«…Не читая стихов, общество опускается до такого уровня речи, при котором оно становится легкой добычей демагога или тирана.
И это собственный общества эквивалент забвения, от которого, конечно, тиран может попытаться спасти своих подданных какой-нибудь захватывающей кровавой баней....»

Иосиф Бродский
«Поклониться тени», 1983

Давайте читать стихи.

///

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.
Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.
И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою – нимб золотой.
Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства –
основной механизм Рождества.
То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.
Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет – никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.
Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь – звезда.

Иосиф Бродский
1972

#etceteras

За два дня встретила две одинаково прекрасные новости про Финляндию (и чтение):

Во-первых, в Финляндии при библиотеках заводят собак, чтобы помочь детям научиться читать. Единственная задача такой собаки — внимательно слушать, пока ребенок читает.

Как выяснилось, чтение вслух животным раскрепощает ребенка больше, чем если бы он делал это, например, в присутствии родителей. Собака (в отличие от родителей) не критикует и не перебивает, не будет смеяться, если ребенок сделает ошибку, готова ждать, пока тот составит из слогов слово, и не обращает внимания на мелкие дефекты речи. B такой обстановке y ребенка появляется больше уверенности при чтении.

Во-вторых, финская библиотека это не то чтобы просто библиотека. Вот неполный список того, чем можно заняться, например, в центральной библиотеке Хельсинки:

распечатать на 3D принтере свои работы, взять в аренду любой музыкальный инструмент, включая гусли, записать свою песню в профессиональной звукозаписывающей студии,
распечатать на плоттере гигантский плакат или наклейки, раскроить и сшить себе пальто или любую другую одежду, смонтировать видео или обработать фотографии на профессиональном оборудовании, напечатать принт на футболку, кружку или любой другой носитель, поиграть в виртуальные игры, потупить в удобном кресле с видом на город, перекусить и, само собой, почитать.

Мне кажется, в нашем детстве это называлось Дом пионеров, разве что 3D принтера и собак не было.

В остальном: очень захотелось в Финляндию. И пусть все новости будут такими.

(Про Хельсинскую библиотеку подсмотрела в Фейсбуке у Pablo DiscoBar).

#etceteras

Первая книга этого года:

Arundhati Roy
The Ministry of Utmost Happiness

Роман Арундати Рой (в русском переводе «Министерство наивысшего счастья») я купила еще в конце декабря строго из-за названия: очень хотелось войти в новый год с ощущением счастья, хоть какого-нибудь, если не наивысшего.

То, что это книга про Индию, стало понятно, когда уже начала читать. То, что в центре сюжета — многолетний Индо-Пакистанский конфликт и нескончаемая борьба за свободу Кашмира, — когда дочитала до середины.

Если очень коротко, то это очень нужная и очень сложная книга. Сложная во всех смыслах:

— по проблематике, которая затрагивает все неудобные вопросы — от социальной несправедливости до природы насилия, от жертвенности до ответственности жертвы, от всеобщей толерантности к религиозному, этническому, идеологическому, гендерному you name it разнообразию до права каждого убивать и умирать ради своих идеалов;

— по сюжету, который много раз меняет направление, географию, героя и рассказчика, делает временные петли, скрывает главных героев до середины книги, щедро подмешивает случайных персонажей и не стремится быть ни линейным, ни однородным;

— по языку, который сам по себе герой книги — живой, непоследовательный, непослушный, бесконечно разнообразный, соскальзывающий то в хинди, то в урду, то в Шекспира, то в Мандельштама, начиненный непроизносимыми именами, непереводимыми названиями, отсылками к событиям, про которые ты никогда не слышал, и местам, где никогда не бывал. (Я читала книгу в оригинале, и это было в равной мере завораживающе и трудно, а если совсем честно — завораживающе трудно).

Я не знаю, чем руководствовалось провидение, когда подтолкнуло меня к этой книге, но трудно представить себе более неожиданный и одновременно более своевременный выбор.

The Ministry of Utmost Happiness — это книга про наше здесь и сейчас. Про историю, которую мы не знаем и не учим. Про уроки, которые повторяются (и будут повторяться), пока мы их не усвоим. Про прошлое, за которое мы цепляемся, и про будущее, которое всегда наступает.

Life went on. Death went on. The war went on.

Читать? Однозначно!
Язык оригинала (английский): завораживающе сложный.
Язык перевода: не проверяла, но он есть (Арундати Рой, «Министерство наивысшего счастья»).

