По дороге в Питер захотелось почитать что-то ленинградско-петербургское, набрела случайно на роман Андрея Аствацатурова "Люди в голом". Ну как роман - скорее, автобиографические заметки (по крайней мере, пока). Хохотать начала с первых страниц, от души, что сейчас редко случается. Такие наброски на тему детства ленинградского мальчика Андрюши, который не оправдывает ожиданий родителей, потом идёт студенчество, а дальше я пока не добралась. Кстати, выяснила, что Аствацатуров - внук того самого Жирмунского (лингвисты и филологи поймут), отсюда прозвище Жирмуноид, которым наградил героя один из однокурсников.
Отчасти напоминает Довлатова - но только отчасти, тут все же другой язык и больше самоиронии и одиночества. Ну и это постмодернистский такой роман. Почитала отзывы, автора многократно упрекали в графоманстве - наверное, пока не соглашусь.
Продолжаю с удовольствием читать, пока несколько цитат


*Этот Витя мне очень нравился. Не подумайте только ничего. Он мне виделся не в томас-манновском голубоватом свете (“дай карандаш, мальчик, меня дядя Густав зовут, а я тебе за это Венецию покажу”), а в общечеловеческом.

*
Все это было изложено в виде сценария. Начинался он так: Американские насильники насилуют вьетнамскую женщину в голом. Женщина в голом зовет на помощь. Подлые смехи. Вьетнамцу накануне показывали альбом репродукций и научили выражениям “женщина в синем”, “женщина в черном”, “женщина в белом”. В самом деле, если есть “женщина в белом”, почему бы не быть “женщине в голом”?

*Старики и дети ведь очень похожи. Например, и тем и другим требуются игрушки. Разница лишь в том, что дети играют пластмассовыми игрушками, а старики ничего такого позволить себе не могут. Иначе их отправят в дом для маразматиков. Но играть все равно хочется. Поэтому пожилых людей чаще, чем молодых, назначают руководителями, директорами заводов, премьер-министрами, школьными учителями. В результате получается даже лучше, чем у детей. Интереснее. Ведь игрушки пожилых людей живые. Они ходят, бегают, разговаривают, смеются, плачут. Почти как настоящие пластмассовые.

Дочитала. Вторая часть значительно слабее первой показалась, она как будто разваливается на куски. Здесь уже не автобиографические заметки, а поток сознания, в который вклиниваются истории из жизни. Лирический герой рефлексирует на тему собственной состоятельности, и порой прямо чувство неловкости возникает от того, что то ли подсматриваешь, то ли подслушиваешь. Но интерес к автору остался, возможно, позже попробую что-то другое почитать.

(фото - моё, из поездки в Южную Корею в далёком 2007)

Тэ Нэм Чжу "Госпожа Ким Чжи Ен, рожденная в 1982 году"
Сразу стоит сказать, что художественных достоинств у книги не обнаружилось, во всяком случае у её русского перевода. И переводилась она с английского, а не с языка оригинала - корейского. Те, кто читал книгу в оригинале, русскую версию закидали помидорами - и сам текст, и транслитерацию имён и географических названий.
Читается она как сухая документалка, при этом довольно коряво написанная.
Но с точки зрения социокультурной книга представляет безусловный интерес как возможность взглянуть на жизнь корейского общества изнутри.
Перед нами жизнь Чжи Ен - такой обобщенный образ кореянки - от раннего детства до 33 лет.

