Элита средневековой Руси, чем бояре отличались от западных феодалов?

Рыцарства в культуре восточных славян не было. Местные элиты формировались особым образом, что проявилось в возникновении слоя так называемого боярства.

В восточном феодальном строе, сложившемся в земледельческих общинах, имевших постоянный контакт с кочевым сообществом, пронизывающим всю их политическую и экономическую структуру, боярство располагалось совершенно иначе, чем раннефеодально-рыцарский слой в Западной Европе. Боярин – это, прежде всего, должностное лицо, назначаемое властями на данную территорию. В отличие от западноевропейского рыцаря, его власть не была наследственной и подвергалась значительным ограничениям со стороны правителя. Восточноевропейский феодальный строй был весьма централистичным, в результате чего класс бояр так и не смог обрести политическую автономию и стать закрытой кастой, как это произошло с западноевропейским рыцарством.Станет ли кто-нибудь боярином или будет лишен этой «должности», определялось прихотью правителя.

Над всем этим возвышалась дымка «восточного понимания» христианства. (…) Восточное христианство никогда не прославляло военные действия, считая их скорее необходимым злом, а поскольку Церковь обладала абсолютной монополией на формирование культурных настроений общества того времени, такое отношение стало повсеместным. В Восточной Европе Византия была абсолютным гегемоном в религиозной и культурной сфере. Даже первобытные общества, нападавшие на Византию, после непродолжительного пребывания в культурной сфере пытались ей подражать. Помимо основного различия между боярином и западноевропейским феодалом, обусловленного разным социальным статусом, наиболее заметна «цивилизованность» боярина, проявляющаяся в повседневной жизни.

Боярин был, конечно, полупрофессиональным воином, главной задачей которого было явиться вооруженным по призыву правителя. По этой причине в его основные обязанности входил правильный уход за оружием и обучение. Времена были неспокойные, поэтому никто не расставался со своей оружием и снаряжением.

Однако, в отличие от Западной Европы, здесь не было повода хвастаться или выставлять напоказ воинскую сторону жизни. Никогда не было прославления военных подвигов великих полководцев и восторженных писаний о великолепии меча или другого оружия.

На Руси действовало правило, согласно которому отдельным героем, прославившимся своими ратными подвигами, мог быть только человек с самым низким социальным статусом (например, известный в фольклоре Илья Муромец, бывший крестьянин). Чем выше социальное положение боярина, тем он больше был чиновником, чем воином. На Руси уже в X веке воины-бояры официально делились на «старших» и «младших».

В последующие столетия эта лестница «важности» значительно расширилась. В восточном боярстве немыслимо было развить чувство кооперативной общности, как это было у западноевропейских феодалов, которые, по крайней мере официально, относились между собой даже к самым бедным как к равным. На Востоке каждый боярин, даже на небольшую ступеньку ниже в иерархии, кланялся выше стоящему, а тот обращался с ним как со слугой (или, по крайней мере, так это выглядело в глазах западноевропейского наблюдателя).

Но в обществе где большое влияние имели кочевники, нормой было падать ниц перед высшей властью, порки, пинки и пощечины были обычными вещами, которым никто не придавал особого значения. Имения большинства бояр были настолько велики, что для эффективного управления ими необходимо было иметь отдельное должностное лицо (Огнищане) - и довольно большой штат управляющих, сборщиков налогов и тому подобного вспомогательного персонала. В связи с почти постоянным пребыванием боярина вне собственных имений это было необходимо.

В документе XIII века четко указано, что боярин, не самый богатый который владел всего тремя деревнями, имел на службе до 50 управляющих, и 200-300 человек  выполняющих физическую работу. Это огромная цифра по сравнению с количеством управляющих даже серьезного западноевропейского феодала того же периода.

Собрали для вас очередную папку исторических каналов. Особый упор был сделан на качество контента. Отмечайте то, что заинтересовало, и обязательно подписывайтесь, ведь авторы стараются именно для вас.

