48 лет обещаний для кинобарака. В Новосибирске расселяют дом документалистов, который должны были снести еще в годы СССР

В Новосибирске начинают расселять легендарный кинобарак на улице Добролюбова, 14а — 90-летний деревянный дом для сотрудников Западно-Сибирской киностудии. Первые извещения о расселении жители получили еще в 1977 году, но тогда процесс после распада СССР затормозился. Реальное расселение для четырех семей кинобарака, в котором проседали стены и затапливало подвал, случилось только через 48 лет.

Последние годы барак жил своей «второй жизнью»: во дворе устраивали ретропоказы под открытым небом, показывая советские фильмы на пленке. Как говорит член совета кинематографистов России и один из организаторов ретропоказов Станислав Шуберт, мероприятия во дворике перед бараком проводили в том числе, чтобы привлечь внимание властей к проблеме разваливающегося дома.

В бараке до сих пор проживает бывший сотрудник Западно-Сибирской киностудии и член союза кинематографистов России Анатолий Антонов, остальные жители из числа кинооператоров либо съехали, либо умерли. Антонов также участвует в организации кинопоказов. Мужчине, по данным Станислава Шуберта, власти предоставили квартиру на окраине города, в микрорайоне Белые Росы. Это 15 км от прежнего места жительства и около 1-1,5 часа езды на транспорте с пересадкой.

— Конечно, не совсем были довольны этим, не согласны. [Спрашиваем]: почему так? Говорят, что больше квартир нигде нет. Ну очень далеко всем дают, очень сложно будет добираться, — рассказал он «Региональному аспекту».

Другим жителям барака дали жилье в микрорайоне МЖК — это еще один отдаленный микрорайон (9 км от Добролюбова и около часа езды на транспорте).

27 августа во дворике кинобарака ко Дню российского кино пройдет последний кинопоказ — Анатолий Антонов покажет с пленки фильм «Дом, в котором я живу». Станислав Шуберт объяснил, что в дальнейшем фильмы могут показывать на территории кинокопировальной фабрики — это соседнее здание. По его словам, было бы правильно соорудить на месте дома мемориал, посвященный сибирским кинематографистам. Пока же на бараке есть табличка с перечислением имен документалистов, живших здесь. Инициатор ее установки — сам Антонов.

В Новосибирске по-прежнему не могут привести в порядок деревянный дом рок-певицы Янки Дягилевой. Общественники предлагали превратить его в музей сибирского панк-рока, но участок с домом купила компания брата депутата Госдумы «Расцветай». Там компания возвела многоэтажку, а дом певицы обнесла глухим забором. Весной этого года «Расцветай» обязали восстановить дом в течение 3,5 лет. Никаких видимых работ на участке так и не началось.

Фото: Veng Vesh, 2ГИС

Норвежский прозаик Гейр Поллен жил и преподавал в России 13 лет, регулярно совершая «вылазки» на Волгу. В книгу вошли эссе про эти поездки — не столько о географии или природе, сколько о культуре и истории страны. На берега Волги выходят Александр Дюма и Борис Годунов, Исаак Левитан и Михаил Нестеров, Карл Фёдорович Фукс и Велимир Хлебников, «Обломов» и «Smirnoff». Набатный колокол, что созывал на площадь после гибели царевича Дмитрия, лишили языка и сослали в Тобольск, а инженеры НКВД строили в соборе Толгского монастыря в Ярославле модель Рыбинского гидроузла с плотиной и водохранилищем, и Поллену два этих факта одинаково интересны. Не как бугагирующему над этими занятными русскими норвежцу, но как иностранцу, который, судя по всему, искренне увлечен Россией и хочет делиться с миром своими к ней чувствами. На русский язык его «Волгу. Русское путешествие» перевели участники мастерской Дома творчества «Переделкино» и Центра современной культуры «Смена»: каждый взял по кусочку, получилось очень цельно и круто.

К началу XVIII века о Волге успели написать столько путешественников, что река уже казалась хоженой-перехоженой, изученной и знакомой, проще говоря, включенной в официальную европейскую географию. Грек Птолемей (это он впервые нанес Волгу на карту в конце первого века н. э., дав ей имя Ра) считал, например, что истоком настолько полноводной реки должна быть какая-нибудь высокая гора. К XVIII веку уже было известно, что это не так.

