Невообразимые приключения классических американских романов в СССР:

Не менее примечательна история русской публикации «В зеркалах»: перевод был издан в журнале «Иностранная литература» сокращенным по цензурным соображениям почти на треть, а книгой выходит впервые — и впервые полностью; один из авторов исходного перевода, знаменитый Виктор Голышев, для настоящего издания восстановил все купюры.

💀💀💀

Сильно смешанные и обескураживающие новости — очень приятно, что кто-то вообще издает раннюю Дидион: наряду с ее ранними журналистскими работами они входят в канон американской литературы середины двадцатого века, наряду с Робертом Стоуном, с которым их роднят даже общие темы и стиль, что массивнее всего пересекается в этом романе, который преподавал Гэддис как пример точного и выверенного письма.

Хочется радоваться, даже принимая факт того, что мы сами хотели издать этот роман, но что это за поганая коллажная обложка? Когда дизайнеры и издатели переболеют?

Не выкладываю это в основной канал потому что это визуальное говнище просто нельзя пиарить никаким образом, или как говорится тут, в названии, при любом раскладе.

ну чё, жахнем большой пост с новым именем?

Пожиже, чем в мечтах

Каждый амбициозный критик спит и видит, как однажды откроет новую звезду на утреннем небосводе, где их даже не разглядеть. В его сне вместо оды звезде звучит сдержанная и точная характеристика, дабы первооткрыватель с находкой не обратился в ее служителя, но показал себя ровней чужому таланту, одобрив его по своей матрице качества и тем самым утвердив свой кураторский вкус как объективное мерило.

Это одна из больших причин, почему при новых вливаниях в современное искусство встречаются типичные и уже практически нейросетевые пассажи о перевороте игры, лучшем творении со времен религиозных догматов и таланте, сбивающем тучи в кучу и заслоняющем собой солнце - пассажи, что при паре осечек сразу же двигают компетентность критика или издателя поближе к венику и лотку. В авангардной, или как чаще выражаются, "сложной" литературе ставки намного выше обычного газетного бестселлера: провозгласить что-то шедевром перед людьми, чьи списки чтения целиком состоят из шедевров прошлого - бег по острию ножа, выражаясь словами певца Оскара.

Тогда же в ход идет сарафанное радио: за общим гулом сложнее разобраться в достоверности эпитетов, но любопытство-то - коренной инстинкт, как его погасишь, когда сначала слышишь о книге от людей из тусы, а потом, внезапно, от Джейкоба Элорди и Эндрю Гарфилда?

Солидный толстый том с черной крышкой в объятии суперобложки с фотографией покрытого сепией горящего леса.

На книге написано

WEAK IN COMPARISON TO DREAMS

JAMES ELKINS

СЛАБЕЕ, ЧЕМ ВО СНАХ

ДЖЕЙМС ЭЛКИНС

В пламени азарта, меня заняли поиски, сразу же вырулившие к профессору и арт-критику, чьи книги по искусству издавались в России - АдМаргинем заходили даже на второй тираж, другие приуниверситетские молодцы тоже отличились изданием его антологии эссе о визуальном искусстве. Теперь он сочиняет пенталогию "Пять странных языков".

(1/3)

Представим ситуацию: как человек, ограничившийся этими результатами, я приобретаю роман Элкинса, ведомый гулом о мгновенной классике, содержащей множество опробованных другими приемов от повествования в сносках и стостраничных потоков сознания до активного бергерианского использования фотографий и партитур. Повествование не приколачивает меня к земле и не запускает в космос из абстракций: есть среднеклассовый сюжет о биологе, который путешествует по зоопаркам мира и исследует их целесообразность, с ученой въедливостью разбирая плюсы и минусы, читая статьи на фоне краха собственной семьи и ползущих к нему во снах лесных пожаров. Читатели уже отметили, что книга похожа на работы Бернхарда, Пауэрса, Боланьо, но намного экспериментальнее - в комплекте ко "Снам" идет саундтрек на виниловой пластинке, а на страницах предостаточно всего, что мы привыкли видеть у, скажем, Марка Данилевского, но не впитывали за отсутствием соответствующего интеллектуального фона. И по всем вводным, похоже, перед нами та редкая звезда на утреннем небе, о которой можно рассказать соседям и друзьям, не выискивая подложки или обратной стороны, где утреннюю звезду зовут Светоносным.