Христианизация Жемайтии. Как были уничтожены религия и культура последней языческой области Европы?

Спорная территория вернулась под контроль Ягелло и Витольда после Великой войны с Тевтонскими рыцарями. Лишь после 1411 г. великие князья смогли предпринять ее христианизацию. По словам Яна Длугоша, Ягайло «был глубоко огорчен и терзался тем, что земли Жемайтии, принадлежавшие ему по естественному праву, все еще остаются в слепом заблуждении язычества» и поэтому «все свои усилия он направил на просвещение упомянутого народа в Христианской вере и религии».

Сомнительно, чтобы на прагматичного короля так сильно повлиял тот факт, что не все его подданные разделяли его взгляды в вопросах веры. Он намеревался распространить влияние церкви на спорную провинцию, чтобы доказать бессилие Тевтонских рыцарей (которые потерпели неудачу в своих миссионерских усилиях на этой территории) и получить весомый аргумент в пользу будущей принадлежности земель к Великому Герцогству.

Прибыв в Жемайтию «С группой образованных, благочестивых и ревностных людей» король Владислав созвал огромные толпы. Он обратился к «людям обоих полов, заявив, что постыдно упорствовать в старых и ошибочных суевериях». Он утверждал, что неуместно заниматься идолопоклонством в ситуации, когда все литовские князья и рыцари приняли веру в «истинного и единственного Бога». Он надеялся, что жемайтийцы смирятся со своей судьбой.

Согласно летописи, он немедленно приказал разрушить «алтари идолов». Возможно, руками своих подчиненных, а может быть, даже лично он потушил и священный огонь, постоянно раздуваемый языческими жрецами «на вершине весьма высокой горы». Он поджег башню, в которой находился культовый очаг, а когда на месте здания остался только пепел, развеял пепел по ветру. Затем «он приказал своим польским солдатам вырубить леса, которым жемайтцы поклонялись точно так же, как святым местам и жилищам богов». Население боялось посещать эти леса, а тем более тревожить их или охотиться в них. В результате священные рощи превратились в пышнейшие, первозданные леса с разнообразной экосистемой и животными, которые «как и домашние животные, не боялись и не избегали взглядов людей».

Теперь же польские солдаты вошли в священный лес с топорами и вбили их в огромные деревья. Великолепные леса постепенно превратились в поляны. А люди, которых Длугош презрительно называл «варварами», «были очень удивлены», что рыцари, выступавшие в роли лесорубов, «не понесли ни увечий, ни божественного наказания». Происходили массовые крещения, и Ягайло приказал построить церкви и основать приходы. Масштабы разрушений были огромны. Французский путешественник Жильбер Ланнуа, посетивший близлежащие земли в том же или следующем году, отмечал, что умерших здесь неизменно сжигали, а не хоронили по католическому обычаю. У короля Владислава не было ни возможности, ни желания действовать более решительно. В любом случае в этом не было необходимости. Миссионерская операция прошла точно по плану. Важнее искренности обращений было то впечатление, которое они производили на посторонних.

Одно из важнейших сражений эпохи Пястов

На рубеже 1130-х и 1140-х годов Польское государство лежало в руинах. Спустя чуть более десяти лет после смерти Болеслава Храброго его внук Казимир был вынужден бежать за границу, а построенное с таким трудом владение Пястов развалилось. Страна под названием Польша практически исчезла с карт и истории Европы, как и многие другие нестабильные политические образования раннего средневековья.

В отсутствие монарха соседи напали почти на все провинции, центральная власть исчезла, а чешская грабительская экспедиция опустошила главные города - особенно Познань и Гнезно. Масштабы разрушений, по-видимому, были настолько велики, что даже в соборах дикие животные «устроили свои берлоги». Многие люди спасаясь от «мятежа своих слуг» бежали за Вислу в Мазовию. Это по словам привело к тому, что «Мазовия в это время была настолько многолюдна от ранее бежавших туда поляков, что полей не хватало для земледельцев, пастбищ — для скота и сел — для жителей».