#bookreviews

Сохранила и перевела для вас этот фрагмент из «Министерства наивысшего счастья», потому что есть ощущение, что все мы сейчас на этом мосту:

«Я видел человека на мосту, готового спрыгнуть вниз.
Я сказал: «Не делай этого!»
Он сказал: «Меня никто не любит».
Я сказал: «Тебя любит Бог. Ты веришь в Бога?»
Он сказал: «Да».
Я сказал: «Я тоже! Ты мусульманин или не мусульманин?»
Он сказал: «Мусульманин»
Я сказал: «Я тоже! Шиит или суннит?»
Он сказал: «Суннит».
Я сказал: «Я тоже! Деобанди или барелви?»
Он сказал: «Барелви».
Я сказал: «Я тоже! Танзихи или Тафикири?»
Он сказал: «Танзихи.»
Я сказал: «Я тоже! Танзихи Асмати или Танзихи Фархати?»
Он сказал: «Танзихи Фархати».
Я сказал: «Я тоже! Танзихи Фархати Джамия уль Улум Аджмер или Танзихи Фархати Джамия уль Нур Меват?»
Он сказал: «Танзихи Фархати Джамия уль Нур Меват».
Я сказал: «Умри, неверный!» и столкнул его вниз.»

#etceteras

Фейсбук напомнил, что шесть лет назад в этот день я читала «Ночное кино» Мариши Пессл. Рецензия тогда получилась очень короткая: «Невозможно оторваться». Чем не повод написать подробнее?

Мариша Пессл
«Ночное кино»

«Ночное кино» — одна из тех (очень не многих) книг, которые я читала даже за рулем — в пробках и на светофорах (не делайте так!), потому что оторваться от нее, и правда, решительно невозможно.

Формально «Ночное кино» — детектив, но напряжение, саспенс, тут мало связаны с ожиданием развязки. Обстоятельства смерти известны с первых страниц и, не побоюсь спойлера, к финалу они никак не изменятся. Вопрос «Кто убил Лору Палмер» не стоит. Тем не менее, сюжет затягивает, причем с головой.

Про книгу Пессл обычно говорят, что это «триллер», «нуар» и «Хичкоковская традиция». Хичкока тут действительно много, главным образом, в силу биографических аллюзий, призрачных, но прозрачных: отец погибшей главной героини по сюжету — кинорежиссер, и часть сюжета разворачивается в декорациях его то ли поместья, то ли студии. Никакого хоррора, впрочем, в романе нет — книга ни в коем случае не «жуткая».

Есть «ненадежный рассказчик» (это литературоведческий термин), вместе с которым читателю приходится по крупицам собирать информацию и шаг за шагом восстанавливать картину событий. Ненадежность рассказчика, пожалуй, и становится тем сюжетным клеем, тем «секретным ингредиентом», который делает историю по-настоящему увлекательной. Вместе с журналистом, ведущим расследование, много раз придется и заблуждаться, и удивляться, и вздрагивать, и потирать ладони в предвкушении сенсации и опустошенно озираться вокруг. А это само по себе большое читательское удовольствие.

Помимо собственно заковыристой сюжетной конструкции главное достоинство книги — кинематографичность. Роман Мариши Пессл более чем отвечает названию: история буквально просится на экран, ее и на уровне текста, кажется, не столько читаешь, сколько мысленно «смотришь».

На выходе имеем хорошую жанровую прозу, неглупую и гарантированно не скучную. На два дня вы почти наверняка потеряете голову, и даже через шесть лет есть шанс сохранить приятное послевкусие. Кстати, главный литературный кумир Мариши Пессл — Джонатан Франзен (у них даже общий агент!), так что вкус у нее определенно хороший, и текст это до некоторой степени отражает.

Читать? Почему бы и нет.
Язык перевода: хороший (но зачем имя Ashley перевели как Александра, у меня объяснения нет).
Язык оригинала (английский): не проверяла, но думаю, можно смело читать оригинал.

#bookreviews

Раз уж я вспомнила про «Ночное кино», давайте расскажу про еще одну книгу из моей личной серии «Невозможно оторваться».

Александр Терехов
«Каменный мост»

Роман Терехова прогремел в 2009 году: стал бестселлером, попал во все хит-парады и рейтинги, получил 2-ю премию в национальном конкурсе «Большая книга» (российский аналог «Букера»).

Но если тогда роман прошел мимо вас, не очень понятно, как сегодня вы можете с ним пересечься. Gloria mundi на книжном рынке России sic transit уж очень быстро и необратимо. Что в случае с Тереховым реально обидно. Потому что это не просто хорошая умная русская проза, но еще и по-настоящему интересная. Редкая книга, в которую по-детски «залипаешь» — на все 830 страниц. (Подруга, помню, по неосторожности взяла роман с собой на горнолыжный курорт, так на склоне ее почти не видели — она читала).

Строго говоря, Терехов написал исторический детектив: в 1943 году на Большом каменном мосту в Москве происходит убийство. Девочку, посольскую дочку, застрелил одноклассник, сын, ни много ни мало, наркома авиапромышленности. После чего застрелился сам. Или не застрелился. Или не сам. Или сам вообще не стрелял. А стреляли в него. Или в нее. «Вопросы… Вопросы без ответов.»

