Офигительная новость для человека, воспитанного журналами. Ребята из «Отелло» и 2ГИС запустили медиа о путешествиях — не только красивый сайт, но и самый настоящий журнал, «бумажный», толстый, умный, такой, на каких мы с Захаровой, главредом «Номера», росли и учились. Хочется поскорее уже подержать его в руках — и верить, что редакции «Номера» хватит еще на много номеров.

У переводчицы международного суда в Гааге, приехавшей в Европу из Нью-Йорка, и так много причин для рефлексии, чтобы переживать из-за общения с людьми, которых обвиняют в преступлениях против человечности. И дело не только в романе с мужчиной, чей развод с уехавшей в Лиссабон женой как-то неловко затягивается. Героиню крайне волнуют вопросы личного пространства, чужие мнения, её место в социуме и в мире, даже отношения с вещами. Портреты в музее интересны ей прежде всего как изображения тех, кто кем-то друг другу приходится. По пути на встречу в СИЗО с арестованным исламистом она переживает, что ночной таксист наверняка принял ее за проститутку. Всё это можно цинично прочитать как комедию (я и Гаагу только в «Телохранителе киллера» видел!) о чересчур чувствительной героине, но Кэти Китамура выдерживает другую тональность. «Близости» — это грустный роман о невозможности близости в том виде, в каком мы её воображаем, и о том, что это не значит, что близость невозможна в принципе. Просто нужно меньше воображать.

К моему удивлению, бывший президент поднялся и направился к выходу вместе со всеми: то есть, получается, его везде пускают. Я проводила его взглядом. Сама я осталась на месте, хотя мне как раз не помешало бы выдохнуть.

<…> А вы ему понравились, неожиданно заметил Кеес. Ваше присутствие его как будто успокаивает. Я едва не скривилась, но сдержалась: Кеес все видит, он рядом. Разные слова снова заполыхали в моей голове: «преступник», «вооруженный налет», «этнические чистки». Но вы здесь не только за этим, продолжал Кеес. Он скрестил руки и опустил взгляд. Ваша реакция помогает приблизительно понять, какой эмоциональный эффект производят следственные материалы и показания свидетелей. У нас в известной степени замылился глаз. Он махнул рукой, показывая на бумаги, разложенные по всему столу. Техническая сторона дела нам важна, но не стоит забывать и об эмоциях. Ваша реакция хорошо показывает, как переменчивы чувства, вызванные судебными разбирательствами наподобие этого. Слово «чувства» он выговорил с легкой, но вполне заметной брезгливостью.

<…> Бывший президент устроился на стуле рядом со мной. Он кивнул мне, я кивнула в ответ. Он вздохнул, потер лицо. Потом повернулся ко мне и спросил на своем ровном сладкозвучном французском: вы как тут со всем этим, ничего? Он обвел рукой стол, вероятно, имея в виду комнату вообще, его заинтересовали мой планшет и слова, наспех начерканные на его страницах: разобрать их он вряд ли сумел бы — из-за почерка и стенографических значков, — но смысл этих слов он знал слишком хорошо. Он поморщился, похоже, смутился и изобразил умоляющий жест. Тут много всего, я знаю. С виду куда хуже, чем есть на самом деле, для всех тонкостей языка не хватит. Он свел брови, по-прежнему глядя на планшет. Всего-то одно слово — «преступник», — а сколько им описано действий, совершенных по таким разным причинам.

Бывший президент покачал головой и вздохнул. Да что я вам рассказываю, продолжал он. Язык — он по вашей части, вам на этот счет виднее. Все остальные в комнате тихо переговаривались или сидели, погрузившись в бумаги. Он молчал, ждал, что я скажу. Помешкав немного, я ответила: моя работа — сокращать дистанцию между языками. Совсем не та отповедь, что вертелась у меня на языке, пустопорожняя фраза, произнести ее — все равно что промолчать. Однако я сказала правду: затуманивать значение его поступков или тех слов, которые для него столь несущественны, я не стану, моя задача — сделать так, чтобы где-то в пространстве между языками слова не отыскали отходного пути.

Бывший президент сидел неподвижно, он ждал, что я скажу что-нибудь еще. Но я больше ничего не сказала, и тогда он обратился к Кеесу — неохотно, утомленно: ну что, продолжим? И я наконец поняла, как он устал от декламации собственных преступлений, от изыскивания адвокатской стратегии, хотя она-то, может статься, и приведет его к свободе. Он обводил взором расположившихся вокруг стола юристов, он в гробу видал всех этих людей, ведь они — физическое воплощение его виновности, в которой лично я ни на минуту не сомневалась. Эти мужчины давили на него конкретикой его деяний, и ему хотелось избавиться от них — и избавиться от собственной вины.