Князь Казимир покинул Польшу в 1037 году. Вернулся он, вероятно, в 1040 году. Но остаток жизни ему пришлось провести с трудом восстанавливая твердыни, возвращая утраченные территории, восстанавливая властные структуры и пытаясь заставить своих подданных вновь подчиниться ему. За это его прозвали Реставратором.

Прежде чем Казимир вновь вошел на земли своих предков, на части территории Польши было создано новое, компактное и конкурентоспособное государство. Бывший виночерпий Моислав объявил себя правителем Мазовии. Ян Длугош называл его не только представителем знати и королевским виночерпием, но и любимцем короля Мешко II. Который после смерти короля провозгласил себя «князем Плоцким». «Великая хроника о Польше, Руси и их соседях» писала, что Моислав смог стать правителем Мазовии так как знатных людей этой области дарами или угрозами «принудил к послушанию».

Так как государство Казимира I было слабее государства Моислава Пяст пошёл на союз с Русью которую также беспокоило усиление Мазовии. Галл Аноним поход на Моислава помещал после брака с русской княжной. Сам описывал без подробностей, называя лишь что Казимир I возглавляя «три полка» на крутом берегу реки одержал победу победа над «тридцатью полками» Моислава. А сразу после этого над четырёхкратно превосходившими его войско померанами которые шли на помощь Моиславу. Специалисты по военному делу XI века и политическим отношениям того времени довольно часто полагают, что главную роль в походе 1047 г. и генеральном сражении сыграл Ярослав Мудрый. Он также располагал сильнейшим вооруженным контингентом.

Без его помощи триумфа бы не произошло. Однако о бесценной помощи Киева в Польше быстро забыли. И хотя тема битвы и гибели Мечлава возвращалась и в последующих средневековых произведениях, ни один польский автор не упомянул о бесценном участии Ярослава Мудрого в битве.

Средневековые люди в целом рассматривали активную и пассивную роль в сексе как совершенно разные действия. Роли «активного» и «пассивного» партнера не обязательно были основаны на том, кто инициировал секс или кто больше им наслаждался. Многие средневековые авторы считали, что женщины похотливее мужчин. Их предполагаемая пассивность не значила, что они не инициировали сексуальные отношения или что от них ждали, что они будут неподвижно лежать на спине: это значило, что они претерпевали пенетрацию. Точно так же различие между «активным» и «пассивным» партнером в отношениях между мужчинами подразумевало, что один из них пенетрирует, а другой претерпевает пенетрацию. (Это разделение провести сложно, например, в случае с фелляцией, но в Средние века такие вопросы обсуждались редко.)

Итак, секс рассматривался как нечто, что один человек делал над другим. Одно из последствий такого отношения к сексу состояло в том, что в понимании средневековых людей партнеры в сексе не были вовлечены в один и тот же акт и не получали один и тот же опыт. В средневековых представлениях о сексе взаимность не была важна. Чаще всего партнеры были разных полов, и в результате средневековые люди понимали мужской и женский опыт в сексе совсем по-разному; когда же партнеры были одного пола, возникали концептуальные проблемы. Например, в средневековых текстах возникла серьезная путаница насчет морального статуса эротических актов между женщинами, которые зачастую не считались сексом, если только одна из женщин не применяла дилдо.

Одно из худших преступлений, которое человек может совершить в современном западном обществе, – это сексуальное насилие над ребенком, то есть над тем, кому меньше восемнадцати лет. В Средние века эту идею сочли бы абсурдной. Девочки могли выходить замуж в двенадцать лет, мальчики могли жениться в четырнадцать, но любой человек, который вступил бы в сексуальные отношения с ребенком младше этого возраста встретил бы не больше общественного порицания, чем в случае внебрачных сексуальных отношений со взрослым человеком. Существовало понятие возраста согласия, но оно применялось только к необратимым клятвам, даваемым, например, при заключении брака или при вступлении в монашеский орден.

