Кстати о любимых фильмах —

недавний хит Вима Вендерса «Счастливые дни» имеет все шансы попасть в их список. Коллеги из Laboratorium Orientale (подписывайтесь на них, отличный канал о Востоке) подробно рассказали о достоинствах этого кино.

Ну а у меня его восприятие наложилось на личный опыт.

В декабре 2023 года мы с женой побывали в Токио. Никто из нас до этого в Японии не бывал, да не особо и хотелось. И внезапно страна нас покорила (если вдруг хотите посмотреть наши фотографии и почитать подробнее о поездке, то поставьте 🦄)

Конечно, нам казалось, что Япония — это страна высоких технологий, людей в аниме-костюмах, автоматов с грязными трусами и прочего безумия. Совсем нет. Япония — страна Традиции в самом высоком смысле.

В Токио очень чисто, очень размеренно, очень тихо. Город будто бы плавает в умиротворении, здесь нет места лихорадочной спешке современности, равно как и упадочной ленности. По крайней мере, именно таким мы видели Токио в течение недели.

Вендерс отлично схватывает этот темп японской повседневности. «Счастливые дни» стали как бы постскриптумом к нашему путешествию, длящимся послевкусием чудесных токийских деньков.

После поездки я, конечно, накупил себе книжек по истории Японии и, кажется, могу объяснить феномен «Счастливых дней» и в целом — современного Токио.

В средневековой Японии дзэнская школа буддизма стала драйвером своеобразной секуляризации. Традиционному буддийскому аскетизму того времени не удалось сформировать единое культурное пространство нации ввиду того, что он ориентировался прежде всего на уединенную монашескую жизнь. Тогда сторонники дзэна начали говорить о своего рода «монашестве в миру»: «поймать» дзэн можно не только в монастыре, но и в большом городе, добросовестно выполняя свою работу.

Отсюда — любовь японцев к деталям, которые служат маркером работы на совесть, и любовь к повседневности, чей размеренный темп способствует ловле дзэна.

Думаю, «Счастливые дни» как раз об этом: уборка туалетов как мирская возможность просветления.

Счастье, что могила Вени Д’ркина теперь в России.

https://news.1rj.ru/str/Drugsitny/38

Дело было в одном из сел, освобождённых нами севернее Донецка.
После того, как выбили противника, пошли-поехали зачищать улицы населенного пункта. Шел БТР и за ним стрелки.
Пулеметчик с башни увидел сверху, как во дворе одного из домов бабушка с дедушкой устанавили миномет-польку и готовятся сделать залп.
Ну, очередь дал. Деда завалил. Наши во двор. Бабуля в дом рванула. Ребята следом. Забежали, а бабуля гранату вытащила, чеку свернула и себе за шиворот... Ребятки только и успели выскочить и залечь...
Потом, когда дом разгребали, из подвала до ночи БК тягали. Запасливые хозяева были. И стрелковое, и мины, и гранаты. Все новенькое штатовское да европейское.
А старикам за семьдесят было.
И все это не даже где-то под Запорожьем, а в считанных километрах от Донецка.

Кто там бредит быстрой победой, уймитесь.
Все только начинается, ибо с людьми этими нам жить здесь и как-то договариваться. А как?
Вот, вопрос.

Кант был прав — опыт в философии играет ничтожную роль. Хорошо бы мыслить вообще без опыта.

Два примера.

Первый касается родительства. К сожалению, после рождения сына я стал непозволительно мало читать. Нет времени. Надеюсь, ситуация выправится через пару-тройку лет. А пока что вот уже третий год работаю по инерции с накопившимися до этого знаниями и интуициями.

Казалось бы, отсутствие новых знаний можно было бы с лихвой компенсировать новым опытом. Отчасти это так — я уже делал попытку философского осмысления родительства.

Но все же родительство не дало мне прироста нового именно философского знания — только подтвердило прежние мысли о самозарождении человеческой души, о принципиальной её свободе, о творчестве и т.д.

Второй пример касается войны. Совсем кратко. Мне довелось общаться с несколькими людьми, которые прошли — или еще проходят — через СВО. Первое, что меня интересовало: дал ли вам ваш боевой опыт нечто новое в плане философии?