Персонажи реальны, события задокументированы. Преступление (или происшествие?) в свое время дошло аж до Сталина и получило брезгливую ремарку вождя: «Волчата».

Терехов раскручивает те трагические события на Мосту как реальное «дело», которое ведется в 2000-х, — это сюжетообразующий авторский ход, который резко отделяет роман от любой другой (псевдо)исторической прозы.

Мы видели всякие литературные расследования — и про то, кто убийца, и про то, кто жертва. Терехов, кажется, впервые пишет детектив, где главный вопрос: кто же следователи? Так запутанная история из прошлого становится еще головоломнее и по мере приближения к финалу делает почти Пелевенский твист.

Все это — на фоне обескураживающей документарной точности: с романом, как с путеводителем, можно гулять, например, по Новодевичьему кладбищу, где нашли покой почти все главные и многие второстепенные персонажи. (Спасибо внимательным читателям за исправление: я поначалу перепутала его с Донским).

Собственно, этот микст — фантастичности и достоверности (или фантастической достоверности?) — одно из главных достоинств романа. Терехов наглядно доказывает: прошлое не мертво, даже если «все умерли». Прошлое не обязательно заметать под ковер или благоговейно мумифицировать. Прошлое можно копать, ворошить, перетряхивать, проветривать, просеивать, разглядывать под лупой и вывешивать на всеобщее обозрение. Можно и нужно ставить любые вопросы, выдвигать любые гипотезы, проводить любые эксперименты. В этом интеллектуальном «диггерстве» — не только лекарство от скуки, но и страховка от политического ресентимента, бытового невежества и исторической слепоты.

Читать? Однозначно!
Язык оригинала (русский): достойный.
Экранизация: говорят, в 2020 году по мотивам романа вышел сериал «Волк», но я не видела.

#bookreviews

Анне Катрине Боман
«Агата»

Книжка даже не на вечер, а на пару часов перед сном, микророман с полутора персонажами (где половинка — как раз заглавная Агата).

Датчанка Боман написала историю про предвоенную Францию, и этот коктейль оказался неожиданно узнаваемым.

По настроению «Агата» больше всего напоминает «Вторую жизнь Уве» Бакмана, по форме — «Мне лучше» Фонкиноса (но повествовательно еще проще), а по сути — это идеальная feel good book, где сюжет построен даже не по параболе, а по прямой: было решительно плохо, стало решительно хорошо.

По ходу чтения неминуемо приходят в голову «Амели» и «Нежность» (снятая по роману все того же Фонкиноса), а образ Агаты, кажется, создавался с мыслью об Одри Тотту, во всяком случае я не смогла представить себе в этой роли никого другого.

В сухом остатке: история простенькая, если не сказать, примитивная и, честно говоря, довольно вторичная. Но, простите мне эту снобистскую оценку, — милая. С трогательными деталями и искренней интонацией, которая не скатывается в пошлость.

Пожалуй, главное достоинство «Агаты» — смелое обращение сразу к двум табу:

Во-первых, это книга об одиночестве пожилых людей. Тема непопулярная, отпугивающая, замалчиваемая. Старость сама по себе скорее периферийная тема для популярной литературы, а несчастливая старость, удобренная физической немощью, личным разочарованием и профессиональным выгоранием, так и вовсе в негласном стоп-листе. Боман, отдадим ей должное, заглядывает туда и делает это с большой деликатностью.

Во-вторых, это книга о психическом нездоровье и о методах его лечения, которые в начале ХХ века оставались, скажем прямо, средневековыми. Еще одна тема, с которой популярный худлит «не дружит», либо избегая ее совсем, либо чудовищно драматизируя. Боман в «Агате» делает то, что называется «нормализацией»: просто врачебная практика, просто пациенты, просто болезни, пусть и душевные. Нельзя сказать, что обошлось без клише о работе психотерапевта (и есть много вопросов к его этике), но в целом снятие стигмы с сюжета на эту тему уже плюс.

Читать? Можно.
Язык перевода: хороший.
Язык оригинала (датский): не проверяла.

#bookreviews

Сегодня, оказывается, день рождения Бориса Пастернака.

* * *
Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проёме Незадёрнутых гардин.

Только белых мокрых комьев Быстрый промельк маховой. Только крыши, снег и, кроме Крыш и снега, — никого.

И опять зачертит иней,
И опять завертит мной Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной,

И опять кольнут доныне Неотпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере Пробежит вторженья дрожь. Тишину шагами меря,
Ты, как будущность, войдёшь.

Ты появишься из двери
В чём-то белом, без причуд, В чём-то впрямь из тех материй, Из которых хлопья шьют.

1931 г.

#etceteras