К этому времени в Западной Европе успели устояться стереотипы о русских. Жители Поволжья обязательно изображались как примитивные и необразованные. Авторы путевых записок с восторгом и ужасом писали о чересчур свободном и непринужденном отношении русских к своему телу и ко всему телесному. У них что мужчинам, что женщинам незнакомы такие болезненные чувства, как смущение или стыд. Даже девушки в присутствии незнакомцев ни капли не стесняются раздеться догола и сигануть в реку. В баню ходят все вместе. Едят руками, мясо рвут зубами, смачно рыгают и кидают обглоданные кости обратно в миску, откуда еду берут. Никакие телесные звуки не под запретом — рыгают и пердят в свое удовольствие, а потом над этим еще и ржут. По праздникам нажираются водкой и веселятся, перекидываясь шапками и хлебом. Нередко перебравшие пары совокупляются прямо на улице в окружении улюлюкающей толпы.

Принято считать, что подобные «карнавальные» стереотипы — это отражение и следствие строгого этикета, который сложился в остальной Европе после смены Средневековья Ренессансом. Парой веков ранее то же самое поведение, которое теперь шокировало чопорных европейцев, было нормой в таких странах, как Италия, Франция и Германия. В мире, который теперь представлял собой не незыблемую вертикаль с Богом на вершине и человеком внизу, а бесконечную временную горизонталь, люди могли свободно путешествовать, но тем не менее всегда заботились о том, чтобы разграничивать культуру и человеческое естество. Если две эти сущности приходили в противоречие — не было сомнений, чему отдавать приоритет.

Возрождение интереса к античной греческой культуре, без которого западное общество того времени немыслимо, обошло Россию стороной. Для Русской православной церкви, которой больше по душе жить в вечности, а не в историческом моменте, античные мифы были компендиумом языческой веры, а изучение их — грехом, от которого истинные христиане должны себя оберегать. Только в 1687 году в Москве была создана Славяно-греко-латинская академия. В 1755 году там же был открыт первый в стране университет — пятьсот с лишним лет спустя, как они появились у наций, которые нанесли Волгу на карту Европы. Новообразованный университет стал и центром изучения античности. Главной движущей силой университетского проекта был ученый и писатель Михаил Ломоносов, он родился в 1711 году, но он первый русский, которого по праву называют человеком Возрождения.

В результате русские уступили европейцам возможность первыми исследовать и описать Волгу-матушку, скрепу национальной идентичности. Путешественники вроде Ченслера и Дженкинсона были людьми Возрождения, но Россия продолжала жить в Средневековье еще несколько веков. Только когда Пётр Первый решил методом большого кнута и маленького пряника реформировать Россию по западному образцу, медленно и размеренно начала образовываться светская культура читающих людей и просвещенная элита, которая могла не только писать и читать, но и путешествовать. Однако власть и административный аппарат и по сей день продолжают относиться к тем, кто перемещается по миру, с недоверием. До сих пор иностранцу требуются не только паспорт и виза, но и регистрация — документ четко установленной формы, в котором указан ваш адрес; эту регистрацию нужно обновлять после каждого выезда из РФ и возвращения в нее, даже если вы просто съездили на праздники к родне. Сами русские не раз и не два испытали на собственной шкуре, что путешествовать по белу свету считается политически нежелательным. Советским гражданам, например, было запрещено ездить в страны Запада, а колхозникам долгое время вообще не выдавали паспортов. Людьми управлять легче, когда они сидят по домам.

Картина «Осторожно, окрашено» Георгия Кизевальтера (1993). Продана в 2008 году на аукционе Sotheby’s за $54 526. Клёвая.

Цифровым медиа присущи центробежные силы, которые ведут к фрагментации публичной сферы. Амфитеатральная структура массмедиа уступает ризоматической структуре цифровых медиа, у которой нет никакого центра. Публичная сфера распадается до приватных пространств. Из-за этого наше внимание отвлекается от значимых общественных тем.

https://gorky.media/fragments/smartfon-novyi-medium-podchineniya

— Советская студийная система, при всех минусах, давала пространство для индивидуальностей. Ты мог идти снимать арт-кино на студию Довженко, детское — на студию Горького и т. д. Тут, правда, есть фактор распределительной системы. И худсоветов.

