Мафия в контексте социальных наук

#ЛФП_чтиво

На сегодняшний день термин «мафия» используется довольно широко. Фактически, он стал употребляться не только в контексте преступных групп, но и часто для обозначения любого закрытого сообщества, принадлежность к которому позволяет получить доступ к специфическим благам. Между тем, данный феномен имеет конкретно-историческое происхождение и территориальный ареал, ограниченный Сицилией и США. Кроме того, мафия характеризуется специфическими культурными традициями и организационными формами.
Во второй половине ХХ века явление мафии стало предметом большого числа исследований в области криминологии, социологии, политологии и даже культурологии. Учёные стремились не только изучить её структуру и методы, но и понять причины живучести мафиозных организаций, их влияние на государственные институты и общество в целом.
Анализировалась экономическая деятельность мафии: рэкет, наркоторговля, контроль над теневой экономикой. Исследования показали, что мафия функционирует как параллельное государство, предлагая услуги протекции и арбитража там, где официальные власти неэффективны или вовсе отсутствуют. При этом в академической среде возник консенсус о том, что мафия является социальным институтом, возникающим в условиях слабости правовой системы.
Одним из ключевых факторов устойчивости мафиозных структур является их глубокая интеграция в социальную ткань общества.
Крайне ошибочными являются предположения о исключительно насильственной природе мафиозных структур, ибо мафия прежде создаёт систему патронажа, основанную на личных связях, семейных узах и традициях, а насильственные методы являются опосредованными практиками, возникшими с целью поддержания господства организованной преступности.
В некоторых культурах, например, в сицилийской, это находит отражение в таких понятиях, как омерта (кодекс молчания) и пиетас (преданность семье и клану), которые затрудняют борьбу правоохранительных органов с организованной преступностью.

Мафия на Сицилии
Явление, известное как мафия, первоначально возникло и устойчиво воспроизводилось в нескольких провинциях острова Сицилия, в основном в западной его части, а также в южноитальянской провинции Калабрия. Его корни уходят в эпоху позднего Средневековья и раннего Нового времени, когда остров находился под властью различных иностранных правителей — арабов, норманнов, испанцев. В условиях слабой централизованной власти и частых смен правящих элит местное население выработало собственные механизмы самоорганизации и защиты.
Первое документальное упоминание о тайных преступных сообществах на Сицилии относится к 1838 году — в докладе прокурора Трапани Пьетро Уллоа. В нем описывались организованные банды, терроризировавшие местных землевладельцев и торговцев, вымогавшие деньги под угрозой насилия.
В 1876 году Леопольдо Франкетти впервые дал системный анализ феномена мафии, зафиксировав её укоренённость в общественной жизни. В своих работах он охарактеризовал мафиозные структуры как "индустрию насилия" — сеть тайных организаций со строгой внутренней иерархией, собственными нормами поведения, процедурами приёма новых членов и системой наказаний, основой деятельности которых являлось криминальное принуждение.

Отметим, что Сицилия традиционно была аграрным регионом с высокой концентрацией земельной собственности в руках немногих семей. Арендаторы и крестьяне, лишённые правовой защиты, часто становились жертвами произвола. Мафия, позиционируя себя как «посредник» между народом и властью, предложила альтернативную систему «правосудия», основанную на силе и круговой поруке. Взамен она требовала лояльности и части доходов, что заложило основу для системы рэкета.
Классовая структура феодальной Сицилии вплоть до середины XIX в. состояла из владельцев латифундий и крестьян. Испанская корона так и не смогла организовать на острове действенную систему правопорядка, в результате чего функции охраны собственности и поддержания порядка выполняли частные вооруженные формирования и наемные сторожа (campieri). После отмены феодальной собственности на землю в 1812 г. началось формирование земельных и сельскохозяйственных рынков. По мере того как многие владельцы крупных земельных угодий перебирались в города, они либо продавали свои земли, либо сдавали их в аренду частным управляющим — так называемым габелотти. Историки полагают, что мафия зародилась именно из этой среды — отчасти из самих габелотти, отчасти из бывших частных охранников, оставшихся без работы после упадка феодальной системы

Но сам термин «мафия» вошел в обиход благодаря театральной пьесе Пласидо Ризотто I Mafiusi della Vicaria, название которой можно перевести как «Крутые из Викарии» (Викария – тюрьма в Палермо). В ней идет речь о сообществе бесстрашных и агрессивных преступников, находящихся в тюрьме и являющихся членами влиятельного секретного сообщества со своими правилами, ритуалами, характерным поведением. Пьеса была поставлена в Палермо в 1863 г. и стала гвоздем сезона, будучи сыгранной в том же году 55 раз.

