Атомная бомба упала, но пока не взорвалась. Маленькая, почти крохотная урановая бомба с часовым механизмом. Он тикает. Через пять минут взорвется. Но никто, кроме меня, не знает о бомбе. Я взволнован и потерял терпение. Я должен обезвредить бомбу. К счастью, у меня есть бамбуковое копье. Я кричу и атакую бомбу копьем. Но оно не может пробить обшивку бомбы и ломается. Хорошо, что рядом со мной лежат еще несколько бамбуковых копий. Взяв другое копье, я наношу удар, еще удар, но эта атомная бомба — крепкая штука, и после нескольких ударов копье ломается. Я раздражаюсь и злюсь.

Я кричу, хватаю следующее копье. Мне трудно дышать; пот покрывает все мое тело. Бомба вот-вот взорвется. Я дрожу от страха. Слышится урчание внутри бомбы. Затем ужасная вспышка света! Лучи падают на мое лицо. Все кончено! Я кричу.

«Доктор! Доктор! Очнитесь», — лицо старшей медсестры появилось надо мной, когда я открыл глаза. Фасолинка тем временем открыла ставни, и утренний солнечный свет ударил мне в лицо.

«Дорогой доктор! У вас жар», — сказала старшая медсестра, положив руку мне на лоб. Затем вытерла полотенцем пот. Я пытался встать, но у меня кружилась голова. Я чувствовал боль в правой ноге и не мог ею пошевелить. Старшая медсестра осмотрела мою ногу. «Ваши раны гноятся. Почему вы довели себя до такого состояния и ничего нам не говорили?» — отчитывала она меня. «Это война», — ответил я твердо. Сам же понял, что не в силах встать и, тем более, работать.

Меня начали лечить: раны обработали, сделали укол. Тем временем Цубакияма отправилась в город, чтобы узнать, что же на самом деле происходит. Я остался один на один со своей болью. Прошло какое-то время.

«Доктор!» — раздался голос Цубакиямы, которая вернулась из города. С мрачным лицом она подала мне газету. Мельком взглянув, я понял все. В газете напечатаны слова, которые я не хотел бы видеть никогда в жизни: «Священным императорским указом война окончена».

Япония повержена! Я зарыдал. Минут двадцать-тридцать я плакал, как ребенок. Слезы иссякли, но рыдания не прекратились. Цубакияма рухнула на татами, ее плечи сотрясались, она плакала тоже.

Под вечер вернулись наши товарищи. Увидев их лица, удрученные новостями, я снова расплакался. Мы взялись за руки и заплакали. Солнце зашло, казалось, навсегда, и взошла луна, но мы не могли остановиться, мы плакали. Так мы и сидели, не прикасаясь к ужину, не думая ни о чем, не говоря ни слова. Наши белые, как молоко, лица погрузились в пучину слез. Когда не осталось слез, усталость овладела нами, и мы погрузились в глубокий сон.

В рубрике «Пересмотрел» — дико смешная и в наше время, кажется, абсолютно невозможная «Догма» Кевина Смита. Два падших ангела Локи и Бартлби, изгнанные из рая в Висконсин, пытаются вернуться на небеса через Нью-Джерси и не знают, что демон Азраил задумал воспользоваться ими, уничтожив всё сущее. Дальняя родственница Христа, апостол-негр, муза, Джей и Молчаливый Боб должны спасти мир, пока Бог в коме и не может. А Бог — женщина с лицом Аланис Мориссет и голосом, способным убить человека: «Списали пяток Адамов, пока не разобрались, что не так», — признается Метатрон с лицом и голосом Алана Рикмана.

Смита еще в 1999 году обвиняли в оскорблении чувств верующих. На самом же деле это умный (и даже добрый) фильм про религию, веру и свободу, в которой религиозные фанатики отказывают нам и себе. Странно, что «Догмы» нет в книге «Лучший год в истории кино»: для нашего поколения крайне важный фильм, без шуток. Кто орал, когда увидел Мэтта Деймона в третьем «Торе», или обзывал кого-нибудь дерьмодемоном, тот меня поймет.