— И тем не менее, Шукшин вот прошел 200 метров от ВГИКа, на киностудию Горького, и снял «Жил был такой парень». А сейчас ты выходишь — и никому не нужен. Когда ты не нужен — ты гниешь.

— Это же одна из самых живых дискуссий — нужен молодежи ВГИК или нет.

— Слушай, ну есть же и внутри ВГИКа мемы про отдельные мастерские, где кино правда отстает от жизни. Здесь надо просто правде в глаза посмотреть: заметьте, наконец, сколько сейчас классных ребят выпускается.

https://kinoart.ru/interviews/mne-potom-skazali-chto-vozmozhno-ya-rezhisser

Соцсети подсказывают, что сегодня день рождения у архитектора Анны Штепа. Недавно вспоминал как раз свой текст, из-за которого мы в 2011 году познакомились (искать людей умею и люблю) и которым я сам до сих пор горжусь как журналистской работой. Летом 2015 года (десять лет назад!) случайно встретился с Анной в Питере в одном из баров, когда мы с Кравцовой ходили по ним до утра, и Анна меня сама вспомнила. Крутое было время, и я тоже был ничего так.

Ереванская «Россия» — это уникальная архитектура и очень хорошая. На вид огромная скала, которая разломилась и образовала две части, два зала кинотеатра. Как две горы. Они рифмуются с пейзажем, с горами Еревана. И создают некое мощное, но и трагическое ощущение архитектурной пластики. Такова вся армянская архитектура, вся армянская культура, отмеченная и национальной гордостью и национальным горем, темой геноцида. Архитектура входит в этот пейзаж, в эти горы, архитектура становится историей, превращается почти что в некое геологическое явление. Историческое время становится вечностью. Это достаточно сильно сделано.

https://archi.ru/russia/101219/grigorii-revzin-chto-nam-delat-s-arkhitekturoi-semidesyatykh

В этом же интервью Ревзин говорит, что «недоумевал», почему, когда решали, что появится на месте башен-близнецов, никому «не пришло в голову предложить построить их заново». Как всё-таки он, мягко говоря, переоценён.

Два с половиной года нужно было пролежать книге «Конец режима» Александра Баунова прочитанной процента на 22, чтобы я осилил её дней за 10, а то мало ли, уберут из «Букмейта» в День знаний, и хрен нам, а не документальный роман о демонтаже трех диктатур XX века. Греция и Португалия проигрывают Испании по количеству внимания («Испанский выход из автократии мне показался более интересным именно потому, что непонятно, как он вообще стал возможным»), но все равно — эта книга даже не про конкретные страны, а о различиях между революциями и эволюцией. О том, что свергнуть режим мало — надо как-то жить дальше, даже если не умеешь. Читать её сейчас особенно поучительно. Есть лишь один минус: в малых дозах Баунов точен, прекрасен и афористичен («Люди настроились жить под звуки «Оды к радости», но трек внезапно закончился»), в больших же объемах информации, кажется, плавает сам. Мы-то уж и подавно путаемся во Франко с Фрагой да в Соареше с Суаресом. Фотографий в книге правда не хватает, но вряд ли, увы, её переиздадут.

Вскоре после того, как Каэтану назначили премьером, Салазар пришел в себя. Его не стали расстраивать известием о том, что он больше не руководит страной. Состояние Салазара то ухудшалось, то немного улучшалось, но умственные способности национального лидера пострадали настолько, что у его окружения появился план разыграть перед ним трагикомический спектакль, зрителем и невольным участником которого Салазар был последние два года своей жизни. Человек с более ясным сознанием быстро обнаружил бы подлог.

Салазар оставался в уверенности, что продолжает управлять страной. С ним проводили совещания, приносили на подпись документы и даже печатали для него выпуск правительственной газеты, в публикациях которой он значился премьер-министром, Каэтану и его либеральные реформы вообще не упоминались и даже американцы, которых Салазар не любил за многочисленные удары в спину, не высаживались на Луну.

В утешительном для диктатора обмане участвовали и президент страны Америку Томаш, и сам Каэтану, и бессменная экономка Салазара Мария де Жезуш. Этот спектакль был и последней милостью по отношению к отцу нации, и средством самосохранения для консерваторов: живой и правящий, пусть в специальной постановке иммерсивного театра, Салазар был для них гарантом того, что перемены не зайдут слишком далеко.