В целом жизнь среднестатистического корейца в этой книге представлена как постоянная борьба за выживание, а среднестатистической корейской девочке/девушке/женщине приходится особенно тяжело - она существо второго сорта, призванное обеспечивать комфорт остальных членов семьи. Начинается все с детства, когда все лучшее в семье достаётся мальчикам - они будущие кормильцы, а девочкам - по остаточному принципу.
"Во время еды горячий свежесваренный рис подавали, естественно, сперва отцу, затем брату, затем бабушке. Было также естественно, что самые красивые и вкусные кусочки тофу, пельмени и обжаренные тефтели предназначались брату, а Чжи Ен и Юн Йонг получали те, что развалились во время готовки. У брата, конечно же, были парные палочки для еды, носки и длинные штанишки, а его старшие сестры обходились непарными палочками. Если в доме было только два зонтика, брат брал один, а обе сестры – другой. Если было только два одеяла, брату доставалось одно, а девочки делили второе. Если было только две порции какого-нибудь угощения, повторялось все то же самое".
Совершенно дикой выглядит сцена, когда мать Чжи Ен, родив первую дочь, извиняется перед свекровью, за то, что не смогла родить сына. И совершенно чудовищно - когда она же, будучи беременна третьим ребёнком и понимая, что это вновь девочка, отправляется на аборт.
Очень показательно описание проблем, с которыми сталкиваются женщины во время поисков работы - предпочтение практически всегда отдаётся кандидатам мужчинам, даже заведомо более слабым в плане профессиональных качеств.
С выходом на работу сложности не заканчиваются - Чжи Ен сталкивается и с тем, что у коллег-мужчин с теми же компетенциями зарплата больше, при этом загрузка больше у женщин: руководство не хочет перегружать перспективных долгосрочных сотрудников, а женщины все равно уйдут в декрет.
Таких деталей очень много, картина вырисовывается довольно безрадостная. Впрочем, девочки и женщины понемногу бунтуют, отказываясь мириться с таким положением дел.
Очень интересно было бы узнать, что об этой книге думают сами корейцы и насколько её содержание соответствует "средней температуре по больнице".
У меня, прямо скажем, случился когнитивный диссонанс - как-то не вяжется все описанное с теми яркими и стильными девушками, которых я видела в Сеуле во время поездки по Южной Корее.

Узким кружком собираемся в зуме и читаем вслух. Два вечера провели за рассказами Тэффи. Потрясающий терапевтический эффект. На очереди Довлатов.

Симпатичный гайд по чтению сделало издательство МИФ - о мотивации, о поиске ресурсов и усвоении прочитанного. Многое, конечно, совсем не новость, но есть и ряд интересных советов, например, о музыкальном фоне, скорочтении, интеллект-картах. А ряд пунктов я бы смело вычеркнула - про пожертвовать сном или чтение во время еды

​​Как найти время на чтение? Как выбрать нужную книгу? Как запомнить то, что прочитал?

Есть такое японское выражение — Koi No Yokan (恋の予感). Буквально оно означает «предчувствие любви». Это то чувство, когда ты встречаешь кого-то, в кого только собираешься влюбиться. И, наверное, чаще всего подобное чувство испытывают книголюбы. Мы видим обложку, читаем аннотацию и чувствуем, что определенно влюбимся в эту книгу. Начинаем читать — и правда влюбляемся. Но влюбиться в книгу — это самое простое. Намного сложнее запомнить, понять и, главное, дочитать то, что ты полюбил. А еще помочь родным и друзьям влюбиться тоже.

Сделали читательский гайд — это сборник инструментов и наших собственных секретов, которые помогут читать быстрее, больше и результативнее. Забирайте и делитесь с друзьями.

Факт, подозреваю, общеизвестный, но для меня открытие: Корней наш Иванович Чуковский на самом деле Николай Корнейчуков и по отцу Эммануилович. Поскольку он был незаконнорожденным, в метрике отчества у него не было. Корней Чуковский - литературный псевдоним (образованный от фамилии), к которому позже присоединилось придуманное отчество.
После революции псевдоним стал его настоящим именем, потому и дети его - Чуковские.

Второе открытие - у него есть совершенно чудесная автобиографическая повесть для детей "Серебряный герб" - об одесском детстве, учёбе в гимназии и последующем изгнании из неё, первой влюблённости и первых заработках, первом столкновении с несправедливостью. Очень лёгким и образным языком написано, получилась не только замечательная повесть о взрослении, но и яркая и живая картинка из жизни дореволюционной Одессы.

Очень много интересных моментов, приведу кусочек про то, как человек, который в будущем будет переводить Твена, Уитмена, О'Генри и многих других, начал самостоятельно изучать английский язык.

"Взобравшись с утра на крышу, я раньше всего доставал кусок мела и писал на ней крупными иностранными буквами:

I look. My book. I look at my book.

Ай лук. Май бук. Ай лук эт май бук[10].

И так далее — строчек тридцать или сорок подряд. А потом долго шагал над этими тарабарскими строчками, пытаясь затвердить их наизусть. Так перед началом работы изучал я английский язык. Специально для этого я купил за четвертак на толкучке „Самоучитель английского языка“, составленный профессором Мейендорфом, — пухлую растрепан‍ную книгу, из которой (как потом оказалось) было вырвано около десятка страниц.
Этот Мейендорф был, очевидно, большим чудаком. Потому что он то и дело обращался к читателям с такими несуразными вопросами:

„Любит ли двухлетний сын садовника внучку своей маленькой дочери?“

„Есть ли у вас одноглазая тетка, которая покупает у пекаря канареек и буйволов?“

Листаю понемногу дневники Чуковского, особенно интересно - 1918-22 годы. Много о современниках - портреты и наблюдения, о литературе, о процессах в культурной среде того времени, непростом житье, голоде.
Много о Горьком, Андрееве, Гумилеве, Блоке, Ахматовой и других. Тем кто любит этот жанр, очень рекомендую, хотя и сумбурно немного, но на то они и дневники.