Мне очень импонирует современная концепция гибридного осмысления творчества, названная "автор 2.0". Ее соль в том, что с появлением доступных рупоров для художников, они могут корректировать трактовки критиков в настоящем и прошедшем времени, внося свои внешние комментарии как дополнения. Те не идут в официальные сноски, но для некоторой группы читателей и исследователей становятся фактами, которые нельзя игнорировать, чтобы не идти в разрез с автором - практически ответ смерти автора. То есть, в эпоху "авторства 2.0" понятие "чистого чтения" может принести совершенно иной опыт, нежели чтение с авторским комментарием - хотя так было уже долгое время, в случае Элкинса это совершенно разные слои.

(2/3)

Есть известная история о том, что Умберто Эко написал "Имя розы" чтобы на ее примере удачнее показывать художественные приемы в (пост)модернизме. Тем не менее, ее популярность вышла за пределы кафедры и большинство читателей спокойно обходятся без этих знаний. Элкинс тоже выходец из академических кругов: он успешный искусствовед и критик, с некоторых пор плотно изучающий устройство громоздких романов от "Распознаваний" до "Сна основы", причины их неудач и общий упадок критики, неспособной на безэпитетное погружение в детали. Исследуя его страницы, легко сделать вывод, что вся пенталогия пишется с оглядкой и на падкую на (пост)модернистские приемы внешнюю критику, вычурную усложненность, стилистическую громоздкость и, конечно же, эрудицию, которой Элкинсу не занимать. Весь процесс занимательно нагляден: вот он читает Арно Шмидта и вносит в роман повествование в две колонки, вот он дает указания писателям как отойти от влияния Бернхарда, вот он вводит систему знаков как в Finnegans Wake, или рассказывает как использовать или не использовать музыку в литературе, а затем каждый прием проявляется в последующей книге, формируя открытый писательский эксперимент о том, как завоевать аудиторию и дернуть критиков за шаблонные эпитеты, коих к вышедшим романам Элкинса сейчас настолько много, что критик Том ЛеКлер предрек ей судьбу больших романов, окруженных исследователями как и каждая книга, которой вдохновлялся Элкинс.

Он буквально кричит в лицо читателю - Я СЛОЖНЫЙ! Не верите, что я сложный? Как вам поточный монолог моей героини на 200 страниц об устройстве сложных книг и о том, как от них едет кукуха? Джойс заканчивал им Улисс, а я им начну! Или как вам такое - я возьму и исключу все истории из книги и вы будете читать научные статьи про микроорганизмы? Все это Элкинс разбирает в публичных рецензиях на другие романы и все это он включает в свои, но с учетом опыта предыдущих канатоходцев. Имитация окончательно обрела свой игровой образ когда автор устроил конкурс - угадай отсылку и получи книгу бесплатно. Легкий кэш для искусствоведа или авторская стратегия для расположения путем вовлечения? Можно ли читать Элкинса, зная эту обратную сторону и не имея мыслей о книжном геймдеве?

И вот, 30 декабря, я сижу второй день и не могу понять, очарован или разочарован я видом золотой кичливой мышеловки, чья природа ясна для любого танцующего в кедах грызуна, но манок все лежит чарующе на игле, как внутренние голоса, сподвигающие или отвадящие от приобретения этого бумажного блока: в этом гениальная ирония Элкинса, очень сильного критика, на чужих уязвимостях строящего свой замок: ты либо читатель, что зашел за ярлыком, либо осведомленный всезнайка, с ухмылкой снимающий с крючка кусок сарказма - обоих в итоге прижмет скоба.

А в случае, если перед тобой встают два сложных пути - попробуй просто остановиться.

(3/3)

Плотно взялся за "Депеши" и собираю/коллекционирую сопутствующие материалы, например то, что книга включена в ридлист группы Rage Against The Machine. И даже бутлег так зовется.

Идеальный мэтч, на мой взгляд, напор Герра катается как по маслу поверх милитаристских проигрышей Тома Морелло. Ждите от текста такой же вайб.

Некоторые романы начинаются с обозначения даты и события, с которого раскручивается йо-йо — пусть и здесь осядет якорь случая: 1978 год, в журнале Нью-Йоркер бок о бок выходят два материала — хвалебная рецензия на “Дни жатвы” Терренса Малика и реклама новой книги “Снежный барс” от молодого интеллектуала Питера Маттиссена. Вероятно, исследуя рецензии на свои работы, Малик спотыкнулся взглядом о “Снежного барса” и повелся на неординарную подводку, обещающую путешествие в поисках Бога, себя, и в последнюю очередь — мифического зверя, скрывающегося в гималайских горах.