Послевоенная эволюция
После Второй мировой войны мафия претерпела значительную трансформацию, активно внедряясь как в теневой, так и в легальный бизнес Южной Италии. С началом индустриализации и масштабного строительства инфраструктуры в регионе преступные группировки фактически захватили контроль над государственными подрядами — от возведения дорог и заводов до жилищного строительства.
Традиционный образ сельского «дона» — покровителя общины и арбитра в местных спорах — постепенно уходил в прошлое.
На смену ему пришел тип мафиозо-предпринимателя, действующего в городской среде. Если раньше статус в криминальной иерархии определялся авторитетом и связями, то теперь все большую роль стало играть богатство. Можно найти множество исследований, посвященных вопросу интеграции мафии в легальные экономические структуры, фактические мафия превратилась в капиталистическое предприятие, что во многом способствовало кризису традиционных ценностей и потере легитимности.

К концу ХХ в. влияние традиционной сицилийской мафии заметно ослабло.
Жестокость, проявленная мафией в 1980-е — начале 1990-х, в особенности убийства популярных в народе судей и невинных людей, привели к массовому общественному осуждению. Господство культуры «омерты» фактически прекратилось. Мафия всё больше воспринималась как разрушительная сила, препятствующая нормальному развитию региона.
Использование свидетельств покаявшихся мафиози вроде Томмазо Бускетты позволило нанести беспрецедентный удар по иерархии кланов, приведя к осуждению сотен членов организации. Были созданы специализированные подразделения и ужесточено законодательство.
Кроме того, экономика Италии и мира менялась. Традиционные источники дохода мафии стали жертвой европейской интеграции, требующей большей прозрачности в государственном управлении и развитием новых, менее контролируемых ею секторов. Хотя мафия адаптировалась, проникая в финансы, высокие технологии и международную наркоторговлю, это требовало иной структуры, менее централизованной и заметной, чем традиционные сицилийские кланы. Часть ресурсов и влияния перетекло к другим, более гибким и менее «традиционным» группировкам, таким как калабрийская 'Ндрангета или неаполитанская Каморра.

#SavoirFaire

Друзья! Левая Философская Платформа активно работает над созданием нового контента.

#ЛФП_опрос

Тем не менее, у нас ничего не получится без вашего участия – пожалуйста, пройдите небольшой опрос и помогите нам понять, какие темы и направления для вас наиболее интересны.

Как разумный эгоизм победил американскую экономику. Часть 2: Так о чём же был роман?

#ЛФП_чтиво

В центре повествования находится судьба Веры Розальской — молодой девушки, живущей с родителями в Петербурге 1850-х годов. Ее деспотичная мать хочет выдать ее замуж за развращенного армейского офицера. Студент-медик Дмитрий Лопухов вмешивается, чтобы спасти ее.
Лопухов, бывавший в доме Розальских как репетитор, часто обсуждал с ней социалистические идеи. В итоге они сбегают и поселяются в отдельной квартире, установив сложные правила, гарантирующие их личную свободу, равенство и независимость. Когда Вера решает обрести финансовую самостоятельность, она объединяется с другими девушками и создает швейную артель. Швеи живут вместе в прообразе фаланстера и делят прибыль.
Главное, что многие читатели вынесли из книги Чернышевского — это образ Рахметова. Хотя из романа ясно, что он радикальный социалист, Чернышевский не мог раскрыть больше из-за страха перед цензурой, которая могла запретить публикацию. Чернышевскому пришлось ограничиться намёками и полутонами. Так, Рахметов обладает богатырской силой и аскетизмом святых из житийной литературы. Он истязает себя, спя на гвоздях без видимой причины, избегает женщин, закаляя тело для… чего?
Прямого ответа не содержится в тексте, однако можно догадаться — для террора и революции. В какой-то момент Рахметов исчезает, и рассказчик предполагает, что он вернётся через три года, «когда это будет необходимо» — и тогда «сможет сделать больше». Читатели верно поняли Рахметова как идеал революционера: вернувшись, он поднимет восстание, свергнет царизм и расчистит путь для утопии рационального эгоизма.
Роман Чернышевского вызвал отвращение у русской интеллигенции.
Александр Герцен, совесть либеральных реформаторов, писал: «Боже мой, как это низко написано, сколько напускного… какой стиль! Какое жалкое поколение, чьи эстетические запросы удовлетворяет это».
Иван Тургенев отозвался язвительно: «Я никогда не встречал автора, от чьих персонажей разило… Чернышевский невольно представляется мне лысым стариком без зубов, который шепелявит, как младенец».
Цензоры, пропустившие роман, рассудили, что ужасный стиль только дискредитирует революционные идеи.
Это было ошибкой, ибо после публикации роман встретил не только насмешки — он создал в России новую модель поведения. Рациональный эгоизм, хоть и основанный на незыблемом детерминизме, внушал последователям иллюзию безграничной личной свободы, раз за разом описывая почти чудесные преображения: социально неумелые люди становились подобны аристократам, проститутки — честным труженицам, бездарные графоманы — литературными титанами.
Десятилетиями после выхода книги молодые люди, подражая героям Чернышевского, заключали фиктивные браки, чтобы «освободить» девушек от семейного гнёта. Номинальные супруги соблюдали правила коммунального быта из романа, живя в отдельных комнатах. По образцу швейной мастерской из «Что делать?» по всей стране стали расти коммуны.
Яркий пример: уже через два года после публикации известная революционерка Вера Засулич работала в коммунальной переплётной мастерской, а её сёстры и мать вступили в швейный кооператив — и всё это стало прямым следствием влияния романа.

