Розыгрыши призов в 2025 году: Наш бот выбрал победителей, вот список юзеров.

Розыгрыш призов в 1998 году:

Искусство — то, традиционное, как раз антоновское — излучает нечто такое, что трансформирует людей и из поколения Ирины Александровны, и родившихся после 2000 года. У нее самой Вермеер и Караваджо выбивали прямо слезы, она часто про это рассказывала. С какой бы стати это свойство должно куда-то исчезнуть, раз уж даже она, железная, слезоточила?

https://www.kinopoisk.ru/news/4011973/

Пропустил вчера: исполнилось 80 лет Джону Артуровичу Литгоу, возможно, первому актеру, про которого я в детстве решил, что это мой любимый актер.

Это видео много обсуждалось в соцсетях. Этично ли было выставлять слабость ветерана напоказ?
В 2024 году на чемпионате мира по блицу всеми уважаемый Василий Михайлович Иванчук проиграл американскому гроссмейстеру Даниэлю Народицкому. И заплакал.
Видно, что Дане было неловко от своей победы.
Сегодня Даниэль Народицкий умер. Ему было 29 лет.
Шахматы — жестокая игра.

Когда Барбара пропала, ей было 15 лет. Хотя были все основания считать, что никакой это не побег, а криминальная история, полиция не смогла найти ни труп девушки, ни доказательств причастности подозреваемых — влюбляющего в себя школьниц учителя и мажора-старшеклассника. Кажется, даже родители больше не верят, что дочь не убили, а занимавшийся её делом следователь вот-вот выйдет на пенсию, и его преемнику будет не до «глухаря». Барбара между тем жива, её похитили и держали в подвале. Все четыре года.

«Отравленные слова» начинаются как книга о том, как справляются с утратой, но быстро превращаются в детективный триллер наподобие «Комнаты». Шок от узнавания, кто преступник, гарантирован. Майте Карранса написала крутой роман, который поймут и в Барселоне, и в условном Дивногорске — маньяки, абьюзеры, газлайтеры есть везде. В который раз жалею, что Popcorn Books, выпустившие столько таких важных книг (с телефонами служб психологической помощи в конце каждой), попали под раздачу из-за плохого фанфика про галстуки.

В отчаянии я забрасываю телефон подальше, словно он жжет мне ладони, и закрываю глаза. Открыв, в ужасе смотрю на телефон на полу: а что, если я его разбила? Как можно быть такой тупой? Я подползаю к нему на четвереньках, как собака, снова беру его в руки — и задыхаюсь. Полосочка! Я замираю и смотрю на нее, будто это мираж. Он поймал сеть. Ловит еле-еле, но ловит! Я не решаюсь пошевелить рукой: вдруг связь пропадет. Что делать? Звонить? А вдруг он сейчас вернется? А вдруг он оставил телефон специально, чтобы проверить меня? Я ведь могу потерять то немногое, что у меня есть. Все воспоминания, запертые в дальнем углу памяти, вдруг вырываются и предательски набрасываются на меня, словно злобные призраки. Я сижу в ступоре с телефоном в руках, не в силах решиться, завороженно глядя на заветную полоску — это моя связь с миром. Полоска мигает — и дает надежду, и отнимает ее вновь. Кому же позвонить?

Я снова думаю об Эве. Ее номер единственный, который я помню, она моя далекая надежда. Мне не придется ни встречаться с семьей, ни давать показания в полиции. Я убегу одна, уеду куда-нибудь, где меня никто не знает. Эва меня не выдаст, она настоящий друг и поможет мне. Я хотела бы рассказать ей, где нахожусь, поплакать у нее на плече, попросить, чтобы она вытащила меня отсюда и увезла далеко-далеко. Но я замираю. Однажды — всего лишь однажды! — он сказал мне: «Если убежишь, я убью всю семью». Способен ли он на такое? Может, и да. Он сумасшедший. Опасный сумасшедший. А может, и нет, может, он единственный человек в мире, способный любить меня. Кто еще принял бы меня такой, какая я есть? Он знает меня, знает, кто я такая. Я не знаю, как быть. Он принес мне все, что я заказала. Принес воду и одежду, как делал всегда в последние четыре года. Лишь раз он нарушил распорядок.