В октябре 1969 г. больной Салазар даже участвовал в самых свободных за всю историю своего режима парламентских выборах, оставаясь в неведении о том, что они проходят по новым правилам при новом премьере. Накануне Салазар дал интервью французским журналистам, в котором бранил Каэтану за то, что тот вечно критикует, но ничего не предлагает и вместо того, чтобы присоединиться к правительству, торчит в университетах. В это время Каэтану уже год возглавлял правительство и реформировал страну. Это было последнее интервью Салазара, и он выглядел в нем так удручающе, что цензура запретила его перевод и публикацию в Португалии.

Все это время близкие друзья Салазара, а с ними Мария де Жезуш и Америку Томаш пытались уговорить его подать в отставку и назначить преемника. Плохо владеющий речью, с трудом вспоминающий, кто все эти люди, Салазар отвечал, что не может уйти, ведь рядом нет никого, кто способен справиться с его обязанностями.

Подсказанные пошатнувшимся разумом решения, которые диктовал полуживой диктатор, не имели не только силы, но и смысла и тем не менее создавали напряженную и двусмысленную для Каэтану ситуацию двоевластия. Положение Салазара было комичным, и все же в стране словно было два премьера. Салазар продолжал жить в официальной резиденции премьер-министра — дворце Сан-Бенту. Мало кто сомневался, что, если бы случилось чудо и он вдруг выздоровел, Каэтану пришлось бы покинуть свой пост. Консервативная пресса и реакционеры постоянно намекали на возможность такого чуда.

В начале 1970 г. глава португальского радио и телевидения, политический союзник Каэтану, организовал съемки дома у больного диктатора под видом документального биографического эпоса о Салазаре. На экране в инвалидном кресле появился живой, но жалкий Салазар, у которого была парализована правая сторона тела. В обращении к народу он благодарил граждан за заботу, внимание и любовь. Все увидели разбитого недугом старика, почти полностью потерявшего память и связь с реальностью. Стало ясно, что он больше не вернется к делам. Это был серьезный удар по консерваторам.

Салазар умер, так и не узнав, что последние два года жизни не руководил страной. Тело основателя режима выставили для прощания в парадном лиссабонском монастыре Жеронимуш, где похоронен великий мореплаватель Васко да Гама, а потом предали земле на семейном участке в родном поселке Салазара Вимиейру. Франко не поехал на похороны когда-то самого близкого ему главы иностранного государства и из Мадрида наблюдал за жалким концом могущественного собрата, который так и не назначил преемника. Теперь, когда вместо него это сделали другие, страна шла совсем не тем курсом, по какому ее хотел направить Салазар. Происходящее в Лиссабоне убедило Франко: настало время назвать преемника и самому сформировать контуры будущего.

Чему я научился на войне:
шагать, поднимая и опуская руки и ноги
в ритме насосов, качающих воду из пустого колодца.

Шагать в строю — и
быть одному, проходя сквозь пространство,
зарываться в подушки, одеяла, в тело любимой женщины,
кричать «мама», когда мать не слышит.
И звать Бога, не веря в него,
а даже если бы верил — я
ничего бы не рассказывал ему о войне,
как не рассказывают ребенку о мерзостях взрослых.

Чему еще научился. Держать в уме отходные пути;
в чужой стране я снимаю комнату в гостинице
рядом с аэропортом или вокзалом,
и научился всегда, даже в залах торжеств —
находить взглядом маленькую дверь,
где написано красными буквами: «Выход».

Бой тоже начинается
как ритм барабанов перед танцем,
а конец боя — «отступление на рассвете».
Запретная любовь и бой — иногда и то, и другое
кончаются «отступлением на рассвете».

Но больше всего я научился искусству маскировки,
чтобы не выделяться, чтобы никто не узнал,
чтобы не отличали меня — от того, что вокруг,
чтобы не отличали меня — даже от моей любви,
чтобы думали, что я куст или овца,
что я дерево, что я тень дерева,
что я сомнение, тень сомнения,
что я живая изгородь, мертвый камень,
дом, угол дома.

Если бы я был пророком,
я бы затуманил сияние пророчества,
затемнил мою веру черной бумагой
и прикрыл божественную колесницу
маскировочными сетями.

А когда придет время — надену
маскировочную одежду своего конца:
белизну облаков, много голубого неба
и бесконечные звезды.

Йегуда Амихай,
перевод Александра Бараша