Несколько цитат оттуда

"Как при Николае I, образовался замкнутый в себе класс чиновничьей, департаментской тли, со своим языком, своими нравами. Появился особый жаргон «комиссариатских девиц». Говорят, напр., «определенно нравится», «он определенно хорош» и даже «я определенно иду туда». Вместо— «до свидания» говорят: «пока». Вместо: «до скорого свидания» — «Ну, до скорого»".

" Я сказал Блоку, и мы гуськом сбежали (скандалезно): я, Лернер, Блок, Гумилев, Замятин — в комнату машинисток (где теплая лежанка). Рассуждали об издании ста лучших книг. Блок неожиданно, замогильным голосом сказал, что литература XIX века не показательна для России, что в XIX в. вся Европа (и Россия) сошла с ума, что Гоголь, Толстой, Достоевский — сумасшедшие".

(В Пскове)
" А в самом музее недавно произошло такое: заметили, что внезапно огромный наплыв публики. Публика так и прет в музей и всё чего-то ищет. Чего? Заглядывает во все витрины, шарит глазами. Наконец какой-то прямо обратился к заведующему: показывай черта. Оказывается, пронесся слух, что баба тамошняя родила от коммуниста черта — и что его спрятали в банку со спиртом и теперь он в музее. Вот и ищут его в Поганкиных палатах".

"Замятин беседовал с Уэльсом о социализме. Уэльс был против общей собственности, Горький защищал ее.— А зубные щетки у Вас тоже будут общие? — спросил Уэльс".

" Читаю впервые «Идиота» Достоевского. И для меня ясно, что Мышкин — Христос".

Немного курьезное из дневника Чуковского
(такое чувство, что нынешние синоптики тоже иногда руководствуются снами)

Экскурсионная станция. Надо мною полка, на ней банки: «Гадюка обыкновенная», «Lacerta vivipara» («ящерица живородящая») и пр. Я только что закончил целую кучу работ: 1) статью об Алексее Толстом, 2) перевод романа Честертона «Manalive», 3) редактуру Джэка Лондона «Лунная Долина», 4) редактуру первой книжки «Современника» и пр.1. Здесь мне было хорошо, уединенно. Учреждение патетически ненужное: мальчишки и девчонки, которые приезжают с экскурсиями, музеем не интересуются, но дуются ночью в карты; солдаты похищают банки с лягушками и пьют налитый в банки спирт с формалином. Есть ученая женщина Таисия Львовна, которая три раза в день делает наблюдения над высотою снега, направлением и силою ветра, количеством атм. осадков. Делает она это добросовестно, в трех местах у нее снегомеры, к двум из них она идет на лыжах и даже ложится на снег животом, чтобы точнее рассмотреть цифру. И вот когда мы заговорили о будущей погоде, кто-то сказал: будет завтра дождь. Я, веря в науку, спрашиваю: «Откуда вы знаете?» — «Таисия Львовна видела во сне покойника. Покойника видеть — к дождю!» Зачем же тогда ложиться на снег животом?

Хороший материал у "Мела" о сельских библиотеках. В мегаполисе, где есть доступ к всевозможным книжным, библиотекам (включая электронные) и прочим ресурсам, такое сложно представить. В общем, подписалась в Vk на сообщество "Помощь сельским библиотекам русского Севера", будем собирать с сыном посылку.
https://mel.fm/zhizn/istorii/3971520-vosem-knig-na-tysyachnoye-selo--eto-prestupleniye-kak-zhivut-selskiye-biblioteki-na-russkom-severe