Книга Маттиссена вдохновила Малика уйти из Голливуда и пересмотреть свои творческие методы — все последующие фильмы словно снимал другой режиссер. Какая комбинация букв могла так перевернуть чью-то жизнь?

“Снежный барс” — травелог от мужчины, потерявшего жену в войне с раком. Он собирается в путь со своими друзьями натуралистами, но в отличие от них учится познавать мир под другим углом, в заметках развивая буддистское чувство жизни в моменте, всеобъемлющем миге, где каждое новое событие превращается в маленький ритуал, парад жизни и смерти. Вытесняя горе от утраты, он пишет письма другой женщине, но ловит себя на попытках перевязать рану, а не вылечить ее, ибо только отрыв от привязанностей может усмирить боль.

Однако духовное путешествие не вытесняет из писателя стилиста, в Маттиссене оно вымыло из селевого потока угловатые породы иридия — из текста исчезли метафоры, предложения сжались под морозным воздухом гор и изящные образы стали фиксировать каждое мгновение так, словно его хватило бы чтобы вместить всю жизнь.

Для Малика это был рубикон. Для Маттиссена — всего лишь одна из тридцати книг.

#питерматтиссен
(1/3)

В который раз поднимая тему вымирания “настоящих писателей” (тм), сокрушаешься редкости сего вида. Нам известны маргиналы от искусства, но куда реже встретишь романиста из уважаемого рода, устроенного в жизни, но готового на большие риски. У молодого Питера Маттиссена не имелось причин для скорби — высокий плейбой из Нью-Йорка, солидное фамильное древо, учеба в Йеле. Оставалась одна мелочь, что и служит занозой для тех, у кого все как по маслу — непринятие в местах, где связи не играют ключевую роль.

Для Маттиссена этой занозой оказалась литература. После смешного отказа от издательства публиковать его дебют (в ответном письме говорилось, что Фенимор Купер написал такую же книгу более ста лет назад), юный мечтатель выбрал дорогу основным местом для жизни.

Имея несчастье податься в писатели в зените маккартизма, ему приходилось общаться с людьми разной политической ориентации, что вылилось в вербовку ЦРУ и открытие великого журнала The Paris Review, служившего прикрытием для шпионажа под предлогом работы с мировыми авторами. Госдеповские деньги пригодились и для открытия внутреннего издательства для печати друзей журнала — Джеймса Солтера, Стивена Диксона и улиписта Харри Мэтьюза, который затем даже выпустил (псевдо)мемуары о жизни в ЦРУ.

Развязав поводок госдепа, Маттиссен попытался затеряться в жизни — жил в джунглях, рыбачил на промышленной шхуне, и наконец начал публиковаться как романист и натуралист. После умеренно похваленных четырех романов, писатель решается на неординарный шаг — выпускает в 1975 году роман “Far Tortuga” о ловцах на черепах.

“Далекая Тортуга” — один из первых и незаслуженно забытых мультимодальных книг в литературе США, где даже визуальным элементам не перевесить главной диковинки — кайманского диалекта, на котором не просто написан весь роман, а представлены различные персонажи с уникальными голосами. Выглядит роман как набор афоризмов, а чтение требует медитативной выдержки, но даже это не отпугнуло Томаса Пинчона, оставившего один из первых публичных отзывов именно на эту книгу.

Потом следует длинное и долгое путешествие по свету и отход от художественной литературы — натуралистическая деятельность принесла Маттиссену больше известности, нежели проза. Он пишет вышеупомянутого “Снежного барса”, меняет жен и семьи, исследует Байкал в компании с Евтушенко, пишет обо всех континентах, посвящает книгу большой белой акуле и называет ее “Голубым меридианом”, а затем выступает одним из четырех публичных адвокатов Кормака Маккарти при его подписании в Knopf.

Тогда же он, параллельно Кормаку, пишет свою южную трилогию. Ради нее изучает эверглейдский (да, крюзовский) диалект для аутентичности повествования о хитром бандите и плантаторе Эдгаре Уотсоне, который после выхода книги утвердился среди культурных обелисков, вместе с прочими южными легендами войдя в веер отсылок из RDR2. Дописав трилогию и не получив с нее ни шиша, Маттиссен делает еще один непредсказуемый ход — переписывает все три книги в одну, называв ее “Shadow Country” и в этот раз берет за нее Национальную книжную премию США — первый раз в истории, когда приз забирает переиздание, а не основной текст. Но и теперь сложнее игнорировать писателя, к чествованию которого присоединяются Сол Беллоу, Дон Делилло, Ричард Форд и Энни Диллард.