Ответ был один и тот же: нет. Вне всякого сомнения, бойцы получают новые знания о себе, об окружающих людях, о стране. Как, к слову, и молодые родители. Но не философские знания как таковые.

Ввиду чего прихожу к выводу, что для хорошей философии не нужен опыт. Он ей даже вредит. Сбивает прицел. Почему греки и говорили, что юношам не стоит бояться заниматься философией смолоду, то есть не имея за плечами никакого опыта.

А кабинетная философия Канта или Спинозы — суть чистейшая философия, не зараженная экзистенциальной ерундой.

Хотя Кьеркегора я все равно люблю больше всех.

Сижу в Калининграде, смотрю почти прямо на могилу Канта (закрыта от меня только деревьями) и не могу согласиться. Может быть, на уровне лишь интуиции или даже вкусовщины.
Мне куда ближе примеры Дугина и Эволы, заплативших за философию близкими и возможностью ходить (никому такого не желаю).
Что касается конкретно кабинетного Канта, то пришли на ум следующие слова Гегеля:
"Но это сознание, вместо того чтобы быть равным себе самому сознанием, именно в этом на деле есть лишь случайный хаос, головокружительное движение беспрестанно себя порождающего беспорядка...Вот почему оно в этом и сознаётся, оно сознаётся, что оно есть совершенно случайное, единичное сознание, - сознание эмпирическое, ориентирующееся на то, что не имеет для него реальности, повинующееся тому, что для него не составляет сущности, делающее и претворяющее в действительность то, что не составляет для него истины...Оно провозглашает ничтожество видения, слышания и тд, а само оно видит, слышит и тд; оно провозглашает ничтожество нравственных существенностей - и в то же время само подчиняет свои поступки их власти. Его действия и его слова находятся всегда в противоречии друг с другом". Конец цитаты.
Это сказано о сознании скептицизма. Однако у Канта есть явные точки соприкосновения со скептицизмом: принципиальная непознаваемость вещей. Поэтому сказанное в определённой степени может быть отнесено к нему с его кабинетностью.
И ещё вспоминается прекрасная "Палата N 6" Чехова: "Легко быть философом на словах и трудно на деле".
Поскольку философия не оседает в кабинете, постольку она и источником своим имеет не кабинет.
https://news.1rj.ru/str/hungryphil/3211

Экстраполируя вышесказанное, вновь спустя год выступлю против позиций «историзма» и «биографизма».

В изучении наследия того или иного автора мы не должны чересчур заострять внимание на то, в условиях какой общественно-экономической формации он жил или чем любил лакомиться на завтрак.

Лимонов рассуждал о русской литературе, сидя в тюрьме. То же делает Чапский со своими «Лекциями о Прусте».

Боэций и Маркиз де Сад — визионеры, авторы великой литературы, которая пренебрагает опытом, прежде всего своим собственным.

Эти люди работали не с материалом, не с опытом, а с собственной памятью. С отпечатанным в ней мифом.

Но то лишь крайние примеры. Если мы хотим действительно понять автора, а не смоделировать его виртуальный аватар, то мы должны подключиться к его духу, ловить строй и ритм его поэтики, влиться в его форму. Копание в соре биографических подробностей — тупиковый путь.

К слову, поразительно, как глупо поняли эту фразу Ахматовой — именно как призыв изучать сор, а не указание на неотмирность творчества, на его принципиальную инаковость, ассиметричность всему мирскому.

Достоевский устами одного из своих персонажей обмолвился, что можно говорить всю жизнь, а самое существенное так и не сказать. Задача исследователя, как я представляю — даже не договорить за автора, но продлить его речь, претворить её в луч. Договорить — значит ограничить, сделать дискретным. Этим важным, но все же глубоко вторичным делом пускай и занимаются эмпиризмы, биографизмы и историзмы, не претендуя на большее.

Мысль -- это чистый дух, иного не дано. Поэтому рукописи и не горят.