Книга Чернышевского оказалась чрезвычайно эффективным инструментом радикализации молодежи. Уже в 1863 году, сразу после публикации «Что делать?», Николай Ишутин создал революционный кружок. Его последователи, подражая образу Рахметова, добровольно подвергали себя лишениям — спали на голом полу и полностью посвящали себя революционной деятельности.

Печально известный двоюродный брат Ишутина, Дмитрий Каракозов, совершил неудачное покушение на жизнь императора Александра II, за что был повешен. Примечательно, что для покушения они с Ишутиным выбрали дату 4 апреля 1866 года — ровно три года спустя после публикации романа, буквально следуя загадочным словам о возвращении Рахметова «через три года, когда это будет необходимо». Каракозов явно пытался воплотить в жизнь литературный образ.
В последующие два десятилетия Рахметов вдохновлял всё новых молодых революционеров: Сергей Нечаев, автор радикального «Катехизиса революционера», как утверждают, спал на досках и питался черным хлебом — точь-в-точь как Рахметов.
Образ революционера в его нашумевшем памфлете был практически списан с героя Чернышевского.
«Что делать?» стала любимой книгой старшего брата Ленина — Александра Ульянова, который и сам стал революционером.
Значительная часть творчества Фёдора Достоевского стала своего рода ответом на идеи Чернышевского. Его первое крупное литературное произведение — «Записки из подполья» (1864) — было прямым откликом на роман «Что делать?». Подпольный герой яростно обрушивается на наивную логику рационального эгоизма, впоследствии четыре великих романа Достоевского — «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы» и «Братья Карамазовы» — продолжают эту полемику с утопическими идеями Чернышевского. Более того, в «Бесах», самом гневном произведении Достоевского, книга «Что делать?» буквально материализуется на столе, провоцируя кризис в сюжете.
Ленин вспоминал, что в ранних 1900-х он перечёл «Что делать?» пять раз тем летом, когда его брат был казнён за заговор с целью убийства царя, и что книга его «всего глубоко перепахала». По прочтению он превратился в аскетичного бескомпромиссного Рахметова в реальной жизни. В 1902-м Ленин назвал свою первую серьёзную книгу «Что делать?» в честь романа Чернышевского.

Не только поколение Ленина впало в поклонение Чернышевскому. Алиса Розенбаум, позже Айн Рэнд, родилась в 1905-м и выросла в России во время, когда идеи Чернышевского были практически общепринятыми и неоспоримыми среди интеллигенции. Прогрессивные молодые русские, подражая «новым людям» Чернышевского, практиковали свободную любовь и новые формы брака, а также экспериментировали с кооперативной экономической моделью. В то время как Рэнд никогда не признавала заимствований из Чернышевского, всякий образованный человек её поколения читал «Что делать?» и нет причин полагать, что она была единственным исключением. Несколько исследователей литературы за годы составили корпус доказательств влияния Чернышевского на Рэнд.

#SavoirFaire

К социализму через реформы?