#питерматтиссен
(2/3)

Изучая, даже бегло, работы Маттиссена легко заметить сильное стилистическое разделение в середине его писательской карьеры. Он запросто мог затеряться среди остальных нью-йоркских авторов, оставшись смешной легендой пропагандистской литературы с двойственными эмоциями об обратной стороне его творчества, но автор вовремя спрыгнул с состава. Перефразируя цитату, жизнь определяет писательский флоу - ему не прорезать молекулы, прочитай ты хоть библиотеку Эко, если твое бытие - это одна лишь библиотека.

В шестидесятых, как и прочая прогрессивная хиппи-молодежь, чета Маттиссенов искала новые перспективы в освоении реальности и прибегала к популярным веществам. С завязками мужа стало понятно, что рынок скуднеет, а то, что раньше поощрялось государством в экспериментальных целях стало наживой для воротил, добавляющих ингредиенты на глаз. Частые путешествия свели их с дзен-буддистами и, соответственно, медитациям как альтернативе веществам. Эффект от практикования медитаций впечатлил пару, оба нырнули в дзен-буддизм, но в пути супруга, писательница Дебора Лав, скончалась от рака, оставив Питера на глубине.

Ведение дневников по практике осознанности сильно повлияло на его письмо. Так он рассказывает о "Далекой Тортуге":

Я попытался исключить метафоры для создания образа простыми описаниями самого явления, например, усиков таракана, выползающих из-под камбуза на палубе корабля, или вибрации воды в ободке нефтяной бочки на палубе из-за дизельного двигателя, такие простые вещи. Показать небо над вереницей птиц, мигрирующих вдоль горизонта, чтобы читатель увидел это вместе с огромной тайной и грандиозностью существования, мерцающей за этими предельно конкретными деталями.

Практика достигла пика на вышедшем спустя три года "Снежном барсе" - вместо полноценного исследования жизни барса в родных ему ландшафтах, автор предоставляет размышление о природе вечности, месте человека во Вселенной и в частности - горах. Виновника путешествия, к слову, Маттиссен в горах так и не встретил, устроив начинающим натуралистам еще одну пропагандистскую подложку, поскольку вместо описания скрытного хищника в тексте они встретят разве что афористические аргументы для смены вероисповедания.

Такой формат сбил с толку жюри Национальной премии США и они, чтобы не множить споры, дали ему сразу два приза - за лучший нон-фикшн и за свежесть мысли.

Что дальше? Жизнь по дзену, исследование буддизма, неудачная попытка стать монахом, и в итоге - титул роши. В Америке он был серьезным популяризатором дзен-буддизма, принимал новообращенных, служил им наставником. К 85 он узнал о раке крови, но стоически принял диагноз, не убавляя темпов работы: в эмоциональном шоке от поездки в Освенцим написал свой последний роман, конечно же о природе человеческих поступков, вышедший спустя неделю после его смерти. Название романа звучало как отметка на фотографии - "In Paradise". В раю.

За год до кончины, к нему в зендо приехал один из поклонников, на чью жизнь Маттиссен повлиял сильнее прочих. Поклонника звали Терренс Малик, он снимал фильм "Рыцарь кубков", вольно интерпретирующий философию Питера Маттиссена, Кьеркегора и Перси. Малик попросил рассказать на камеру о путешествии в гималайские горы, что стало редчайшим моментом обнажения костей творчества режиссера-затворника и последним публичным появлением писателя.

За пару минут экранного времени, писатель проводит экскурсию и рассказывает об устройстве зендо Натали Портман, Бейлу же достается немного размышлений, которыми я и закончу нашу маленькую историю:

Помню, когда я спустился с гор, я совершенно точно... если не просветления достиг, то стал мудрее прежднего.
Мы прошли 250 миль по горам Тибета и каждые пару дней или 20 миль чувствовалось, что ты идешь назад во времени...
Чему я научился... я научился одной вещи... Я научился осознавать текущий момент, придавать значение текущему моменту.
В нем есть все. Идеальность и Завершенность. В том, каков он.

#питерматтиссен
(3/3)