Цифровым медиа присущи центробежные силы, которые ведут к фрагментации публичной сферы. Амфитеатральная структура массмедиа уступает ризоматической структуре цифровых медиа, у которой нет никакого центра. Публичная сфера распадается до приватных пространств. Из-за этого наше внимание отвлекается от значимых общественных тем.

https://gorky.media/fragments/smartfon-novyi-medium-podchineniya

— Советская студийная система, при всех минусах, давала пространство для индивидуальностей. Ты мог идти снимать арт-кино на студию Довженко, детское — на студию Горького и т. д. Тут, правда, есть фактор распределительной системы. И худсоветов.

— И тем не менее, Шукшин вот прошел 200 метров от ВГИКа, на киностудию Горького, и снял «Жил был такой парень». А сейчас ты выходишь — и никому не нужен. Когда ты не нужен — ты гниешь.

— Это же одна из самых живых дискуссий — нужен молодежи ВГИК или нет.

— Слушай, ну есть же и внутри ВГИКа мемы про отдельные мастерские, где кино правда отстает от жизни. Здесь надо просто правде в глаза посмотреть: заметьте, наконец, сколько сейчас классных ребят выпускается.

https://kinoart.ru/interviews/mne-potom-skazali-chto-vozmozhno-ya-rezhisser

Соцсети подсказывают, что сегодня день рождения у архитектора Анны Штепа. Недавно вспоминал как раз свой текст, из-за которого мы в 2011 году познакомились (искать людей умею и люблю) и которым я сам до сих пор горжусь как журналистской работой. Летом 2015 года (десять лет назад!) случайно встретился с Анной в Питере в одном из баров, когда мы с Кравцовой ходили по ним до утра, и Анна меня сама вспомнила. Крутое было время, и я тоже был ничего так.

Ереванская «Россия» — это уникальная архитектура и очень хорошая. На вид огромная скала, которая разломилась и образовала две части, два зала кинотеатра. Как две горы. Они рифмуются с пейзажем, с горами Еревана. И создают некое мощное, но и трагическое ощущение архитектурной пластики. Такова вся армянская архитектура, вся армянская культура, отмеченная и национальной гордостью и национальным горем, темой геноцида. Архитектура входит в этот пейзаж, в эти горы, архитектура становится историей, превращается почти что в некое геологическое явление. Историческое время становится вечностью. Это достаточно сильно сделано.

https://archi.ru/russia/101219/grigorii-revzin-chto-nam-delat-s-arkhitekturoi-semidesyatykh

В этом же интервью Ревзин говорит, что «недоумевал», почему, когда решали, что появится на месте башен-близнецов, никому «не пришло в голову предложить построить их заново». Как всё-таки он, мягко говоря, переоценён.

Два с половиной года нужно было пролежать книге «Конец режима» Александра Баунова прочитанной процента на 22, чтобы я осилил её дней за 10, а то мало ли, уберут из «Букмейта» в День знаний, и хрен нам, а не документальный роман о демонтаже трех диктатур XX века. Греция и Португалия проигрывают Испании по количеству внимания («Испанский выход из автократии мне показался более интересным именно потому, что непонятно, как он вообще стал возможным»), но все равно — эта книга даже не про конкретные страны, а о различиях между революциями и эволюцией. О том, что свергнуть режим мало — надо как-то жить дальше, даже если не умеешь. Читать её сейчас особенно поучительно. Есть лишь один минус: в малых дозах Баунов точен, прекрасен и афористичен («Люди настроились жить под звуки «Оды к радости», но трек внезапно закончился»), в больших же объемах информации, кажется, плавает сам. Мы-то уж и подавно путаемся во Франко с Фрагой да в Соареше с Суаресом. Фотографий в книге правда не хватает, но вряд ли, увы, её переиздадут.

Вскоре после того, как Каэтану назначили премьером, Салазар пришел в себя. Его не стали расстраивать известием о том, что он больше не руководит страной. Состояние Салазара то ухудшалось, то немного улучшалось, но умственные способности национального лидера пострадали настолько, что у его окружения появился план разыграть перед ним трагикомический спектакль, зрителем и невольным участником которого Салазар был последние два года своей жизни. Человек с более ясным сознанием быстро обнаружил бы подлог.

Салазар оставался в уверенности, что продолжает управлять страной. С ним проводили совещания, приносили на подпись документы и даже печатали для него выпуск правительственной газеты, в публикациях которой он значился премьер-министром, Каэтану и его либеральные реформы вообще не упоминались и даже американцы, которых Салазар не любил за многочисленные удары в спину, не высаживались на Луну.

В утешительном для диктатора обмане участвовали и президент страны Америку Томаш, и сам Каэтану, и бессменная экономка Салазара Мария де Жезуш. Этот спектакль был и последней милостью по отношению к отцу нации, и средством самосохранения для консерваторов: живой и правящий, пусть в специальной постановке иммерсивного театра, Салазар был для них гарантом того, что перемены не зайдут слишком далеко.