Однажды, чуть больше года назад, он привез с собой сумку и объявил, что осталась всего неделя до моего восемнадцатого дня рождения. Он принес мне сюрприз: летнее платье без рукавов с черными и фиолетовыми цветами и бантом на спине. Завязки под грудью показались мне странными, но он сказал, что так сейчас модно и чтобы я его надела, это точно мой размер. Когда он улыбался и смотрел на меня с нежностью, внутри у меня щекоталось что-то похожее на счастье. Он пригласил меня наверх, в дом, поужинать с ним, сидя за столом. Он разрешил мне сходить в ванную и посмотреть на себя в зеркало, открыть все тюбики из каждого ящика, долго-долго валяться в ванне и смотреть телевизор. Однажды вечером он позволил мне выйти на улицу. Мы шли в темноте по пустым дорогам, слушали цикад, глядели на небо, усыпанное звездами. Он крепко держал меня за руку, но мне и не хотелось сбежать. В ту неделю я вдыхала запах разогретой солнцем хвои, ходила по земле босиком, ощущала на волосах дыхание южного ветра.

А кому-то, говорила я себе, и этих крошек счастья не перепало. Я чувствовала, как мне повезло. Я была ему благодарна. Раньше я не понимала, как ценны прогулки по лесу, как вкусен горячий воздух летним вечером, как прекрасно принять ванну или сесть за стол и съесть тортилью. Когда все это к твоим услугам, не ценишь. Я три года не видела солнца, лишь угадывала его сквозь щели и трещины. Я умоляла, плакала и клялась, что не буду убегать, твердила, что мне нужно снова почувствовать на коже солнечный свет. В конце концов он согласился. Однажды ранним утром открыл дверь, посадил меня в машину, выдал шляпу и темные очки и сказал: «Поехали!» Это были секунды, мгновения. Я смотрела, как солнце выходит из-за гор, оно лизало мне руки, касалось моего лица. Я закричала от радости и закрыла глаза, чтобы наполниться его светом и силой. Тот жар остался со мной на недели, на месяцы. Если б только я могла еще раз увидеть солнце, как увидела тем сияющим утром. Если б я могла поговорить с Эвой — хотя бы раз.

Я решительно протягиваю руку и, не сдвигая телефон с места, набираю номер Эвы. Пожалуйста, пусть только она будет дома, пусть возьмет трубку, молю я, сама не зная, вслух или про себя. И вдруг раздается голос:

— Алло! Алло! Слушаю.

Это Эва. Эва? Эва!

— Эва! Это я, Барбара, — кричу я. — Это я! Помоги мне!

Сначала я думала, что это про людей, которые аполитичны и делают вид, что ничего не слышат — такая селективная глухота. Когда удобно — не слышат. <…> А потом я поняла: неважно, кто кого слышит. Важно — слышать себя в этом шуме, в количестве информации, в потоке данных. И спектакль стал о связи с собой, о том, как слышать себя.

https://syg.ma/@Backandforth/istoriya-uha-kotoroe-pritvoryalos-gluhim

Морев убедительно демонстрирует, что Бродский выстраивал литературную биографию именно как жизненный проект — и в реальном режиме, и ретроспективно, когда отвечал в интервью на вопросы, касавшиеся событий прошлого. 

https://gorky.media/reviews/rabochii-tresta-skotootkorm

В целом планы на ближайшее время такие https://news.1rj.ru/str/perecircle/3658

Я был только на одной Уральской индустриальной биеннале: в 2019 году, темой было «Бессмертие». Следующая стала последней: арт-резиденции в регионе проводятся, но про большую международную выставку, кажется, можно забыть, не до них теперь. В одноименную теме той последней (на сегодня) биеннале книгу «Время обнимать и уклоняться от объятий» (цитата из Екклесиаста) вошли 13 текстов: пять из них написали специально для сборника известные авторы, а восемь составители отобрали по итогам опен-колла, и минимум половина не уступает рассказам «звёзд». Авторы не ограничивали себя постковидной реальностью и рассматривали мотив объятий и их невозможности с разных точек зрения — как утрату, как контакт с Другими, как способ ощутить себя живым и нужным. Рассказы Аллы Горбуновой и Евгении Некрасовой выходили потом в их книгах, но большинство можно найти только в этой маленькой книжке. С идеей собрать по какому-нибудь поводу рассказы разных авторов я вожусь несколько лет, но не знаю уже, как и когда это будет. Не до них ведь.