Строительство замка в средние века. Сколько вам пришлось бы заплатить, чтобы построить собственную крепость?

Фактически каждый средневековый замок представлял собой уникальное строение. Его форма зависела от рельефа местности, наличия строительных материалов, достатка инвестора и, наконец, от функции, которую должно было выполнять здание.

Возьмем, к примеру, сооружение, возведенное в конце X века в Ланже, менее чем в 300 километрах к юго-западу от Парижа. Речь идет о каменной башне квадратного плана, разделенной на три уровня и высотой около 16 метров.

Сегодня уже известны аналогичные конструкции несколько большего размера. Самым старым сохранившимся, конечно лишь частично, средневековым замком в виде кирпичной башни на возвышенности считается Шато-де-Дуэ-ла-Фонтен на Луаре. Его начали строить в середине 10 века.

Что касается крепости в Ланже, то она была построена по инициативе Фулька Нерры, графа Анжуйского. Этого амбициозного правителя прозвали Le Grand Bâtisseur , что буквально означает «Великий строитель». Ничего необычного. С 992 по 1039 год граф построил не один и не несколько замков, а всего не менее 30.

Бернар Бахрах подсчитал, что стены крепости в Ланже толщиной 1,5 метра состоят из 144 000 небольших, равномерно отесанных каменных блоков, каждый размером 10х10х15 сантиметров. Однако, этот элегантный строительный материал формировал лишь лицевую сторону стен. В них было залито 1740 тонн заполнителя. Все это было соединено с помощью 300 кубометров раствора из песка и известняка. Еще 340 тонн камня было использовано для строительства фундамента и центральной колонны, поддерживающей всю конструкцию. На потолки потребовалось 35 тонн древесины и 50 килограммов гвоздей.

Чтобы построить такое сооружение всего за два года, понадобилось как минимум около 200 рабочих.

По словам Бахраха, только подготовка заполнителя и обтеска каменных блоков потребовали 12 000 рабочих дней. На приготовление раствора и других материалов было отведено более 2000 рабочих дней. На транспортировку строительных материалов ушло 2800 рабочих дней.

Только на стройке требовалось 63 500 рабочих дней штатным рабочим, 12 700 рабочих дней каменщиков и 1 600 рабочих дней кузнецов. В общей сложности все работы, вероятно, составили примерно 100 000 рабочих дней. Подробности о том, как именно были вознаграждены все эти усилия, в источниках отсутствуют. Однако можно подсчитать, что только для того, чтобы прокормить персонал, необходимый для строительства Ланже, требовалось 200 тонн зерна, то есть излишки, должны были поступать из ферм с общей площадью почти 3000 гектаров сельскохозяйственных угодий, на которых работало около 500 крестьян.

А что с покупкой? Например, в Англии на рубеже XII и XIII веков мощная, королевская крепость стоила около 7000 фунтов. Однако строительство среднего замка обошлось бы в 2000 фунтов. Калькулятор инфляции, предоставленный Банком Англии, показывает, что первая сумма была примерно равна 12 миллионам сегодняшних британских фунтов. Второй – более 3 миллионов.

Медеевист Ян Шимчак также собрал много информации о финансовых затратах, необходимых для строительства замка в средневековой Польше. По его подсчетам, за одну крепость Казимир Великий платил в среднем 12 000 grzywien, т.е. эквивалент 50 миллионов сегодняшних злотых. При Казимире было построено 50 замков, в общей сложности они потребовали затрат примерно в 600 000 grzywien. Это, около 2,5 миллиарда злотых по состоянию на 2024 год.