В октябре 1969 г. больной Салазар даже участвовал в самых свободных за всю историю своего режима парламентских выборах, оставаясь в неведении о том, что они проходят по новым правилам при новом премьере. Накануне Салазар дал интервью французским журналистам, в котором бранил Каэтану за то, что тот вечно критикует, но ничего не предлагает и вместо того, чтобы присоединиться к правительству, торчит в университетах. В это время Каэтану уже год возглавлял правительство и реформировал страну. Это было последнее интервью Салазара, и он выглядел в нем так удручающе, что цензура запретила его перевод и публикацию в Португалии.

Все это время близкие друзья Салазара, а с ними Мария де Жезуш и Америку Томаш пытались уговорить его подать в отставку и назначить преемника. Плохо владеющий речью, с трудом вспоминающий, кто все эти люди, Салазар отвечал, что не может уйти, ведь рядом нет никого, кто способен справиться с его обязанностями.

Подсказанные пошатнувшимся разумом решения, которые диктовал полуживой диктатор, не имели не только силы, но и смысла и тем не менее создавали напряженную и двусмысленную для Каэтану ситуацию двоевластия. Положение Салазара было комичным, и все же в стране словно было два премьера. Салазар продолжал жить в официальной резиденции премьер-министра — дворце Сан-Бенту. Мало кто сомневался, что, если бы случилось чудо и он вдруг выздоровел, Каэтану пришлось бы покинуть свой пост. Консервативная пресса и реакционеры постоянно намекали на возможность такого чуда.

В начале 1970 г. глава португальского радио и телевидения, политический союзник Каэтану, организовал съемки дома у больного диктатора под видом документального биографического эпоса о Салазаре. На экране в инвалидном кресле появился живой, но жалкий Салазар, у которого была парализована правая сторона тела. В обращении к народу он благодарил граждан за заботу, внимание и любовь. Все увидели разбитого недугом старика, почти полностью потерявшего память и связь с реальностью. Стало ясно, что он больше не вернется к делам. Это был серьезный удар по консерваторам.

Салазар умер, так и не узнав, что последние два года жизни не руководил страной. Тело основателя режима выставили для прощания в парадном лиссабонском монастыре Жеронимуш, где похоронен великий мореплаватель Васко да Гама, а потом предали земле на семейном участке в родном поселке Салазара Вимиейру. Франко не поехал на похороны когда-то самого близкого ему главы иностранного государства и из Мадрида наблюдал за жалким концом могущественного собрата, который так и не назначил преемника. Теперь, когда вместо него это сделали другие, страна шла совсем не тем курсом, по какому ее хотел направить Салазар. Происходящее в Лиссабоне убедило Франко: настало время назвать преемника и самому сформировать контуры будущего.

Чему я научился на войне:
шагать, поднимая и опуская руки и ноги
в ритме насосов, качающих воду из пустого колодца.

Шагать в строю — и
быть одному, проходя сквозь пространство,
зарываться в подушки, одеяла, в тело любимой женщины,
кричать «мама», когда мать не слышит.
И звать Бога, не веря в него,
а даже если бы верил — я
ничего бы не рассказывал ему о войне,
как не рассказывают ребенку о мерзостях взрослых.

Чему еще научился. Держать в уме отходные пути;
в чужой стране я снимаю комнату в гостинице
рядом с аэропортом или вокзалом,
и научился всегда, даже в залах торжеств —
находить взглядом маленькую дверь,
где написано красными буквами: «Выход».

Бой тоже начинается
как ритм барабанов перед танцем,
а конец боя — «отступление на рассвете».
Запретная любовь и бой — иногда и то, и другое
кончаются «отступлением на рассвете».

Но больше всего я научился искусству маскировки,
чтобы не выделяться, чтобы никто не узнал,
чтобы не отличали меня — от того, что вокруг,
чтобы не отличали меня — даже от моей любви,
чтобы думали, что я куст или овца,
что я дерево, что я тень дерева,
что я сомнение, тень сомнения,
что я живая изгородь, мертвый камень,
дом, угол дома.

Если бы я был пророком,
я бы затуманил сияние пророчества,
затемнил мою веру черной бумагой
и прикрыл божественную колесницу
маскировочными сетями.

А когда придет время — надену
маскировочную одежду своего конца:
белизну облаков, много голубого неба
и бесконечные звезды.

