Сегодня в Пыльце демонстрация некоторых страниц VAS Томасулы с ретушью от Владимира Вертинского.

Я же расскажу о значении VAS в контексте решений для русской версии его книги IN&OZ.

О Томасуле я узнал в десятых, когда активно копал в сторону мультимодальной литературы, где, как оказалось, выбор достойных книг был критически мал и легко перечислялся по пальцам обеих рук. Большинство писателей оставляли затеи после одной книги и в общем совершенно не вытягивали до уровня качества при котором объект можно дарить как полноправно самый лучший подарок, гибрид визуально приятного и текстуально полезного. Несмотря на кажущуюся сейчас банальность использования нестандартных приемов типа закрученной верстки и картинок (не иллюстраций, а участниц повествования), книга настолько долго оставалась консервативным медиумом, что в 90-х зебальдовские вставки фотографий в текст наводили неслыханный доселе шум среди писательских кругов, поднимая дискуссии о возможностях медиума. Но как говорил Майкл Герр — в таких случаях ты просто выписываешь самому себе разрешение и делаешь как хочешь, нет никакого “нельзя”.

Сейчас, вспоминая эти изыскания, я могу сойтись на троице объективно самых виртуозно исполненных примеров мультимодальной литературы:

Mark Z. Danielewski - The Familiar (2015)
Doug Dorst & J.J. Abrams - S. (2013)
Steve Tomasula - VAS (2002)

До них, конечно, были Гэсс и кустарный Федерман, что как и остальная академическая команда Fiction Collective(2) десятилетиями испытывал на прочность возможности бумажной книги как посредника для истории. Стоит ли удивляться, что один из этой троицы относится к FC2? Оставляя за скобками Данилевского, работающего исключительно в развлекательном ключе, остаются Дорст/Абрамс и Томасула — первые создали симулякр книги, невозможный для переноса в цифровое пространство без тактильных потерь, а второй — замкнутый на себе объект, маленькую инфраструктуру, вокруг которой как дополнительные детали можно собирать пространство, дополняющее, но не исключающее центральный медиум — книгу, что как косточка в вишне хранит силу взрослого дерева.

Физически VAS выполнен в трех изданиях — в мягкой обложке он повторяет структуру кожи с венозными линиями и клеймом, что напрямую относится к тексту, где рассматривается процесс деторождения и генеалогической сегрегации без традиционного соития М и Ж. Естественно, с евгеникой и прочими историями об экспериментах, человеческое тело низвергается до покупного продукта на заказ; его можно модифицировать, добавлять инородные детали и укреплять — отсюда альтернативное издание, названное Киборгом и включающее диск с саундтреком к последней главе, и издание в твердом переплете, с крышкой из искусственной кожи и плохо обработанного картона.

VAS действительно непросто назвать романом, научных источников и фактов в нем больше, чем в библиографии Лабатута, но от безликого пересказа чужих исследований Томасулу спасает бойкий музыкальный слог и чуткий сюжет, мерцающий в тексте как старый светильник на кухне, чьего присутствия не замечаешь, погрузившись в чтение, но стоит ей погаснуть и ты остаешься в полной темноте.

#стивтомасула
(3/х)

Когда мы запрашивали VAS для перевода, Томасула поделился информацией, что исходник не восстановить — он создавался как цельное произведение, текст вшивался художником в каждую страницу с перекличками, разными шрифтами и дизайном. Можно только взять текст и заново нарастить вокруг него мясо, создать свое произведение на базе его истории, а то, что в оригинале обращалось в комиксы, карикатуры, вырезки, выдуманные сайты и партитуры ДНК так и останется достоянием тела англоязычного VAS. Как вежливо сказал бы Данилевский в таком случае — это не для ВАС.

Тем не менее, мы решили не оставлять Томасулу как автора — как у хорошего писателя в нем больше тем для размышлений, чем каллиграфии и сам автор посоветовал взяться за его любимую книгу — IN&OZ, самую консервативную историю, почти лишенную стилистических выкрутасов, но пакующая его философский бэкграунд в формат карманной книжки-часослова с парой засечек, призванных напомнить читателю, что он читает бумажный объект, невозможный для масштабирования разводом двух пальцев. Наивно? Конечно, но разве не о таком вызове мечтает издатель, берясь за книгу, выдающую тебе набор деталей и карт-бланш на их выстройку? Согласовав с Томасулой концепцию, мы начали готовить свой ИН&ОЗ, не имеющий визуальных аналогов у себя на родине, но сделанный так, как если бы его заново написал юный Томасула и выпустил раньше VAS.