#ЛФП_опрос

Проблематика перехода к социализму посредством реформ занимала умы многих левых теоретиков и политиков, а попытки построения социализма через парламентские механизмы до сих пор вызывают острые споры.

Schenck v. United States — как свобода слова проиграла в Верховном суде Соединенных Штатов

#ЛФП_чтиво

Представляем вашему вниманию новую правовую рубрику.
Сегодня объектом нашего внимание выступит решение Верховного Суда США по делу Шенк против Соединённых Штатов.
Это во многом значимое решение Верховного суда США. Оно касается применения Закона о шпионаже 1917 года во время Первой мировой войны. Дело Шенка стало первым в череде дел Верховного суда, сформировавших современное понимание Первой поправки. Решение по нему часто цитируется.

Суд под председательством судьи Оливера Уэнделла Холмса-младшего постановил, что Чарльз Шенк и другие ответчики, распространявшие среди мужчин призывного возраста листовки с призывами уклоняться от призыва, могут быть осуждены за попытку препятствования призыву, что являлось уголовным преступлением.

Но обратимся к историческому контексту. Вступление США в Первую мировую войну вызвало глубокий раскол в обществе и встретило резкое сопротивление, особенно со стороны социалистов, пацифистов, изоляционистов и тех, кто имел связи с Германией. Администрация президента Вильсона развернула масштабную кампанию уголовного преследования, которая привела к тысячам судебных дел. Многие из них касались незначительных актов инакомыслия, которые сегодня были бы защищены Первой поправкой.
Обстоятельства дела Шенка были следующими. Чарльз Шенк и Элизабет Баер являлись членами исполнительного комитета Социалистической партии в Филадельфии, причем Шенк занимал должность генерального секретаря.
Исполком санкционировал, а Шенк курировал печать и рассылку более 15 000 листовок мужчинам, подлежащим призыву во время Первой мировой войны.
В листовках содержались призывы не подчиняться призыву, в том числе следующие формулировки:

«Не поддавайтесь запугиванию»

«Отстаивайте свои права»

«Если вы не отстаиваете и не поддерживаете свои права, вы способствуете отрицанию или принижению прав, которые все граждане и жители Соединенных Штатов обязаны сохранять»

Кроме того, в листовках содержался призыв не подчиняться призыву на том основании, что воинская повинность представляет собой форму принудительного труда, запрещенного Тринадцатой поправкой к Конституции.
После суда присяжных Шенк и Баер были признаны виновными в нарушении Раздела 3 Закона о шпионаже 1917 года. Оба подсудимых подали апелляцию в Верховный суд США, утверждая, что их осуждение и закон, на котором оно основывалось, противоречат Первой поправке.

В Верховном суде.
Верховный суд в единогласном решении, составленном судьёй Оливером Уэнделлом Холмсом-младшим, постановил, что уголовное осуждение Шенка соответствует Конституции. Закон применялся лишь к случаям успешного срыва призыва, однако прецеденты общего права допускали преследование за попытки, которые опасно приближались к успеху.
Попытки, совершённые посредством устной или письменной речи, могли наказываться наравне с другими покушениями на преступления. Первая поправка не защищала высказывания, призывающие к уклонению от призыва, поскольку «когда нация ведёт войну, многие слова, допустимые в мирное время, становятся помехой для военных усилий до такой степени, что их произнесение не может быть терпимо, пока идёт борьба, и ни один суд не вправе признавать такие высказывания защищёнными конституционным правом». Иными словами, как установил суд, условия военного времени допускают более строгие ограничения свободы слова, чем в мирный период, хотя бы потому, что возникают новые и более серьёзные угрозы.
Самая известная и часто цитируемая часть решения формулировалась следующим образом:
«Даже самая строгая защита свободы слова не может защитить человека, который ложно кричит "Пожар!" в переполненном театре и вызывает панику... В каждом конкретном случае вопрос заключается в том, использовались ли слова в таких обстоятельствах и носили ли они такой характер, что создавали явную и насущную опасность наступления существенного зла, которое Конгресс вправе предотвращать. Это вопрос степени близости и меры»

Мы видим, как в данном случае доктрина «явной и насущной опасности» (clear and present danger) использовалось для подавления антивоенной критики. Решение создало прецедент, ставший основой для подавления любой оппозиции, а не только левой. Верховный суд, продолжал подтверждать обвинительные приговоры за подстрекательские высказывания в ходе серии судебных преследований левых активистов, достигнув кульминации в деле Деннис против Соединённых Штатов, где суд поддержал осуждение лидеров Коммунистической партии за подстрекательство к мятежу. Судья Лернед Хэнд в нижестоящем суде и председатель Верховного суда Винсон, представлявший мнение большинства, ссылались на дело Шенка. Вследствие этого формулировка «явной и насущной опасности» вышла из употребления среди защитников свободы слова и печати.