Сведения из хроники Янека из Чарнкува позволяют предположить, что на одной стройке при Казимире могло находиться 300 и более человек. Вероятно, примерно 30% затрат шло на заработную плату, а на материалы — менее 50%. Остальное – в основном тратили на транспорт.

Конечно, небольшие частные замки стоили гораздо дешевле. Известны случаи рубежа XIV и XV веков, когда небольшие замки в королевстве польском продавались всего за примерно от 800 тысяч до 1,5 миллионов сегодняшних злотых. Для польской элиты тех лет, даже это были значительные суммы.

Британский историк Эдвард Гиббон в последних томах своего авторитетного труда «История упадка и разрушения Римской империи» писал о «малодушии и разладе» среди «греков», как он и многие другие называли византийцев. Даже сегодня бытует представление, будто с византийцами что-то было не так, чем и объясняется, почему их государства больше нет на карте. Вместо того чтобы собирать и вооружать легионы против своих многочисленных врагов, они, игнорируя политическую и экономическую реальность, предавались церемониальным действам, собиранию древностей, догматическим спорам и украшению церквей. И если достижения древних греков и римлян имели глубокое влияние на современный мир и о них регулярно рассказывают в телевизионных программах и на школьных уроках, то Византия в значительной степени предана забвению.

Есть, однако, один очень неудобный факт, который не позволяет так легко сбросить ее со счетов. Если византийцы и впрямь были настолько бездеятельными и жалкими, что не сумели защитить себя, почему же их государство просуществовало так долго? История знает немало недолговечных империй, например Александра Македонского и Аттилы: образовавшиеся в результате военных завоеваний, они разваливались сразу после смерти своих харизматичных создателей. Византия, напротив, оказалась одной из самых долговечных держав в истории человечества. Если началом ее считать наречение Константинополя столицей в 330 году, а концом – захват города турками-османами в 1453 году, то она просуществовала больше 1000 лет. На протяжении всей своей истории Византия постоянно находилась на пути переселения народов, которые двигались на запад из степей Азии и с Аравийского полуострова. Именно это больше, чем что-либо еще, предопределило ее участь. Ее самобытное общество и характер сформировались в ответ на постоянную серьезную угрозу территориальной целостности. Перед лицом такого вызова одной только военной мощи было недостаточно. Срази в бою одну армию чужаков, и на ее место придут три. Нужен был новый образ мышления, чтобы найти другие способы нейтрализовать угрозу путем либо интеграции и заключения соглашений, либо подкупа и интриг, либо – и это самый необычный путь из всех – создания внешнего великолепия, цель которого – смущать врагов и привлекать их в свои ряды в качестве друзей и союзников. Империю регулярно сотрясали катастрофы, и все же ей удавалось выживать и восстанавливаться. Возможно, сами византийцы отчасти виноваты в том, что эти особенности истории их цивилизации не были оценены по достоинству. Своей литературой, искусством и церемониальными действами они ввели всех в одно из величайших заблуждений в истории, представляя свое общество как неразрывно связанное с прошлым: до самого конца они настаивали на том, чтобы считаться «римлянами», как будто с древних времен ничего не изменилось. На самом же деле перед лицом нескончаемых угроз Византия постоянно развивалась и менялась.

Почему в средние века так мало людей умели читать?

В раннем средневековье уровень неграмотности, вероятно, превышал 95%. До конца эпохи во всем обществе континента он ни разу не опускался ниже 80%. Но что было основным источником такого низкого распространения этих навыков, имеющих решающее значение с культурной точки зрения?

Низкое распространение письменности в средние века, особенно в раннем средневековье, имело множество причин. Некоторые могут показаться очевидными, другие сложно даже представить с точки зрения XXI века.

Во-первых, чтобы научиться читать тысячу лет назад, было недостаточно знать буквы. Задача была намного серьезнее. В сфере влияния Римской церкви почти все тексты были написаны на латыни. Цель было легче достичь на землях франков или вестготов, где местные языки были еще очень близки к древнеримскому языку. Однако постепенно эти связи ослабели, и латынь стала языком элиты, непонятным никому за пределами ученого класса.

