Видеть в темноте в соответствии с лондонскими правилами светомаскировки было практически невозможно, и, подобно ракете Фау-2, которая прилетала без предупреждения, бомбы, сброшенные люфтваффе, нельзя было заметить до их взрыва. Как говорил Марроу другим, «я не могу писать о том, чего не видел». Но он писал. Для Марроу внимательное слушание было важнейшим способом обойти эти препятствия. Марроу понимал, что это модернистская война, требующая модернистского ответа.

Визг бомб и вой сирен были узнаваемыми знаками, и они постоянно присутствовали в передачах Марроу. Но еще больше его интересовали звуки, которые не были столь предсказуемы, звуки, которые можно было уловить только в акустическом крупном плане при избирательном слушании. «Однажды ночью я стоял перед разгромленным продуктовым магазином и слышал, как внутри что-то капает, — сообщал он 13 сентября 1940 года. — Это был единственный звук во всем Лондоне. Две банки персиков были насквозь пробиты летящим стеклом, и сок капал на пол». Капающий сок, как и шаги на Трафальгарской площади, был еще одним «маленьким происшествием», усиленным до больших масштабов: «единственный звук во всем Лондоне». Может ли что-то быть менее значимым в разгар апокалиптической войны? Если шаги для Марроу олицетворяли стойкость лондонцев перед лицом гибели, то пробитые банки с персиками говорят о другом. Поврежденные летящим стеклом, банки кровоточат, их сок капает на пол. Что именно мог передать этот момент слушателям на родине, сказать трудно: гибель людей, человеческие страдания или просто пробитую банку с фруктами. Но Марроу, очевидно, предстает проницательным слушателем, внимательным к причудам смысла. Для того чтобы обычная банка персиков приобрела такое значение, требуются определенные манипуляции. Как только Марроу превратил незначительные, обыденные звуки в объект избирательного слушания, они вдруг стали больше и необычнее, их референты сместились под воздействием литературной суггестивности. Фигуральные выражения Марроу довершают акустический крупный план, реконфигурируя значение звукового объекта как нечто поразительное и сверхъестественное (шаги лондонцев — «словно призраки, обутые в стальные башмаки»; капающий сок — «единственный звук во всем Лондоне»). <…>

Акустическая бдительность репортажей Марроу — вот что отличало его проект от передач комментаторов, тех привязанных к студии редакторов, что вещали издалека. Лишь немногие из его репортажей имели притупленный слух. Даже когда он не мог уловить живой звук с помощью микрофона, Марроу вербализовал то, что слышал: ракеты V-1, сообщал Марроу в 1943 году, «проносятся над городом, словно пара недовольных стиральных машин, бороздящих воздух»; Берлин был «своего рода оркестрованным адом — ужасной симфонией света и пламени»; бомбардировщики, вылетающие этой ночью, звучали как «гигантская фабрика в небе»; танки на дорогах «звучат как огромная колбасная машина, перемалывающая листы гофрированного железа». Звуковые образы Марроу редко бывают объективными; напротив, специфичные и отчетливо метафоричные, они изображают мир в беспорядке (стиральные машины не должны проноситься по небу). Слушателей могли удивлять метафоры Марроу, но такие причудливые фантазии были жизненно важны для его радиоэссе и делали автора образцовым слушателем, обладающим таким же острым слухом, как Родерик Ашер у По.

Слушание может быть субъективным действием, но Марроу хочет превратить его в публичное событие, как если бы он сам был микрофоном. Звук для Марроу был способом истории вписать себя в воображение мужчин и женщин. Звуки этой войны — по словам Марроу, «грохот пулеметов», «рев истребителей», «вопли сирен», «далекий треск бомб» и бесконечный «шум сигналов скорой помощи» — никогда прежде не становились достоянием гражданского населения. Они были чем-то беспрецедентным, бросающим вызов привычным кодам. «Может быть, дети, которые сейчас растут, — писал Марроу, — в будущих войнах смогут ассоциировать звук бомб, гул моторов и грохот пулеметов над головой с человеческими трагедиями и бедствиями». Но до тех пор Марроу придется искать собственный смысл в этом моменте.

Блин, этого мне только не хватало.

Нам не хочется создавать рамку «социальное кино — это не к нам». Мы ищем какую-то свежесть во всем. Есть частое заблуждение о том, что Beat — это молодые задорные люди. Но вот у нас есть фильм «4:30», победитель «Док Индустрии 2024». Это фильм про незрячего пенсионера Илью, который готовится пробежать марафон. Казалось бы, можно подумать, что это не совсем герой Beat, но тем не менее в фильме возникает небанальная и цельная эстетика, режиссерский взгляд, чувство юмора, интересные визуальные решения. И вот, этот пожилой человек становится самым органичным персонажем Beat.

https://kinoart.ru/interviews/chto-ty-mozhesh-sdelat-segodnya

Фильм «4:30», кстати, прекрасный, и фестивали Beat тоже замечательные, и социальное (без политики) кино на них тоже бывает. Быть программным директором кинофестиваля — мечта; пустите попрограммировать, я умею.

Пока все слушали подкаст про Оксимирона, я слушал «Радио Arzamas»: мой друг Захарова, всегда знающая, что подарить, подарила мне на день рождения подписку. «Это ж сколько всего можно послушать!» — проорал про себя я и начал с подкаста «Ощупывая северо-западного слона» Александра Горбачева. Выпущенный им позже подкаст «Он увидел солнце» про Егора Летова я слышал и кайфовал от того, как это сделано. Горбачев умеет в нарратив, его истории интересно слушать (а я же как раз книгу прочитал о том, что слушать — интересно), даже если ты не фанат «ГрОба» или «Звуков Му», и подкасты внятно объясняют, почему у них были фанаты. Что до Петра Мамонова, я видел вживую его один лишь раз — на фестивале актуального искусства [PRE]LIVE, который в Новосибирске 8 июля 2005 года устроили Фаустов и его «Мания». И Петр Николаевич был ровно таким, как говорят про него в отличном подкасте Горбачева, и на пресс-конференции, и в своем «спектакле-балете». Больше я его вживую ни разу не видел, но тогда (двадцать лет назад) мне хватило.

Это притча о глупой нейросетке, которая сначала союзничала со звездами и грибами, но потом связалась с котиками и попала в переплет.

https://gorky.media/context/figura-provintsiala/

Очень хорошо там про нежную и теплую российскую бедность, скобочки (скобочки!), позднесоветских инженеров и «Азазеля». И вообще интервью отличное, и Конаков замечательный, жаль, что в ноябре не получилось с ним пообщаться.

За всеми этими эстетическими красотами стоит простое, в сущности, желание — повысить статус тех, кто когда-то не мог заказать парадный портрет придворному живописцу, а сейчас живет в провинции на зарплату в 10-20 тысяч рублей. И возможно, просто слишком устал бороться с жизнью и не знает, как сделать свои проблемы заметными.

https://www.kinopoisk.ru/news/4010923/

Вот тоже про крутые подарки на этот день рождения — когда Юля Алёхова вручила мне «Россию в квадрате», я буквально закричал от восторга. Нам всем, конечно, повезло, что мы жили в одно время с Дмитрием Марковым — каким бы это время ни оказалось.