#SavoirFaire

Франсуа Фюре «Постижение Французской революции»

#ЛФП_книги

14 июля 1789 произошло взятие Бастилии, что считается началом Великой французской революции.

В честь этой даты публикуем книгу Франсуа Фюре «Постижение Французской революции»
Автор демонстрирует собственное понимание данного феномена — революция представлена не как результат классовой борьбы, а как конфликт по поводу смысла и применения эгалитарных и демократических идей.
Фюре стремится деконструировать ретроспективную иллюзию, которая заключается в представлении о революции как о неизбежном, линейном и целенаправленном процессе, ведущем к закономерной победе определенных сил и к предопределенному результату.

Фюре настаивает, что революция завершилась в 1799 г. с установлением Консульства Наполеона, а не в 1794 или 1830 гг. Ее главным итогом стала не социальная трансформация, а утверждение новой политической культуры, основанной на конфликте интерпретаций революционной традиции.

#SavoirFaire

Жан Жорес о Французской революции

#ЛФП_чтиво

Французская революция отнюдь не была абстрактной и пустой. Наоборот, это была самая содержательная, самая практическая, самая уравновешенная из всех революций, которые когда-либо знала история прежде. Деятели Революции обладали глубоким знанием действительности, поразительно ясным пониманием тех сложностей и трудностей, с которыми они столкнулись.

Никогда ранее не было такой обширной, точной и продуманной программы действий, как та, которая содержалась в наказах Генеральным штатам. Никогда ранее ни одна программа не была проведена в жизнь столь полно, столь удачно найденными и решительными средствами.

Французская революция достигла полного завершения: она осуществила все то, что было возможно в социальных условиях того времени, что диктовалось новыми потребностями, или положила начало этому. С тех пор в течение столетия в Европе и во всем мире удавалось осуществить лишь то, что шло в направлении, указанном Французской революцией.

#SavoirFaire

Алексис де Токвиль «Старый порядок и революция»

#ЛФП_чтиво

Алексис де Токвиль представляет самое капитальное исследование Французской буржуазной революции, ее причин, механизмов и последствий.

Главный вопрос, который он пытался разрешить в своей книге — почему в одной из самых сильных, процветающих и просвещенных стран Европы произошел чудовищный взрыв, перекроивший весь Старый Свет. И можно ли было этого избежать, придя к демократизации мирным путем?

#SavoirFaire

Как разумный эгоизм победил американскую экономику. Часть 3: Что действительно укоренилось в сознании юной Рэнд?

#ЛФП_чтиво

Конечно же, образ Рахметова, который без труда угадывается в её собственных супергероях, рациональный эгоизм, ставший основой объективизма, а также жгучее отвращение к благотворительности, от которой Рэнд избавится в своей утопии «Атлант расправил плечи». С этим странным «багажом» юная Розенбаум в 1926 году бежала в США, используя официальный предлог — визит к американским родственникам.
Забавно, что Чернышевский пришёл к выводу, что утопией рациональных эгоистов станет социализм, тогда как Рэнд, применяя ту же формулу, получила капитализм. Подобные противоречия, впрочем, типичны для искажённой реальности под названием «рациональный эгоизм».
Рахметов вернулся — и почти не изменился. Герой Рэнд из «Источника», Говард Рорк, взрывает здание бомбой. Бизнес-титаны из «Атланта» тоже террористы в духе Рахметова: сильные, высокие, худые, аскетичные до крайности — и все без исключения экстремисты. Нефтяной магнат Эллис Уайат поджигает собственные скважины, Франсиско д’Анкония, владелец крупнейшей международной медной корпорации, уничтожает свои рудники, а накануне саботажа намеренно провоцирует панику с акциями своей компании.

«Я был интеллектуально ограничен, пока не встретил её»

— писал Гринспен в своих мемуарах 2007 года «Эпоха потрясений: Приключения в новом мире». 