Вот почему мое присутствие его успокаивало. Вовсе не потому, что ему нужен был мой перевод, даже не потому, что я — такой приятный повод отвлечься, просто он хотел, чтобы в эти нескончаемые часы хоть кто-нибудь рядом с ним не настаивал на препарировании его прошлого — прошлого, от которого ему больше нет спасения. Я для него лишь средство, осенило меня, некто без воли, без суждений, я — территория, где нет совести, где есть шанс укрыться, единственная компания, которую он в состоянии еще выносить, — вот почему он меня затребовал, вот причина, почему я здесь. Мне захотелось встать, и выйти из комнаты, и объяснить, что произошла ошибка. Я так и увидела себя: встаю и выхожу. Но это — только в моей голове. А на самом деле ничего такого не случилось. На самом деле я осталась сидеть на своем стуле, переводить для бывшего президента в этой комнате с этими людьми до тех пор, пока мне не сказали, что я им больше не нужна.

Создание доступной среды в условиях Севера — особая задача, которой нужны нестандартные решения. Возьмем требования по установке пандусов. В средней полосе все просто: конструкция на три ступеньки или полметра подъема. Но в Якутске, где дома стоят на сваях, а первый этаж поднят на трехметровую высоту, обычный пандус превращается в настоящий марафон. Там, где южные города обходятся тремя метрами пандуса, нам приходится проектировать конструкции длиной 40-60 метров. И это не просто длинная дорожка — это сложный инженерный объект, который должен выдерживать экстремальные температуры и нагрузки.

https://prorus.ru/interviews/ledyanaya-hvatka-kak-proektirovat-i-stroit-v-usloviyah-vechnoj-merzloty/

Второй сезон «Миротворца» в сочетании с «Суперменом» вновь заставил восхищаться тем, какой Джеймс Ганн визионер и рассказчик. По картинке, по сюжету, по системе персонажей сразу видно, что это он — дарящий право голоса лишенным его лузерам, ставящий во главу угла любовь к семье и отцовскую фигуру, не сдерживающий полёты фантазии ради финального эффекта, который, при всей панковости Ганна, известен ему как создателю с самого начала. «Может, доброта — это новый панк-рок», — говорит Супермен. В случае с Ганном — несомненно.

Трогательная картинка с трехголовым существом («Холод, Снег и Ветер превратились в этом комиксе в трехглавого персонажа, с которым пытается договориться и наладить контакт героиня») напомнила о скульптуре «Покорение Сибири», установленной 15 лет назад в нашем «Толмачёво» на личные средства Романа Троценко («Он не сказал, во сколько обошлась ему скульптура, заметив только, что на эти деньги можно было купить "хороший дом"»). Я 15 лет радуюсь догадке, что Ермака на пятиногом коне встречает не пятилапый чёрный волк, а хромой пёс Пиздец из «Generation "П"». Тот самый, который, «по преданию, спит где-то в снегах, и, пока он спит, жизнь идёт более-менее нормально. А когда он просыпается, он наступает». Всеми пятью лапами.

Мог познакомиться с Угаровым за два месяца до 1 апреля 2018 года, оказавшись рядом в Театре.doc, и почему-то застеснялся, даже зная о том, что ему с Еленой Греминой не раз говорила про меня Зарема. Но переживал его смерть как уход близкого знакомого, настолько он казался важным и родным, пусть я и немного соприкасался с его творчеством: спектакли «Человек из Подольска» и «24+» (великий), «Петербургские тайны» (что? да!) и запись гениальной читки пьесы Дмитрия Данилова «Серёжа очень тупой». При этом я, конечно, знал, что и Театра.doc, и «Любимовки», и новой драмы в целом без него не было бы: Михаил Юрьевич был не просто одним из создателей, на него ориентировались как на лидера. Его видение театра и искусства вообще, честное и оригинальное, объединяло и вдохновляло многих хороших людей, по-хорошему завидую всем, кому повезло с ним общаться. Елена Ковальская и сын Угарова Иван собрали в сборнике «Постановка взгляда» фрагменты расшифровок лекций и семинаров Михаила Юрьевича. По ним видно, каким он был офигенным.

Угаров: Все люди, которые встречаются на пути, они — это какой-то ужас — остаются со мной, понимаете? К концу жизни ты не человек, а толпа. Их невозможно выкинуть. Даже если отношения прекратились — невозможно выкинуть.

