слышал про «обернутый Рейхстаг», но довольно смутно), ни тем более о Мэйслесах, но вот этой статьей прям зачитался. Кинокритик Алешковская хорошая (вроде однофамилица, но мало ли).