«Рэнд… расширила мои горизонты далеко за пределы экономических моделей, которым я учился»

Когда она читала вслух рукопись «Атланта» членам «Коллектива» (так называли себя последователи Рэнд, включая Гринспена), она превратила его в одного из самых преданных адептов объективизма.
Романы Чернышевского и Рэнд стали невероятно популярными и влиятельными, вдохновив несколько поколений корпоративных лидеров и политиков. Но обе книги также вызвали схожую реакцию насмешек среди интеллигенции. Уильям Ф. Бакли, который спустя десятилетия метко охарактеризовал «Атланта» как «тысячу страниц идеологической сказочности» и признавался, что ему пришлось «принуждать» себя дочитать его, еще в 1957 году поручил Уиттеке Чемберсу разгромить книгу в National Review.
Чемберс ответил убийственной рецензией под названием «Старшая сестра следит за тобой». «Атлант расправил плечи», писал он, — «невероятно глупая книга», «железобетонная сказка», описывающая войну между ненавидящими жизнь коллективистами-«грабителями» и сверхчеловеческими капиталистами. Капиталистические титаны побеждают и вырывают контроль над США у растерянных коллективистов. Надменный, раздражающий «диктаторский тон» Рэнд, по мнению Чемберса, выдавал в ней «старшую сестру», а весь этот оглушительный роман пронизан ненавистью к человечеству.
Рэнд так и не простила Бакли этой рецензии — она делала вид, что не читала её, а её последователям, по его словам, «запрещалось даже упоминать о ней». Они продолжали притворяться, что «Атлант» — величайшая книга из когда-либо написанных, хотя на деле, с её противоречивыми идеями и мучительным стилем, она является не более чем сиквелом к «Что делать?».

«Каждый диктатор — это мистик и каждый мистик — потенциальный диктатор… он ищет власти над реальностью и над способностью людей её воспринимать»

провозглашает Джон Голт, герой «Атланта»

Сама Рэнд стремилась именно к такой власти, но все её усилия встречали лишь насмешки. Она искренне верила, что «Атлант» превратит мир в рационально-эгоистическую утопию Джон-Голтовского ущелья. Когда этого не произошло, она замкнулась в себе и пристрастилась к лекарствам.
В конечном итоге она выпустила в мир Гринспена. В нём она создала своего последнего разрушительного героя — наследника Рахметова Чернышевского, преемника собственного Джона Голта, — освободив его со страниц своих книг, чтобы он мог беспрепятственно действовать на просторах истории. Гринспен стал плотью от плоти её разума, воплощённой идеей, и она, должно быть, мечтала жить через него, когда он начал применять объективизм на национальной и мировой арене. Интересно, что сказала бы его наставница, доживи она до времён его работы в ФРС, где он принёс экономику США в грандиозную гекатомбу во имя объективизма. Интересно и то, что подумал бы Чернышевский, увидев во что превратилась начатая им ошеломляющая история. Вот и вся мистика.

#SavoirFaire

Налоги: вечная борьба между государством и уклонистами

#ЛФП_чтиво

С древнейших времён налоги считались важным способом пополнения казны. Можно даже утверждать: подати появились одновременно с образованием первых разумных государств — Древнего Египта и Шумер. Всю историю человечества одни исправно платили, а другие переписывали имущество на родственников или даже рабов, дабы избежать столь ненавистных выплат государству. Понятное дело: в обществе образовались настроения за отмену «налоговой кабалы», «обдираловки» и возврат к нормальному образу жизни, возможно, с одним налогом или вовсе без них. Настроения лишь крепли со временем, порождая бунты, революции и всё новые хитроумные схемы уклонения от выплат. Однако вместо отмены налогов власть в той или иной стране совершенствовала систему их сбора, отчего вновь находились те, кто обходил правила, заставляя честных плательщиков компенсировать недополучение денег в казну.

Если посмотреть на ситуацию объективно, то окажется: количество налогов менять можно, как и желаемую сумму сбора, но отменять выплаты нельзя. Налоги — важная статья доходов государства. Конечно, можно убрать все акцизы, сборы, подобные им вещи. Даже зарплаты вырастут (работодатель отдаёт государству около 51-53% всего вашего заработка, это не секрет), может, и цены снизятся. Вот только последствия окажутся ужаснейшими. Готовы ли обычные граждане платить за ремонт дорог, постройку новых заведений? Готовы ли они обеспечивать себя базовыми потребностями, которые ранее от них не зависели? Что уж говорить о содержании иных структур, таких как полиция и вооружённые силы. С высокой вероятностью ответ будет отрицательный, поскольку достичь компромисса среди разных интересов граждан достаточно сложно. Одному нужна новая библиотека, а другому музыкальная школа, третий вообще интересуется покупкой личного автомобиля. По итогу деньги направятся во все сферы жизни одновременно, но результата не будет, пока жители не договорятся.