и из попутного – читая разнообразные славянофильского круга реакции на Крымскую войну и все происходящее вокруг нее –
- своей трезвостью и грустью выделяются суждения Хомякова –
- у него ведь уже был за плечами опыт реальной войны, Дунайская кампания 1828 года –
- и если даже для Ивана Аксакова, одного из наиболее «практических» среди славянофилов, столкновение и осознание реалий войны вызывало реакцию «недостоинства», несоответствия тому, как должны были себя вести воины в его воображении –
- вроде всех непотребств крымских, о которых он узнает в ходе ревизской экспедиции уже в 1856 году –
- то Хомяков все это знает заранее, для него – и в этом его родство и сближение с Толстым – здесь нет удивления и, что важнее, одно не исключает другого – великое так и выглядит вблизи, геройство не только посреди этого, но и совместимо с этим, другая сторона тех же самых людей –
- но удивительно, конечно, что ведь он – единственный из них, у кого есть этот опыт – и его реакция, его суждения даже «своим» кажутся парадоксальными –
- в том числе от того, что для тех «война» некое радикально иное состояние, там совершенно другой опыт –
- а умный и опытный Хомяков все пытается тихо, аккуратно, так, чтобы не поранить и не обрушить мир окружающих, но объяснить, что да, другой – но вместе с тем, и в этом парадокс, не то, чтобы радикально отличный от окружающего – отличный, но не в плане перерождения человеческой природы –
- а, скорее, обнаженности, простоты – как проясненности – и вместе с тем совмещения – или, точнее, что эта проясненность и есть объяснение в смысле не однозначности, а именно: здесь не из чего выбирать, это не «или – или», а «вместе с этим»

Сергей Шараков, ведущий научный сотрудник музея Достоевского в Старой Руссе пишет в связи с текстом о биографизме:

"Никита Сюндюков поднял важнейшую проблему истолкования: что входит в герменевтический объем.

И вот не соглашусь с ним.

Он верно описывает проблемы позитивистского подхода, согласно которому исследователи полагают, что сбор фактов биографии, текстологические изыскания дадут объективную картину, и произведение, благодаря проделанной работе, само заговорит.

Не заговорит. И тут я согласен с уважаемым философом.

Но вот дальше Н.С. утверждает, что только "из внутреннего мира творчества можно судить и о реальности феноменальной - о сутолоке дней" (в тексте стоит "ноуменальной", но, думаю, здесь сбой внимания).

И вот тут не согласен. Сосредоточенность исключительно на тексте, это другая крайность, наряду с позитивизмом. Отрыв от истории, в которой живет писатель, как и исследователь, таит в себе серьезные соблазны. Один отлетает в эзотерику и начинает видеть произведения писателя как единый текст, так что, в пределе, границы между произведениями, написанными в разное время, настолько истончаются, что за деревьями пропадает лес - духовный путь писателя. Другой начинает мастерить из понятий и концептов свою матрицу, накладывает ее на тексты и победосно выводит все, что ему вздумается. Здесь духовный путь писателя тоже пропадает за сюжетами, развитыми в русской религиозной мысли, философии Бахтина и т.д.

Для исследователя-христианина важно иметь в виду, что Христос вошел в историю, и отныне в истории совершается мистерия Домостроительства Сына и Св. Духа. И всякая историческая реальность оценивается по отношению к этому Домостроительству. И поэтому важно, что Достоевский, например, жил и творил в эпоху Модерна. И когда писатель в юности поставил себе задачу разгадывания тайны человека, надо понимать, что такая задача - признак Модерна. Христианин ставит себе задачу узнать Бога, а не человека. Другое дело, что Достоевский через человека пришел к Богу, но как пришел: через тернии Модерна (например, то же почвенничество 60-х у Достоевского - это псевдоморфоза Модерна на русской почве). И вот это надо иметь в виду, иначе мы будем читать в произведениях писателя 40-60-х всякие интересные разности, но самого главного не прочитаем.

И, опять же, важно знать, что в те же 60-е он изменяет жене, играет на рулетке, имеет огромные долги, и считает себя христианином. Знать для того, чтобы понимать, что его вера в это время раскалывается на теорию и практику (бедный я человек, хорошее, что хочу, не делаю, плохое, чего не хочу, делаю), его вера в это время на кончике языка. И когда он заговорит о живой жизни, это будет порыв не только говорить, но и жить по вере. И вот эти реалии духовного пути отражаются в "Записках из Мертвого дома", "Записках из подполья", "Преступлении и наказании". Если мы не будем знать, того, что с Достоевским в это время происходит, фокус внимания, при чтении указанных текстов, будет сбиваться.

Поэтому такое огромное значение имеют письма, дневники,черновики и т.д.