Йегуда Амихай,
перевод Александра Бараша

Эта книжка отлично форматирует мозг, будьте готовы. «Дизайн всего» — не о том, как выглядят вещи, а о том, как они работают. Дизайнеры думают не о красоте вещей, а про удобство людей, которые реально полезную и хорошо сделанную вещь и так назовут нереально красивой. Дизайн неизбежен: «альтернатива хорошему — плохой дизайн, а не его отсутствие». Хороший дизайн незаметен: в поезде, едущем по мосту, вас не должно волновать, как устроен поезд и как построен мост. Важно помнить, какую ваш дизайн решает задачу и для кого ее надо решить — то, что хорошо для вас, может не подойти всем. Главное — дизайном занимаются все. «Любая попытка выделить его в нечто обособленное, превратить в вещь-в-себе работает против дизайна как первичной базовой матрицы жизни». Как вы одеты, как планируете день, варите суп, воспитываете сына — это дизайн. Геополитика — это тоже дизайн. Почему на Ближнем Востоке так много войн? Есть куча причин, пишет Скотт Беркун, но главная — границы чертили иностранцы. Без учета потребностей пользователя.

Джеймс Хеселден погиб в 62 года, сорвавшись со скалы. Он ехал на сегвее и, предположительно, упал, пытаясь уступить кому-то дорогу. Хеселден владел компанией, которая производит сегвеи, но изобрел их другой человек — Дин Кеймен. В дизайне сегвеев есть несколько проблем, но главный стратегический просчет, который к ним привел, — то, что Кеймен решил начать разработку устройства не с изучения потенциальных покупателей.

До этого Кеймен изобрел несколько полезных медицинских устройств, которые помогли миллионам. Среди них кресло iBOT, которое позволяло людям с ограниченными возможностями передвигаться по пересеченной местности, дотягиваться до высоких полок и проезжать в узких местах. Кеймен начал проект по разработке сегвеев, чтобы применить технологию еще раз. Технология искала задачу, а не наоборот.

Репутация Кеймена и работающие прототипы привели к огромным ожиданиям. Разработчик заявлял, что сегвей «по сравнению с машиной станет тем, чем машина по сравнению с лошадью». Концепцией впечатлились многие выдающиеся деятели. Стив Джобс отметил: «Это не менее важное устройство, чем персональный компьютер». Джефф Безос предположил, что сегвей «настолько революционный продукт, что проблем с продажами не возникнет». Джон Дорр, который на ранних этапах инвестировал в Netscape и Amazon, сказал: «Сегвей может повлиять на мир больше, чем интернет». Но опаснее оказалось то, что сторонники сегвеев послушно приняли определение проблемы, предложенное Кейменом, — «нужно заменить автомобиль». Никто не спросил, для кого на самом деле это устройство («Кто хочет заменить автомобиль и почему?»).

Из-за этого в проекте возникло слепое пятно. Команда сосредоточилась скорее на производстве, чем на проектировании. Если бы Кеймен начал с изучения людей, он бы понял, что лучше сосредоточиться на велосипеде. Количество произведенных и проданных велосипедов каждый год превышает количество произведенных и проданных автомобилей. Когда сегвеи вышли на рынок, это число различалось вдвое: в 2003 году было продано около 100 млн велосипедов и 42 млн машин. Велосипед дешевле, за ним проще ухаживать, легче подвозить другого человека или перевозить какие-то вещи, а еще он знаком почти всему населению планеты. Сегвей не мог похвастаться ни одним из этих пунктов. Он был тяжелым и опасным, а еще имел странный вид. Даже если при помощи этого транспортного средства планировали решать какие-то проблемы людей, в то же время оно создавало много новых.

Хороший пример, когда интересы людей ставили на первое место, — история семи братьев Якуцци (мы привыкли к «американскому» произношению — Джакузи). В 1915 году эта семья инженеров иммигрировала из Италии в США. Какое-то время они собирали фрукты в питомниках Калифорнии, а затем стали разрабатывать пропеллеры для самолетов, гидравлические системы и даже сами летательные аппараты. При испытаниях созданного ими самолета погиб один из братьев. Семья закрыла компанию и начала заниматься системами орошения для ферм.

В 1940-х годах Кену, сыну одного из братьев, поставили диагноз «ревматоидный артрит». Мальчику постоянно требовалось посещать доктора для процедур по гидротерапии. Мама Кена попросила мужа применить инженерные навыки, чтобы решить проблему сына. Почему бы не создать переносное устройство для гидротерапии, чтобы проводить процедуры дома? Кандидо Якуцци выслушал жену и придумал простую трубу размером с чемодан, с удобной ручкой сверху, которую можно было опустить практически в любую ванну — и превратить ее в бассейн для гидротерапии. Вскоре устройство захотели закупать больницы, а потом американцы стали сходить с ума по гидромассажным бассейнам, и ванны-джакузи вышли в лидеры рынка.

Если начать с конкретного человека и его проблемы, обязательно получится удовлетворить его потребности, не сбившись с пути из-за гордыни или трудностей при создании вещи. А если справиться с одной проблемой одного человека не удается, это признак того, что у вас, вероятно, не получится справиться и с потребностями миллионов. И, разумеется, если цель — решить проблему миллионов, потребуется знать нужды не одного-единственного человека.

Что ж, когда-то это должно было произойти! Пока объяснял, что я НЕ ТОТ и искал нужного, узнал, что и режиссеров таких два — еще один живет в Перми. Но пишут все равно мне.