Сижу в Калининграде, смотрю почти прямо на могилу Канта (закрыта от меня только деревьями) и не могу согласиться. Может быть, на уровне лишь интуиции или даже вкусовщины.
Мне куда ближе примеры Дугина и Эволы, заплативших за философию близкими и возможностью ходить (никому такого не желаю).
Что касается конкретно кабинетного Канта, то пришли на ум следующие слова Гегеля:
"Но это сознание, вместо того чтобы быть равным себе самому сознанием, именно в этом на деле есть лишь случайный хаос, головокружительное движение беспрестанно себя порождающего беспорядка...Вот почему оно в этом и сознаётся, оно сознаётся, что оно есть совершенно случайное, единичное сознание, - сознание эмпирическое, ориентирующееся на то, что не имеет для него реальности, повинующееся тому, что для него не составляет сущности, делающее и претворяющее в действительность то, что не составляет для него истины...Оно провозглашает ничтожество видения, слышания и тд, а само оно видит, слышит и тд; оно провозглашает ничтожество нравственных существенностей - и в то же время само подчиняет свои поступки их власти. Его действия и его слова находятся всегда в противоречии друг с другом". Конец цитаты.
Это сказано о сознании скептицизма. Однако у Канта есть явные точки соприкосновения со скептицизмом: принципиальная непознаваемость вещей. Поэтому сказанное в определённой степени может быть отнесено к нему с его кабинетностью.
И ещё вспоминается прекрасная "Палата N 6" Чехова: "Легко быть философом на словах и трудно на деле".
Поскольку философия не оседает в кабинете, постольку она и источником своим имеет не кабинет.
https://news.1rj.ru/str/hungryphil/3211

Экстраполируя вышесказанное, вновь спустя год выступлю против позиций «историзма» и «биографизма».

В изучении наследия того или иного автора мы не должны чересчур заострять внимание на то, в условиях какой общественно-экономической формации он жил или чем любил лакомиться на завтрак.

Лимонов рассуждал о русской литературе, сидя в тюрьме. То же делает Чапский со своими «Лекциями о Прусте».

Боэций и Маркиз де Сад — визионеры, авторы великой литературы, которая пренебрагает опытом, прежде всего своим собственным.

Эти люди работали не с материалом, не с опытом, а с собственной памятью. С отпечатанным в ней мифом.

Но то лишь крайние примеры. Если мы хотим действительно понять автора, а не смоделировать его виртуальный аватар, то мы должны подключиться к его духу, ловить строй и ритм его поэтики, влиться в его форму. Копание в соре биографических подробностей — тупиковый путь.

К слову, поразительно, как глупо поняли эту фразу Ахматовой — именно как призыв изучать сор, а не указание на неотмирность творчества, на его принципиальную инаковость, ассиметричность всему мирскому.

Достоевский устами одного из своих персонажей обмолвился, что можно говорить всю жизнь, а самое существенное так и не сказать. Задача исследователя, как я представляю — даже не договорить за автора, но продлить его речь, претворить её в луч. Договорить — значит ограничить, сделать дискретным. Этим важным, но все же глубоко вторичным делом пускай и занимаются эмпиризмы, биографизмы и историзмы, не претендуя на большее.

Мысль -- это чистый дух, иного не дано. Поэтому рукописи и не горят.

и из попутного – читая разнообразные славянофильского круга реакции на Крымскую войну и все происходящее вокруг нее –
- своей трезвостью и грустью выделяются суждения Хомякова –
- у него ведь уже был за плечами опыт реальной войны, Дунайская кампания 1828 года –
- и если даже для Ивана Аксакова, одного из наиболее «практических» среди славянофилов, столкновение и осознание реалий войны вызывало реакцию «недостоинства», несоответствия тому, как должны были себя вести воины в его воображении –
- вроде всех непотребств крымских, о которых он узнает в ходе ревизской экспедиции уже в 1856 году –
- то Хомяков все это знает заранее, для него – и в этом его родство и сближение с Толстым – здесь нет удивления и, что важнее, одно не исключает другого – великое так и выглядит вблизи, геройство не только посреди этого, но и совместимо с этим, другая сторона тех же самых людей –
- но удивительно, конечно, что ведь он – единственный из них, у кого есть этот опыт – и его реакция, его суждения даже «своим» кажутся парадоксальными –
- в том числе от того, что для тех «война» некое радикально иное состояние, там совершенно другой опыт –
- а умный и опытный Хомяков все пытается тихо, аккуратно, так, чтобы не поранить и не обрушить мир окружающих, но объяснить, что да, другой – но вместе с тем, и в этом парадокс, не то, чтобы радикально отличный от окружающего – отличный, но не в плане перерождения человеческой природы –
- а, скорее, обнаженности, простоты – как проясненности – и вместе с тем совмещения – или, точнее, что эта проясненность и есть объяснение в смысле не однозначности, а именно: здесь не из чего выбирать, это не «или – или», а «вместе с этим»