Как человек живет, так он и творит. Задача исследователя увидеть в фактах биографии, в реалиях истории, в текстах произведений дух писателя, увидеть духовный путь, и из этого видения читать факты биографии и произведения. Здесь нет первичного и вторичного. Здесь круг".

Спасибо, Сергей Леонидович! Со всем согласен.

В рамках данной дискуссии попробую вставить свои пять копеек. Так как в своё время меня серьёзным образом интересовала область методологии в интеллектуальной истории, я занялся собственным около дилетантским поиском наиболее адекватных методов познания мыслителей прошлого, которые, однако, всё ещё должны были иметь общие точки соприкосновения с философией.

Как известно, любой добросовестный исследователь должен максимально объективно раскрыть определённую тему (это относиться и к историкам философии). В тоже самое время он должен предложить что-то новое, что качественным образом отличит его исследование от работ предшественников. Когда речь заходит о философских текстах, которые при всём этом, были написаны весьма известными людьми, сказать что-то действительно новое оказывается максимально трудно в силу текстуальной ограниченности самого произведения.

Выходом из данной ситуации становится либо практика раскрытие маленьких тем внутри самого текста (но и они в конечном итоге весьма ограничены), либо же создание собственной интерпретации конкретной работы благодаря собственным философским идеям и личному опыту познания (читай "Истина и метод" Гадамера).

В то же самое время любой адекватный исследователь должен осознавать риски. C одной стороны, конечно, вы можете скатиться в радикальный контекстуализм: когда мысль конкретного автора просто распыляется внутри заданного исторического и интеллектуального контекста. Нечто подобное можно найти в исследованиях сторонников Кембриджской школы истории идей. Тот же Дж. Покок в своей книге о Макиавелли пишет практически про всё что только возможно, но только не про самого Макиавелли. C другой стороны, в противоположном случае вы можете уйти в абсолютную деконструкцию когда становится не очень понятно о ком конкретно вы пишите. Нечто подобное происходит с Жижеком, когда он пишет о своём собственном Гегеле, который местами к настоящему Гегелю может не иметь никакого отношения.

На мой взгляд, любой добросовестный исследователь должен как-то в этом случае держать себя в руках, избегая двух вышеописанных крайностей. Каким образом, это уже другой вопрос. Лично я в своё время нашёл подобный баланс в герменевтической методологии Поля Рикёра, однако, вполне себе допускаю, что пути к схожему балансу в области познания идей прошлого могут быть самыми различными.

Бедный рыцарь живет идеей. Он отдан ей с той силой страсти, которая современному уму видится чистым безумием.

Современность учит нас прагматике. Вкладывать свою душу и веру лишь в одно — неразумно, и яйца следует помещать в разные корзины. На всякий случай, вдруг чего.

Современность учит нас посредственности. Человек должен быть всесторонне развит, знать всего понемногу, а гореть умом и сердцем только об одной идее — удел фанатиков.

Наконец, современность учит нас духовной умеренности. На самом деле истин много, и каждая из них верна по-своему, и не дай Бог ты начнешь проповедовать свою истину кому-нибудь другому.

Меж тем человеческое сердце, вопреки всем уговорам и компромиссам, продолжает тосковать по безрассудной страсти, по единой и неопалимой Истине. Своей судьбой рыцарь бедный доказывает, что эта тоска — не блажь, не иллюзия и не самообман; что сердце, движимое «набожной мечтой», способно на самый высокий подвиг.

«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», — говорил Спаситель. «Радуйся, Божья Матерь», — как бы вторя Господу, пишет бедный рыцарь кровью на своем щите.

Спасибо Александру Сергеевичу за это напоминание.

💬 Никита СЮНДЮКОВ @hungryphil

#Пушкин_которого_я_люблю Друзья журнала «Фома» рассказывают о том, что больше всего любят у Александра Сергеевича

В юбилей Пушкина скромно напоминаю о происхождении формулы "Пушкин -- наше все":

Пушкин -- наше всё: Пушкин -- представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин -- пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, все то, что принять следует, отбрасывавший все, что отбросить следует, полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, образ, который мы долго еще будем оттенять красками.

Это почвенник Аполлон Григорьев пишет в своем цикле статей «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» в 1859 году.