Выучить латынь было нелегко, поскольку в Средние века не было ни словарей, ни учебников по языку. Например, во франкских школах времен Карла Великого инструкции были настолько расплывчатыми, что сегодня кажутся абсурдными. Достаточно сказать, что в особо ценимом Ars minor перечислен... один глагол с его спряжением и небольшой набор существительных. Всему остальному приходилось учиться у репетитора, обычно используя только псалтырь. Навыка чтения было особенно трудно достичь из-за принятой манеры письма. В раннем средневековье для разделения предложений не использовались ни точки, ни другие знаки препинания, ни даже… пробелы между словами. Кроме того, для сжатия текста обычно использовались группы букв (лигатуры), различные сокращения и символы. Их было огромное разнообразие в обращении, и практика писцов сильно различалась в зависимости от региона, характера письма и периода. Короче говоря, тот, кто хотел уметь читать, должен был знать латынь, знаки, море сокращений и словоупотреблений...

И в конце концов, если вы бы не были священнослужителем, правителем или чиновником, у вас было мало возможностей использовать приобретенные таланты. Средневековая цивилизация придавала наибольшее значение памяти и устному слову.

От дружины к рыцарству в королевстве Польском

Основной силой [во времена первой династии Пястов] была княжеская дружина. Еврейский купец Ибрагим ибн Якуб высоко оценивает ее боевое значение в своем отчете о путешествии по славянским странам во второй половине X века.

Дружина поддерживала постоянную боевую готовность. Государство, т. е. князь и его чиновники, выплачивало каждому воину жалованье, оружие, лошадей, снаряжение, еду и жилье. Правитель также заботился о семье дружинника. В результате между дружинниками и князем создавалась особая связь, что имело непосредственное влияние на воинскую дисциплину и чувство преданности. Средства, необходимые для содержания дружины, князь обеспечивал за счет дани, собранной с населения, военных трофеев, а также прибыли, полученной от собственных поместий. Еще до первой половины XI века начался упадок дружины, что было вызвано политическим и экономическим кризисом, охватившим в то время Польское государство (нашествие Бжетислава, бунт шляхты, крестьянское восстание, языческие бунты).

Казимиру Реставратору [который был вынужден бежать из страны в 1037 году и снова правил ею в уменьшенных границах примерно с 1040 года] наконец удалось восстановить основы военной организации за время своего долгого правления.

Однако князь не мог укомплектовать воинов из собственной, пустой казны. Поэтому он решил предоставить им землю; а взамен полученного бенефиция они обязаны были являться верхом и с соответствующим оружием при каждом вызове правителя.

Это не значит, что прежний институт дружинников был полностью забыт. В распоряжении князя и наиболее влиятельных сановников (архиепископа, воеводы) еще оставались вспомогательные дружины, действовавшие по старым правилам. Должностным лицом, ответственным за новую систему организации, был воевода, высший дворцовый сановник того времени. Государственной казне уже не приходилось заботиться о содержании рыцарей, которые по княжеской милости превратились в собственников, пользующихся земельными бенефициями.

Численность славянских армий раннего средневековья

Польские историки довольно широко признают, что информация из арабского источника о том, что Мешко I имел во второй половине X века профессиональную армию в 3000 человек, была правдивой или близкой к истине. Однако в свете современных исследований эту цифру следует считать слишком завышенной. Ее критический анализ - и вообще критический анализ всех утверждений о существовании действительно многочисленных славянских армий раннего периода - был недавно представлен чешским исследователем Давидом Калхаусом (David Kalhaus).