То есть отмена каких-либо сборов к улучшению ситуации не приведёт. Она, напротив, поспособствует расширению ран экономической системы. Скандинавские, некоторые европейские страны славятся высокими налогами и полным социальным обеспечением. Смешанная система, состоящая из умеренных налогов, — Россия, Китай, Сингапур — гарантирует базу: бесплатную медицину и школьное образование, пенсии — но при подобном финансовом укладе качество услуг варьируется, иногда требуются доплаты. А в относительно безналоговой стране, такой как Объединённые Арабские Эмираты, экспаты не получают никаких социальных гарантий, однако коренные жители обладают льготным жильём, образованием, медициной за счёт нефтяных доходов. На Багамах и Кайманах прямых налогов нет, зато существуют высокие косвенные сборы, соцгарантии минимальны. В Монако 0% НДФЛ для не-французов, высокие цены на жильё, соцподдержка ограничена. Получается: в странах с высокими налогами социальные гарантии полны, в смешанных системах базовые, в относительно безналоговых государствах они перекладываться на плечи самих жителей.

Если совсем упрощать, вывод станет таким: в капитализме чем выше налоги, тем обширней список бесплатно доступных вещей для граждан. Стоит учесть: этот итог работает там, где нет коррупции, самодурства региональных властей, иначе правило будет работать с точностью да наоборот. От высоких налогов население будет уклоняться, ибо система непрозрачна. Житель не сможет с уверенностью сказать, что его честно заработанные деньги не пойдут в карман вору, а будут направлены на реально полезные проекты. Яркими примерами считаются Аргентина, где по информации CEPA 40% экономики скрывается в тени, Греция из-за взяточничества в отделениях налоговой, Италия с переводом бизнеса в южные регионы с льготами.
Список стран с подобным порочным кругом недоверие → граждане скрывают доходы → бюджет недополучает → налоги растут достаточно велик. В него включена и Россия, и Китай, и США. Теневые схемы вывода денег присутствуют абсолютно везде, кроме стран с прозрачной статистикой расходов (в расчёт не берутся государства-офшоры).

Даже Швецию с социал-демократической экономикой, где якобы абсолютно всё продумано, не обошла стороной эта проблема. Всем известная IKEA использует компании в Нидерландах, Люксембурге и Лихтенштейне для избежания высоких налогов Родины. Видно, как система, построенная на доверии друг другу, даёт трещину при желании кого-то заработать побольше.

Причём уклонистов от уплаты сборов прошлого ещё можно было понять. Налог на бороды (Россия, 1698), на тень (Венеция), на воробьёв (Германские земли, XVIII в.), на окна (Англия, 1696-1851) показывали всю суть выплат тогдашним государствам. Новые налоги вводились для пополнения казны, при этом никаких социальных гарантий в то время, понятное дело, не давалось. К примеру, Пётр I вводил сборы для войны со Шведским королевством и изменении российского общества под европейские стандарты. Очевидно, мало кому захочется платить деньги государству при фискальном самодурстве. Однако в современности столь большого количества ненужных сборов просто нет. Налог на шум Швейцарии, на жир Дании, на розовое — единичные случаи. Общая картина мира состоит из честного налогооблажения, когда населению ясно, зачем нужна, к примеру, эта пошлина или тот акциз. Другой разговор начинается, когда речь заходит о региональном правительстве. В появлении новых налогов виноваты, прежде всего, уклонисты от выплат и коррупционеры. Местные власти могут «крышевать» бизнес, уводя деньги по серым схемам в офшоры, отчего финансы не вливаются обратно в экономику, потому страна теряет ресурсы для развития, зато государства, где прячут ворованные деньги, получают их. Оттого небольшие страны богатеют, а перечисленные ранее беднеют с каждой новой «тёмной темкой».

В таком случае даже прогрессивные налоги, направленные на перераспределение ресурсов, теряют силу. Такие сборы лишь увеличивают пропасть между бедными и богатыми. Бедные — не прибавляют в капитале, богатые — уходят от сборов разными путями, а средний класс теряет мотивацию к работе. В самом деле, какой смысл честно трудиться, если опять кто-нибудь скроется от фискалов, а финансовая нагрузка перераспределится между всеми слоями населения, кроме нарушителей?