Сергей Шараков, ведущий научный сотрудник музея Достоевского в Старой Руссе пишет в связи с текстом о биографизме:

"Никита Сюндюков поднял важнейшую проблему истолкования: что входит в герменевтический объем.

И вот не соглашусь с ним.

Он верно описывает проблемы позитивистского подхода, согласно которому исследователи полагают, что сбор фактов биографии, текстологические изыскания дадут объективную картину, и произведение, благодаря проделанной работе, само заговорит.

Не заговорит. И тут я согласен с уважаемым философом.

Но вот дальше Н.С. утверждает, что только "из внутреннего мира творчества можно судить и о реальности феноменальной - о сутолоке дней" (в тексте стоит "ноуменальной", но, думаю, здесь сбой внимания).

И вот тут не согласен. Сосредоточенность исключительно на тексте, это другая крайность, наряду с позитивизмом. Отрыв от истории, в которой живет писатель, как и исследователь, таит в себе серьезные соблазны. Один отлетает в эзотерику и начинает видеть произведения писателя как единый текст, так что, в пределе, границы между произведениями, написанными в разное время, настолько истончаются, что за деревьями пропадает лес - духовный путь писателя. Другой начинает мастерить из понятий и концептов свою матрицу, накладывает ее на тексты и победосно выводит все, что ему вздумается. Здесь духовный путь писателя тоже пропадает за сюжетами, развитыми в русской религиозной мысли, философии Бахтина и т.д.

Для исследователя-христианина важно иметь в виду, что Христос вошел в историю, и отныне в истории совершается мистерия Домостроительства Сына и Св. Духа. И всякая историческая реальность оценивается по отношению к этому Домостроительству. И поэтому важно, что Достоевский, например, жил и творил в эпоху Модерна. И когда писатель в юности поставил себе задачу разгадывания тайны человека, надо понимать, что такая задача - признак Модерна. Христианин ставит себе задачу узнать Бога, а не человека. Другое дело, что Достоевский через человека пришел к Богу, но как пришел: через тернии Модерна (например, то же почвенничество 60-х у Достоевского - это псевдоморфоза Модерна на русской почве). И вот это надо иметь в виду, иначе мы будем читать в произведениях писателя 40-60-х всякие интересные разности, но самого главного не прочитаем.

И, опять же, важно знать, что в те же 60-е он изменяет жене, играет на рулетке, имеет огромные долги, и считает себя христианином. Знать для того, чтобы понимать, что его вера в это время раскалывается на теорию и практику (бедный я человек, хорошее, что хочу, не делаю, плохое, чего не хочу, делаю), его вера в это время на кончике языка. И когда он заговорит о живой жизни, это будет порыв не только говорить, но и жить по вере. И вот эти реалии духовного пути отражаются в "Записках из Мертвого дома", "Записках из подполья", "Преступлении и наказании". Если мы не будем знать, того, что с Достоевским в это время происходит, фокус внимания, при чтении указанных текстов, будет сбиваться.

Поэтому такое огромное значение имеют письма, дневники,черновики и т.д.

Как человек живет, так он и творит. Задача исследователя увидеть в фактах биографии, в реалиях истории, в текстах произведений дух писателя, увидеть духовный путь, и из этого видения читать факты биографии и произведения. Здесь нет первичного и вторичного. Здесь круг".

Спасибо, Сергей Леонидович! Со всем согласен.