Женщина находит в парке самый старый дуб и начинает раскапывать под ним ямку, а землю ссыпать в ведро. Когда ведро наполнено, женщина продолжает копать. Потом она кладет на дно ямки свое обручальное кольцо, достает из кармана маникюрные ножницы и состригает в ямку светло-серые полумесяцы ногтей с левой руки. Засыпая могилку землей, перемешанной с прошлогодними листьями, она шепчет: «Спасибо. Спасибо». По дороге назад женщина собирает в карманы плаща небольшие камни: нужно ровно сорок. Чтобы не сбиться, она считает вслух. <...>

Муж зовет ужинать, но женщина говорит, что ее тошнит. Утром она также отказывается от завтрака из-за тошноты, и муж спрашивает, когда у нее были последние месячные. Женщина берет обе руки мужа в свои и говорит: «Любовь моя! В моем теле уже два года происходит фальшивая беременность. После выкидыша мне в плечо зашили гормональную капсулу, вспомни». Получается немного театрально, и муж смущен. Он говорит: «А, точно». Потом замечает отсутствие обручального кольца и спрашивает, где оно. Женщина отвечает, что потеряла его, когда ходила в бассейн: должно быть, оно соскользнуло в воде. Муж предлагает заказать новое, она обещает подумать. Пока он пьет кофе, женщина смотрит в телефоне, какой формы бывают опухоли.

Женщина просыпается с красной коркой на лице и публикует объявление на Avito: «Ищу человека с домом и садом, отдам в хорошие руки грушу». Женщина раньше никогда не мечтала жить в доме с садом. Ей было даже жалко домовладельцев, когда она представляла, сколько у них уборки и хлопот. На объявления откликаются двое: пожилой дачник и девушка Оксана. У Оксаны приятный низкий голос. Муж любит низкие голоса.

Женщина приезжает к Оксане посмотреть сад. Они пьют чай под старой яблоней за деревянным столом. Сад нравится, но женщина про себя отмечает, что если бы это был ее сад, то она бы не делала такой просторный газон, а посадила больше смородины и крыжовника. Но у Оксаны дети — два мальчика, погодки. Детям надо где-то бегать. После заката свежеет: все-таки вечера еще совсем не летние.

Пустили наркоз. Белый свет прожектора расплывается. Доброе лицо анестезиолога расплывается. Женщине кажется, что у нее вместо рук ветки, по ногам ползут две гусеницы, а глаза вроде бы есть, но никак не получается их открыть. Детский голос спрашивает: «Мам, а когда на ней вырастут груши?» — «Не знаю, лет через семь, может быть», — отвечает низкий женский голос.

На балконе четвертого этажа на садовом стуле, покачиваясь, сидит мужчина. Его глаза мокрые и красные, он курит и комкает в руке пустую пачку. Его телефон звонит, номер незнакомый. Чужой приятный голос говорит: «Здравствуйте, Денис, меня зовут Оксана». Оксана спрашивает, как дела у Насти и может ли она забрать грушу. Денис говорит, что его жена умерла две недели назад в больнице от анафилактического шока и что грушу можно забрать, когда Оксане удобно. Груша уже сантиметров тридцать высотой. Ее листья продолговато-округлые, коротко заостренные, кожистые, на длинных черешках. Оксана очень взволнована, она пытается подобрать слова соболезнования, но слова разбегаются, как муравьи от струи воды из садового шланга. Вдруг она говорит: «Хотите, я сейчас приеду?» — «За грушей? — спрашивает Денис, — да, приезжайте». Через полчаса он видит в дверной глазок румяную чернобровую женщину. похожую на героиню народных украинских песен, и с ней двух таких же румяных маленьких мальчиков.

У Оксаны просторный дом, наследство от дедушки, члена Союза писателей. И просторный сад. На деревянном столе лежит секатор с красными ручками и свежими следами древесной плоти на лезвиях. Перед тем, как позвонить Денису, Оксана обрезала яблоню. Она очень хорошо умеет обрезать яблони. Она многое умеет делать очень хорошо. Грушу не придется обрезать еще долго. В саду душно пахнет жимолостью и персидской сиренью, а воздух светло-желтый и густой от тополиного пуха, насекомых и мыльных пузырей, которые выдувают мальчики, смеясь. У Дениса от сильных запахов кружится голова и болят виски, глаза и нос забивает пух. Он понимает, что его дом теперь здесь. Только бы дети не затоптали грушу: носятся, как слоны.