Амитав Гош "Маковое море"
Давно забытое ощущение, когда ныряешь в книгу с головой и сложно оторваться.
Жанрово это, наверное, микс захватывающего приключенческого романа и исторической прозы.
Действие происходит в Индии первой половины 19 века, во времена Ост-Индской компании. Персонажи, многих из которых поначалу не связывает ничего, - разношерстная компания: француженка-сирота, американский матрос, несостоявшийся брамин, индийский раджа, вдова, бежавшая из родной деревни от обряда сожжения на погребальном костре.
Индия тут яркая, многослойная, звучная, с детально выписанной жизнью разных слоев общества, и многие детали далеко не всегда приятного свойства (книга не для брезгливых). Тут и описание убогой жизни крестьян, вынужденных засевать свои наделы маком - во имя процветания опиумной торговли и в ущерб себе, и подробное изображение работы опийных фабрик, быт изнеженного индийского раджи и британских коммерсантов, живущих в Индии, и многочисленные религиозные обряды, и дикие кастовые предрассудки.
Хорошо показана философия британских коммерсантов, которые считают, что опиумным бизнесом они облагодетельствовали Индию и жаждут теперь облагодетельствовать Китай, о предстоящей войне с которым прямо говорит один из персонажей.
Сама развязка книги ожидаема, но вот ключевую роль в ней сыграл неожиданный (для меня) персонаж.
"Маковое море" - первая часть Ибисовской трилогии - по имени корабля, который объединит часть персонажей в их пути на Маврикий. С удовольствием почитаю вторую ("Дымная река") и буду ждать третью книгу.
Я люблю книги, которые становятся поводом почитать о предметах, с которыми я не знакома или имею смутное представление. После "Макового моря" хочу почитать больше об Ост-Индской компании, опиумных войнах и заселении Маврикия
#Индия

Цитата из "Макового моря" (о свободе торговли и благах британского влияния) "Вы полагаете, Британская империя затеет войну, чтобы приучить Китай к опию?

Ответ последовал мгновенно.

– Вижу, вы неверно меня поняли, раджа Нил Раттан, – сказал судовладелец, пристукнув бокалом о стол. – Война, если начнется, будет не ради опия, а ради принципа и свободы – свободы торговли и свободы китайского народа. Право свободной торговли, дарованное человеку Господом, к опию применимо не меньше, чем к любому другому товару. А может, и больше, ибо без него миллионы коренных жителей лишатся весомых преимуществ британского влияния.
– Как это? – не понял Захарий.
– По той простой причине, Рейд, – терпеливо разъяснил мистер Бернэм, – что британское владычество в Индии зиждется на опии, все это знают, и не надо притворяться, будто дело обстоит иначе. Полагаю, вам известно, что в некоторые годы наша прибыль от опия была почти равной государственному доходу Соединенных Штатов, откуда вы родом.
Неужели вы думаете, что без такого финансового источника наше правление было бы возможно в обнищалой стране? И если задуматься о выгодах, какие приносит Индии английское господство, то следует сделать вывод, что опий для нее – величайшее благо. А стало быть, наш долг перед Богом даровать такие же выгоды другим народам, верно?"

Лили Кинг "Эйфория"
Продолжаю "путешествовать" по экзотическим местам планеты. В этот раз место действия - Новая Гвинея в начале 1930-х годов. Пара антропологов исследует жизнь племён в районе реки Сепик в Новой Гвинее. Она - американка Нелл Стоун, уже известный учёный, автор нашумевшей книги, он - австралиец Шайлер Фенвик - в тени её славы и в постоянном стремлении самоутвердиться. Здесь они встречаются с молодым британским учёным Эндрю Бэнксоном, переживающим профессиональный и личностный кризис, некоторое время они работают рядом. В результате образуется вроде бы классический любовный треугольник, но на самом деле эти трое оказываются связаны довольно странными отношениями.
Но было бы неправильно сводить всю книгу исключительно к любовной драме: тут не только любовь и ревность, тут и профессиональные соперничество и взаимоподдержка, творческие поиски и угар вдохновения людей, сделавших открытие и пока не предполагающих, как оно может быть использовано, и столкновение западной и первобытной культур. Очень интересно читать о нравах племён, столетиями не менявших свой жизненный уклад и о методах работы антропологов - собственно, осознанная методика есть только у Нелл, поскольку антропология в тот момент была совсем юной наукой, и не каждому удавалось нащупать правильный подход.
Небольшой роман, но очень насыщенный, затягивающий текст, читала взахлеб.
Очень яркие образы - визуальные, звуковые, осязательные: я легко представила и берега реки Сепик, и папуасские деревни, и дом, где жили Нелл, Фен и Бэнксон, и бой папуасских барабанов, ночь в подступивших джунглях, полную пугающих звуков.
В основе романа - история реальных людей - антропологов Маргарет Мид, Рео Форчуна и Грегори Бейтсона. Ну как история - отдельные факты их биографии, судьба книжных персонажей, увы, сложилась иначе.
"Я позаимствовала факты из жизни и опыта этих трех людей, но рассказала совсем другую историю", - пишет Лили Кинг в послесловии.