В рамках данной дискуссии попробую вставить свои пять копеек. Так как в своё время меня серьёзным образом интересовала область методологии в интеллектуальной истории, я занялся собственным около дилетантским поиском наиболее адекватных методов познания мыслителей прошлого, которые, однако, всё ещё должны были иметь общие точки соприкосновения с философией.

Как известно, любой добросовестный исследователь должен максимально объективно раскрыть определённую тему (это относиться и к историкам философии). В тоже самое время он должен предложить что-то новое, что качественным образом отличит его исследование от работ предшественников. Когда речь заходит о философских текстах, которые при всём этом, были написаны весьма известными людьми, сказать что-то действительно новое оказывается максимально трудно в силу текстуальной ограниченности самого произведения.

Выходом из данной ситуации становится либо практика раскрытие маленьких тем внутри самого текста (но и они в конечном итоге весьма ограничены), либо же создание собственной интерпретации конкретной работы благодаря собственным философским идеям и личному опыту познания (читай "Истина и метод" Гадамера).

В то же самое время любой адекватный исследователь должен осознавать риски. C одной стороны, конечно, вы можете скатиться в радикальный контекстуализм: когда мысль конкретного автора просто распыляется внутри заданного исторического и интеллектуального контекста. Нечто подобное можно найти в исследованиях сторонников Кембриджской школы истории идей. Тот же Дж. Покок в своей книге о Макиавелли пишет практически про всё что только возможно, но только не про самого Макиавелли. C другой стороны, в противоположном случае вы можете уйти в абсолютную деконструкцию когда становится не очень понятно о ком конкретно вы пишите. Нечто подобное происходит с Жижеком, когда он пишет о своём собственном Гегеле, который местами к настоящему Гегелю может не иметь никакого отношения.

На мой взгляд, любой добросовестный исследователь должен как-то в этом случае держать себя в руках, избегая двух вышеописанных крайностей. Каким образом, это уже другой вопрос. Лично я в своё время нашёл подобный баланс в герменевтической методологии Поля Рикёра, однако, вполне себе допускаю, что пути к схожему балансу в области познания идей прошлого могут быть самыми различными.

Бедный рыцарь живет идеей. Он отдан ей с той силой страсти, которая современному уму видится чистым безумием.

Современность учит нас прагматике. Вкладывать свою душу и веру лишь в одно — неразумно, и яйца следует помещать в разные корзины. На всякий случай, вдруг чего.

Современность учит нас посредственности. Человек должен быть всесторонне развит, знать всего понемногу, а гореть умом и сердцем только об одной идее — удел фанатиков.

Наконец, современность учит нас духовной умеренности. На самом деле истин много, и каждая из них верна по-своему, и не дай Бог ты начнешь проповедовать свою истину кому-нибудь другому.

Меж тем человеческое сердце, вопреки всем уговорам и компромиссам, продолжает тосковать по безрассудной страсти, по единой и неопалимой Истине. Своей судьбой рыцарь бедный доказывает, что эта тоска — не блажь, не иллюзия и не самообман; что сердце, движимое «набожной мечтой», способно на самый высокий подвиг.

«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», — говорил Спаситель. «Радуйся, Божья Матерь», — как бы вторя Господу, пишет бедный рыцарь кровью на своем щите.

Спасибо Александру Сергеевичу за это напоминание.

💬 Никита СЮНДЮКОВ @hungryphil

#Пушкин_которого_я_люблю Друзья журнала «Фома» рассказывают о том, что больше всего любят у Александра Сергеевича

В юбилей Пушкина скромно напоминаю о происхождении формулы "Пушкин -- наше все":

Пушкин -- наше всё: Пушкин -- представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин -- пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, все то, что принять следует, отбрасывавший все, что отбросить следует, полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, образ, который мы долго еще будем оттенять красками.

Это почвенник Аполлон Григорьев пишет в своем цикле статей «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» в 1859 году.

А вот и наш выпуск о Пушкине!

Первый канал

ВКонтакте

Новость дня. Большинство своих донатов на армию я отправлял именно Савве, верю ему безоговорочно.

А ещё очень хочется верить, что у Саввы Федосеева большое политическое будущее:

https://news.1rj.ru/str/russia_and_anvil/8148