Меня часто называют протестным художником, но я не считаю себя таковым. <…> Я отношусь к жизни созерцательно, принимаю реальность такой, какая она есть. То же самое делает пейзажист на пленэре — пишет то, что видит вокруг. У меня получается такой же пейзаж, только социальный.

https://knife.media/slonowata/

Василия Петровича Слонова уважаю и горжусь знакомством. Каждый год он делал для победителей Канского фестиваля уникальные дипломы — с канской земелькой внутри. В Канске я с ним и познакомился.

А вот вы знаете, в чем прелесть нашей с вами беседы двух разумных людей? Вы первый человек, который мне сказал, что «Простые числа» — хороший альбом. У нас в группе он считается провальным, и в кругу многих моих знакомых было сказано, что «Простые числа» — самый слабый альбом «Несчастного случая», а вот сейчас мы наконец записали хороший. Поверьте мне, я не вру. Мог бы соврать десятком других способов, но это именно так. Понимаете, это та область, в которой мы, слава богу, оба пребываем, как и множество наших друзей и знакомых, в которой ориентиров нет и почвы под ногами тоже нет. И как великолепно сказал Сергей Юрский, выходя после какого-то спектакля: «В чем отличие театра от спорта? Там ты знаешь, кто забил гол, а здесь нет, и вообще непонятно, забит ли он». Так и в музыке: неизвестно, какой счет, когда выходит новый альбом.

https://tayga.info/100714

Там дальше еще круто о том, что «из ваты тоже можно делать кристаллы при определенном нагревании и сдавливании». Люблю Кортнева, это интервью и этот альбом.

Суперсайт «Слово Толстого», «цифровой путеводитель» по ВСЕМ текстам в 90-томнике Льва Николаевича, во-первых, дичайше впечатляет, во-вторых, напомнил мою любимую байку о том, как дедушка девушку в кустах сирени уважил и в дневник про это написал. Поискал по возможным ключевым словам — ничего нет. Или плохо ищу, или Толстого оговорили (обидно, я верил!), или включать запись в ПСС всё-таки не стали.

Опрокинутый в небо Третий Рим, сбрасывая маски, являет свое подлинное имперское лицо — в Небесном граде, застроенном Вавилонскими башнями, движение истории останавливается, что подчеркнуто торжественно-застылым темпом фильма.

https://www.kommersant.ru/doc/5902239

Смотрел гипнотические «Гимны Московии» Дмитрия Венкова в темноте зала Городского дома культуры Канска: в 2018 году этот фильм получил гран-при Канского международного видеофестиваля. Перевернутая Москва под музыку Александра Маноцкова, похожая на Облачный город из «Звездных войн» и парящие горы на планете Пандора, — одно из сильнейших аудиовизуальных впечатлений за последние годы. «Гимны» в HD-качестве можно найти в VK; вряд ли Венков и Маноцков об этом не слышали, так что спасибо им, что фильм до сих пор не выпилен «по жалобе правообладателей».

Большое семейство Каннингемов собирается на горном курорте: из тюрьмы выходит Майкл, три года назад осужденный за убийство. У его брата Эрнеста есть повод для волнений, учитывая, что приговор основывался на его показаниях. А еще у всех Каннингемов есть куча секретов. Не зря книга называется «Каждый в нашей семье кого-нибудь да убил», и Эрнест, кстати, ее автор. Бенджамин Стивенсон, австралийский детективщик и стендапер, делает рассказчика писателем (который сочиняет не детективы, а дешевые пособия по их созданию; «книги о том, как писать книги, которых никогда не писал сам, которые покупают люди, которые никогда ничего не напишут»), и сначала кажется, что весь роман строится лишь на этом приеме. На 132-й странице будет убийство; запомните, что я сказал про эту фразу; нет, убийца не он, это было бы слишком просто — от такого быстро устаешь. Но потом втягиваешься и после серии лихих флэшбеков, захватывающих сцен и внезапной, но логичной развязки думаешь: а Стивенсон и правда хорош, не зря я повелся на название.

Полагаю, пришло время рассказать вам, как умер мой отец.