Проблема неплательщиков налогов приобрела в недавнее время общемировой масштаб. Но важно отметить: с этим борются и иногда даже успешно. В Норвегии публичные декларации чиновников, бизнесменов сократили уклонение на 40%, в США IRS возвращает в бюджет около 100 миллиардов долларов в год благодаря цифровому следу, в России всё чаще мелькает информация о задержании беглецов от налогового законодательства. Да, не все схемы удаётся пресечь. Там, где есть коррупция или лазейка в реформах, обязательно найдётся желающий этим воспользоваться. Но ключевой вопрос не в том, кто виноват, ведь виноватые будут всегда, а в том, какие механизмы действительно работают против финансовых нарушителей. Возможно, именно сочетание прозрачности, технологий и международного сотрудничества — как в случае с автоматическим обменом налоговой информацией (CRS) — постепенно изменит правила игры. Тогда у «волков» из мира офшоров станет меньше возможностей скрываться в тени.

История показывает: налоговая система хорошо функционирует лишь в тех случаях, когда граждане считают её справедливой. Технологии и наказания важны, но без доверия даже самые строгие меры окажутся недейственными. Поэтому главный вызов для государств — не просто ловить уклонистов, а создавать систему, где честность становится выгодной для всех.

#Вотяков

Джеймс Скотт. Благими намерениями государства

#ЛФП_книги

К каким последствиям приводят попытки государства модернизировать общество? Если, конечно, сильно обобщить, то можно выделить два взгляда на данный вопрос.
Первый следует условно назвать эволюционистским. Данная позиция содержит перспективу, согласно которой общественные институты, созданные стихийным образом, должны эволюционировать так и дальше, пока сами не будут трансформированы или исключены в результате исторической эволюции.
Второй взгляд, именующийся конструктивистским или модернистским, содержит убежденность в том, что благодаря надлежащим административным усилиям государства, возможно реализовать публичные социальные проекты, направленные на модернизацию общества. Административный аппарат может преодолеть любые препятствия на пути к прогрессу. Эта идея оказалась настолько привлекательной, что ею прониклись даже многие левые мыслители.

Представленная книга Джеймса Скотта «Благими намерениями государства» предлагает куда более критический взгляд. Автор подвергает сокрушительному анализу саму логику крупномасштабных государственных проектов модернизации, особенно тех, что основаны на вере во всесилие рационального планирования – вере, которую Скотт именует «высоким модернизмом».

Именно там, где государство, вооруженное высокомодернистской идеологией, обладает наибольшими амбициями и административными возможностями для переустройства общества и природы, оно с наибольшей вероятностью терпит катастрофические неудачи.
Почему? Ответ заключается в ограниченной рациональности — государство, создавая масштабные модернизационные проекты, неизбежно прибегает к теоретической редукции общественных отношений. Государственный аппарат, стремящийся к читаемости территории и населения для удобства управления и налогообложения, создает схемы — планы городов, сельхозугодий, лесного хозяйства, которые в своей абстрактной простоте оказываются слепы к реальной, запутанной жизни общества и среды.

Джеймс Скотт пишет:

Высокий модернизм не нужно путать с научной практикой. Это существенно, поскольку термин «идеология» подразумевает веру, которая занимает место учета закономерностей науки и техники, как это и было в действительности. В результате вера была некритической, нескептической и, соответственно, ненаучно оптимистической относительно возможностей всеохватного планирования человеческого расселения и производства. Носители идеологии высокого модернизма были склонны видеть рациональный порядок в наглядных визуальных эстетических терминах. Для них эффективный, рационально организованный город, деревня или ферма был поселением, которое выглядело упорядоченным в геометрическом смысле. Носители идеологии высокого модернизма, планы которых терпели неудачу или им мешали, отступали в направлении того, что я называю миниатюризацией: к созданию легче управляемого микропорядка в образцовых городах, образцовых деревнях и образцовых фермах.

Данные образцовые модели функционируют лишь благодаря огромным административным усилиям и ресурсам, направленным на подавление естественной вариативности и адаптации, и потому нежизнеспособны и не масштабируемы без постоянного насильственного поддержания.

Настоящая книга — абсолютный must read, в настоящий момент я сожалею, что так долго откладывал её прочтение.

#SavoirFaire