Так же, как и VAS, предоставляющий читателю замкнутую инфраструктуру с проприеритарными деталями, формирующими “тело” медиума, в IN&OZ, обыгрывая тему потребительства и внутреннего конфликта творца, мы сформировали книгу так, словно она нужна вам именно сейчас, а к ней — мотиватор, слоганы, горы мерча в разных вариациях и форматах, делюкс делюксов, подарочное издание с уникальным номером, альтернативные варианты, коллекционные обложки и т.д. — да, это самый рискованный наш проект, потому что мы заходим с абсолютно новым и неизвестным автором, но только так можно цельно прожить текст Томасулы с его дихотомией между тонким авангардом и жирным мейнстримом.

В декабре, если карта красиво ляжет.

#стивтомасула
(4/х)

А во сколько USD оцените ВЫ родительскую любовь?
Ханна, дочь Джозефа Макэлроя, оценивает ее примерно в 700-800 USD.

В отличие от сына, сводящего песни популярных рэперов прошлых десятилетий, дочь гадает на таро и нашла потенциал реализации отцовской библиотеки, выкупив книжный магазин-франшизу Magus, где торгует книгами любого разряда - там можно найти даже автографы Кастанеды, Ричарда Докинза и Рави Шанкара. А как хотелось бы пошутить о названии магазина и том, какой писатель у дочери иконы подземелий оказался в большем фаворе!

Промо-мерчик по фильмам книжным, бедолагам мира слова такого не видать, особенно в наших краях.

Провел часть ночи за чтением лимбаховского сборника Петера Надаша "Путешествие вокруг дикой груши" - готовлюсь перед его недавно вышедшей эссеистикой о любви земной и небесной. В кругах венгеролюбов разговоры о писателях не проходят без нежного упоминания переводов Вячеслава Середы, надашевский сборник - одна из его последних прижизненных выпущенных работ, хоть сами тексты долго лежали в столе переводчика, в ожидании издателя и спроса на Надаша - осматривая материалы по Надашу на русском можно вообще заключить, что появление этого сборника - большое чудо и дар читателю, проза в нем неестественно магической силы, чистая слеза для глаз, потому неприлично ругать кого-то за что-то, а именно - почему "Собственная смерть" издана именно так, минуя авторский замысел.

Надаш об оригинальном издании "Собственной смерти", что в оригинале зовется "Saját halál":

Исследователям мозга давно известно, что левое и правое полушария мозга по-разному воспринимают один и тот же объект, и что мы регистрируем образы в стволе мозга, из чего следует, что у одного человека есть более одного измерения памяти, по крайней мере три, и при принятии решений им не обязательно координировать друг с другом. Но сегодня неврологи знают ещё больше. Теперь они различают не только кратковременную и долговременную память, но и типы памяти, определяемые по соответствующим субъектам, типы, которые взаимосвязаны в особых областях мозга. Эти исследователи говорят о раздельных, самодостаточных подсистемах, работающих в мозге и взаимодействующих друг с другом. Вероятно, именно эти эффекты мы называем независимыми решениями или свободной волей. Поэтому, пока неврологи были заняты этими идеями и экспериментами, я основывал «Параллельные истории» на той же гипотетической структуре.

Мой рассказ «Собственная смерть» имеет схожую теоретическую основу. Восприятие текстов и изображений происходит в разных отделах мозга: когда я смотрю на картинку, со мной происходит нечто совершенно иное, чем когда я читаю текст. Здесь мы имеем две совершенно разные, но параллельные хронологии. Это побудило меня сопоставить в книге фотографии, расположенные в моём собственном хронологическом порядке, с историей моей клинической смерти. Целый год я ежедневно фотографировал с одного и того же ракурса одно и то же дерево, дикую грушу. История дерева и история моей клинической смерти не синхронны и не могут быть синхронизированы. Но пока читатель, следуя своим склонностям и свободным решениям, движется между визуальным и интеллектуальным восприятием, он движется в пустом пространстве. Есть пустое пространство и пустое время. Планируя книгу, я хотел, чтобы это пустое пространство и пустое время символизировали всё, чего человек не знает о себе и о мире, символизировали моё собственное невежество в этих вопросах. Элементы общей структуры должны включать в себя не только известное, но и неизвестное мне.

Книга, кстати, имеет сокрушительный эффект на людей, столкнувшихся с инфарктом и, особенно, имеющих опыт реабилитации. Наверное, самая важная книга года для меня. Теперь мечтаю о "Параллельных историях" и "Мерцающих деталях", и энтузиазм Ольги Серебряной относительно перевода первых, оставляет насиженное место для слабенькой надежды.