Мне было шесть лет. Мы увидели это в новостях еще до того, как нам позвонили из участка. В фильмах полицейские всегда появляются у дверей и раздается приглушенный стук — вам он знаком, — по которому вы догадываетесь, какие дурные вести ждут вас за дверью, когда вы ее откроете, и копы стоят на крыльце без головных уборов. Знаю, это глупо, но, помню, зазвонил телефон и я подумал, что звонок какой-то торжественный. Ту же трель я слышал уже тысячу раз, но в тот момент она звучала на миллисекунду дольше и на децибел громче.

Отец всегда уходил куда-то по вечерам; такова была особенность места, где мы жили. У меня есть приятные воспоминания о нем, правда есть, но по большей части, думая о папе, я представляю места, которые после него остались пустыми. Легче было сказать, где мой отец побывал, чем увидеть, где он был. Пустое кресло в гостиной. Тарелка в духовке. Щетина в раковине в ванной. Три пустые ячейки из шести в упаковке пива, стоящей в холодильнике. Мой отец оставлял следы.

Когда зазвонил телефон, я сидел за столом на кухне. Братья были наверху.

Да, я сказал «братья». Мы до этого еще доберемся.

Телевизор был включен, но мама какое-то время назад убавила звук, сказав, что больше не может слушать этот репортаж. Вертолет освещал прожектором бензоколонку — похоже, полицейская машина врезалась в огромный белый фургон-рефрижератор, лед из разорванных пакетов рассыпался по смятому капоту, — но я все еще не понимал, что случилась беда. У мамы, наверное, было дурное предчувствие, потому что она, хотя и демонстрировала отсутствие интереса, слишком часто косилась на экран, я это заметил. И тактически закрывала от меня телевизор: то ей вдруг срочно нужно было достать что-то именно из этого шкафчика, то наставало время, как нельзя больше подходящее для того, чтобы оттереть застарелое пятно на скамье специальным моющим средством. И тут раздается звонок. Телефон был вмонтирован в стену рядом с дверью. Мама сняла трубку. Помню стук ее головы о дверной косяк. И шепот: «Проклятье, Роберт!» Я понимал, что она говорит не с ним.

Не знаю точно, как все случилось. Честно говоря, мне никогда не хотелось закапываться в это слишком глубоко, но за долгие годы я сумел составить общую картину из сюжетов новостей, оговорок матери и воспоминаний о похоронах, так что вам я расскажу. В моей версии событий имеется несколько неизбежных допущений, смешанных с теми обстоятельствами, в которых я почти уверен, а также с вещами, которые знаю точно.

Давайте начнем с допущений. Я предполагаю, что на бензозаправке имелась тревожная кнопка. Наверное, помощнику оператора сунули в лицо пистолет, но парень сумел нащупать дрожащими пальцами эту кнопку на внутренней стороне прилавка. Я догадываюсь, что эта кнопка послала сигнал в полицейский участок, а оттуда он был передан ближайшей патрульной машине.

Теперь о вещах, в которых я почти уверен. Я почти уверен, что стрельба началась до того, как патрульная машина остановилась. Я почти уверен, что, когда пуля попадает в шею, это вызывает медленную и мучительную смерть; слышал, что это похоже на утопление. Я вполне уверен, что первая пуля попала в водителя. Получив ранение в шею, он врезался в рефрижератор.

Вот что я знаю точно. Напарник водителя-полицейского, сидевший на месте пассажира, вылез из машины, зашел на сервисную станцию и три раза выстрелил в моего отца.

Я знаю это точно, потому что тот же полицейский подошел к моей матери на официальных похоронах с огромным куском торта и сказал: «Я покажу вам, куда попал. — Мазнул испачканным сливками пальцем по ее животу и прорычал: — Вот сюда. — Потом, завершая липкую спираль на ее бедре, добавил: — Сюда. — А потом шмякнул остаток торта ей в центр груди со словами: — И сюда».

Мама не дрогнула, но я помню, что услышал, как она, когда коп вернулся в кружок своих приятелей, хлопавших друг друга по спинам, шумно выпустила через нос задержанный в груди воздух.

Боюсь, это один из трюков, которыми пользуются писатели. На тех официальных похоронах прощались не с моим отцом. А с человеком, которого он убил.