<…> И эта тема очень интересная. Я не знаю, как ее осуществить, как это материализовать. Ну ты ж не будешь снимать кино «Я и толпа людей» — и что дальше? Ну ты и толпа — я буду видеть на экране толпу и человека.

Толпу в голове тоже не снимешь, если ты не анимацией занимаешься. В анимации «толпу в голове» можно красиво нарисовать.

А театр — про другое… (вздыхает)

Студент: А если сюрреалистическое кино?

Угаров: Сюрреализм упрощает. В жизни-то все проще и страшнее, в реализме, но понимаете, в чем дело… Давайте я свою историю расскажу… Для меня загадка, я вообще не понимаю до сих пор, что это было.

Значит, девушка. Я в театре работал, она актриса, очень красивая. Довольно глупая, но очень красивая. Я был молодой, и меня это категорически устраивало. (смех в аудитории) И как-то она очень ко мне прямо… А я женатый. Ну поскольку я жене объяснил, что мы богема (смех в аудитории), то все нормально обходилось. Дальше интересно. Дошло до интимных отношений, и выяснилось, что она не женщина, а девушка, и надо тяжелый крест брать на себя, как это называется, дефлорации. Взять на себя ответственность, что неприятно для каждого мужчины, честно говоря. Я не знаю, кто это любит... (смех в аудитории) Так в результате и не удалось. Ладно.

Потом она вдруг увольняется и уезжает, ничего не объяснив. Я не понимаю: она из-за работы свалила — у нее не очень с работой было — либо из-за меня?

Дальше вдруг мне звонят знакомые — я уже в Москве был, а мы поддерживали отношения — мне звонят и говорят: «А ты знаешь, она умерла, рак груди». Лет 30 мне было, и ей, соответственно. Я охнул, ахнул, ну ничего.

Еще 10 лет проходит. Мы едем — а она жила в Минске — мы едем с «Золотой маской» в Минск со спектаклем. Звонок раздается. Звонит ОНА! Я имею информацию, что она умерла, а она говорит: «Ой, ты в Минске, я видела, ты едешь в Минск!» Я: «Да, да!» «Ой, как здорово, мы увидимся!» Я: «Да, давай!» Договорились, где, чего и как.

Я приезжаю в Минск, мы встречаемся, она такая же, как и была, то есть не сильно постарела. Мы разговариваем, она занимается не театром, а какими-то детскими студиями, потому что в Минске проблема с театрами, ей все не нравится…

Ну и все. Пили кофе, разговаривали. А потом у меня спектакль. Я ее пригласил, это в театре происходило, в фойе. После спектакля простились, поговорили — и все, она исчезла.

Тут начинается самое интересное. Я еду в поезде и думаю: интересно как, мне сказали — она умерла, а я сейчас с ней общался, почему же я ни разу даже ее руки не коснулся? Я бы так выяснил, это она или... И я ошарашен этим своим промахом — я не проверил, фантом это или реальный человек и все нормально?

Дальше уже все было скучнее, потому что появился фейсбук, она меня зафрендила и начала писать адские вещи: «Как тебе не стыдно, как ты мог». Она оказалась бесноватой православной и посылала проклятия на мою голову за кощунства в фейсбуке, хотя никакого кощунства не было — я что думал, то и написал: «Патриарх — дурак». Тоже мне, кощунство нашла. Я обозлился и ее отфрендил. (смех в аудитории) Потому что у меня много знакомых сошло с ума на православии, зачем мне еще одна? Лучше хорошая память останется.

Но меня преследовала эта история: почему я не взял ее за руку, чтобы… тепло почувствовать.

Студентка: Вы ни разу не сказали про свои чувства, вообще ни слова?

Угаров: Про мои? А у меня не было их!

Студенты: (наперебой) А, ну понятно… Безопасная история.

Угаров: Нет, это история про фантом. Фантом надо взять за руку, тогда он либо воплотится, либо рассеется как туман. Про это история. Меня до сих пор преследует сожаление, что я не проверил. Или как знаете: в зеркале отражение посмотреть, или тень, отбрасывает тень или не отбрасывает тень? Ну вы же знаете эту мифологию.

А если это был фантом, если это был не реальный человек, а нечто со мной встречалось? Тут во мне драматург включается. У меня же фантазия будь здоров.

Ух, через неделю в Новосибирске — «Гаражка МИФа» с книгами по ярмарочным ценам и свиданиями с МИФовскими авторками (только девушки, да). Особенно интересна встреча с Наталией Колмаковой и Анной Лунёвой: их «Черную избу» многие давно хвалили, вот и повод взять и прочитать её наконец-то.