Он привел практические аргументы, с которыми весьма трудно спорить. Он отметил, например, что колыбель чешского государства Пржемысловичей, чешской державы в первой половине X века, имела такую площадь и лесной покров, что даже если половина всех пастбищ использовалась бы для разведения лошадей, это пространство могло обеспечить скакунами максимум 2500 всадников.

Это трудно согласовать с классической позицией, согласно которой Пршемысловичи имели армию составляющую 3000 и даже более кавалеристов. Однако, сказать сколько же точно было военных профессионалов в славянских государствах до сих пор не представляется возможным.

Семьи в средние века

С XIX века в науке преобладало мнение, что типичным для средневековой Европы явлением были большие семейные хозяйства, состоящие не только из родителей и детей, но и бабушек и дедушек или близких родственников, живущих под одной крышей или хотя бы в одном поместье.

Разумеется, само существование больших семей не подвергается сомнению. Однако многочисленные исследования, проведенные особенно после Второй мировой войны, ясно показывают, что они были скорее исключением, чем правилом. Независимо от того, анализируется ли состав семей из Англии, Франции, Италии или Польши, выводы схожи. По оценкам медиевистов, большинство семей по своей природе были похожи на современные: это были нуклеарные семьи, состоящие только из родителей и детей. В ситуации, когда число потомков ограничивалось главным образом воздержанием – особенно в периоды постов, как того требует Церковь, – замужняя женщина практически постоянно была беременна или рожала с момента замужества или вступления в постоянную связь до смерти ее партнера, ее собственная или появлением менопаузы.

Историк-демограф Josiah Russel подсчитал, что в типичной семье могло быть от 5 до 8 детей. Были возможны конечно и более многочисленные семьи. Конечно, рождение восьми или даже десяти детей не означало, что в хозяйстве когда-либо одновременно проживало так много людей. В среднем половина потомства в конечном итоге не дожила до взрослого возраста, а очень большой процент умер в колыбели. Так каков же был фактический размер семьи? До середины 20 века обычно предполагалось, что в одном домохозяйстве в среднем проживают 5 человек. Josiah Rusell вызвал большую путаницу в исторической демографии, заявив, что и для Франции, и для Англии, а, следовательно, и для других территорий, следует использовать гораздо более низкое значение: 3,5.

Следует знать, что «статистическая» семья не обязательно означает типичную семью. Несколько процентов пар не имели потомства, а также были случаи, когда различные катаклизмы приводили к гибели всех детей, и выживали только взрослые особи, более устойчивые к голоду и болезням. Поэтому, как комментирует медиевист Питер Флеминг, «скорее всего, семья, состоящая всего из 4 или 5 человек, воспринималась как маленькая». Ключевым фактором было финансовое положение. Например, в сельскохозяйственном городке Halesowen на западе Англии в первой половине XIV века в беднейших крестьянских семьях одновременно жило в среднем менее двух детей, в семьях со средним доходом - трое, а в самых богатых - целых четыре.

Как комментирует Питер Флеминг, размер семьи увеличивался с ростом благосостояния, потому что «более богатые родители, как правило, могли обеспечить лучшие условия жизни для себя и своих детей, у них также было лучшее здоровье и более высокая фактическая рождаемость, а их потомство с большей вероятностью доживало до юности».

Интересные выводы были сделаны, например, в результате тщательного исследования нотариальных документов позднесредневековой Богемии. Например, материалы из Быджова на севере страны, относящиеся к XIV-XV векам, содержат сведения о 192 семьях с известным числом потомков. У 73,5% из них был один-два ребенка, у 24,5% - три-четыре ребенка и только у 2% - более четырех.

Можно также привести в пример немецкий город Фрайбург. Примерно в 1440 году типичное домохозяйство здесь насчитывало 4,14 человека. Но средняя численность по близлежащим селам на тот момент составляла 4,74 человека.

Два раннесредневековых шлема из польских земель. Находки из Гожухува в Калишском районе (слева, 10/11 вв.) и из Орховского озера близ Быдгощи (11/12 вв.).