Дмитрий Мельников, из ‘Римского цикла’

Скептически со своего острова посередь Невской губы смотрю на перестановки в Союзе Писателей. Странно в эпоху постлиберализма делать ставку на "эффективных менеджеров". Не бывает таких на такие зарплаты. Да и вообще "эффективный менеджер" - это эвфемизм карьериста, который все развалив в одном месте ради скорого результата, с чувством выполненного долга отправляется в другое. У тех, кто занимается литпроцессом должна быть страсть, вовлеченность, отсюда энтузиазм и любовь к литературе, в том числе к литературе в себе.

Очевидно, что нет единой, осмысленной программы действий. А ведь "Союз 24 Февраля" такую программу, по пунктам расписанную, готовил и публиковал. Там предусмотрено создание единой экосистемы, включающей авторов, издательства, библиотеки, региональные учреждения культуры, университеты, волонтерские организации любителей книги. В этой программе было предусмотрено если не все, то точно для всего были предусмотрены интерфейсы, системы связей. Что не так? Что не подошло? Опять МинцЫфры и "англичанка"? Уверен, что без "Даунинг стрит" тут не обошлось.

Слушайте, родные наши, нельзя новое вино лить в старые меха, скиснет, как и прежнее. Давайте уже прощаться с этим странным паразитарным образованием, развалившем государствообразующую Почту России и всю отечественную книжную отрасль. Пусть занимаются искусственным интеллектом и чинят свои кривые сервисы в интернете. Это им больше по профилю. Отстаньте уже от литературы, господа! Литература от вас устала.

Псалом 1

…додумали

…к Валере зашёл

Вот все носятся с файлами Эпштейна, удивляются, поражаются...
У нас есть минимум два исторических свидетельства как люди в атмосфере безнаказанности творили дичь.

Первое - Великая Отечественная, концлагеря. Почитайте вот эту книжку - над клоунами Эпштейна будете просто смеяться.

Второе, это СВО. Когда в окопах и на островах гибнут солдаты от налёта Яг, без нормальной связи, без аэроснабжения. Когда флот не может выйти в море и его уже из портов выколупывают, а на экспертных советах и правильных каналах рассказывают про 15461254453221 тяжёлых дронов в армии, 549816415488894 БЭКов во флоте и 476354155412496989897 уничтоженных националистов.
Когда до темы БЭКов не допускают никого, кроме одной правильной компании, которая клепает фуфло по оверпрайсу.
Когда в армию раз за разом протаскивают иностранные изделия и не стесняясь саботируют местных разработчиков, открыто заявляя что поддерживать будут переклейщиков. И раз за разом этот переклей отключают/перекрывают/снимают с производства. И раз за разом протащившие переклей со скорбным хлебалом сокрушаются как же так вышло и предлагают на замену новый переклей...
А потери от этого гнилого движа увеличиваются в количествах, которые Эпштейну и не снились.

Это всё от безнаказанности. И об этом надо думать, а не кто там трахал обезьяну.

Совсем скоро

- Что ж, роман? - спросила она и подняла на него глаза, чтоб посмотреть, с каким лицом он станет лгать.
- Нет, я романов почти не читаю, - отвечал он очень покойно, - я читал "Историю открытий и изобретений".
"Слава богу, что я пробежал сегодня лист книги!" -- подумал он.
- По-русски? - спросила она.
- Нет, по-английски.
- А вы читаете по-английски?
- С трудом, но читаю. - А вы не были ли где-нибудь в городе? - спросил он больше затем, чтобы замять разговор о книгах.

Но к книгам, присланным потом Ольгой в его новую квартиру, он уже не притрагивался – открывал на середине, клал переплетом вверх и забывал про них.
А в 1847 году «Современник» начинает печатать тургеневские «Записки охотника» - рассказы, сильно взволновавшие читающее общество. Гончаров их читал и оценил высоко. Салтыков-Щедрин отмечал, что «Записки охотника» положили начало «целой литературе, имеющей своим объектом народ и его нужды». А это уже не маленький человек – станционный смотритель или Башмачкин с его шинелью. Это двадцать три миллиона крепостных душ, к которым образованная часть общества поворачивает наконец свой лорнет. Гончаров и тут не удержится от иронической улыбки:

Однажды, около полудня, шли по деревянным тротуарам на Выборгской стороне два господина; сзади их тихо ехала коляска. Один из них был Штольц, другой - его приятель, литератор, полный, с апатическим лицом, задумчивыми, как будто сонными глазами. Они поравнялись с церковью; обедня кончилась, и народ повалил на улицу; впереди всех нищие. Коллекция их была большая и разнообразная.
- Я бы хотел знать, откуда нищие берутся? - сказал литератор, глядя на нищих.
- Как откуда? Из разных щелей и углов наползают...
- Я не то спрашиваю, - возразил литератор, - я хотел бы знать: как можно сделаться нищим, стать в это положение? Делается ли это внезапно или постепенно, искренне или фальшиво?..
- Зачем тебе? Не хочешь ли писать "Mysteres de Petersbourg"? (Петербургские тайны – отсылка к популярному роману «Парижские тайны» Эжена Сю, 1843 г. )
- Может быть... - лениво зевая, проговорил литератор.
- Да вот случай: спроси любого - за рубль серебром он тебе продаст всю свою историю, а ты запиши и перепродай с барышом. Вот старик, тип нищего, кажется, самый нормальный. Эй, старик! Поди сюда!
Старик обернулся на зов, снял шапку и подошел к ним.
- Милосердые господа! - захрипел он. - Помогите бедному, увечному в тридцати сражениях, престарелому воину...
- Захар! - с удивлением сказал Штольц. - Это ты?
Захар вдруг замолчал, потом, прикрыв глаза рукой от солнца, пристально поглядел на Штольца.

И читателю, конечно, понятно, что история нищенства Захара не стоит серебряного рубля. Довольно обыкновенная это история, вполне обломовская.

А про детство Ильи Ильича теперь придется написать отдельно.

Обломов - II

На протяжении всего романа Обломов пытается читать. После обучения в частном пансионе отца Штольца Илья и Андрей едут в Москву продолжать образование. Андрей с энтузиазмом таскает Илье книги, журналы, статьи. Илья вздыхает: неужто мало тех книг, которые им приходится осваивать по учебе. Он читает ровно столько, сколько задано, остальное – от лукавого, лишнее.
Спустя пятнадцать лет в квартире на Гороховой пара книг лежит на этажерке - заброшенные, пыльные, непрочитанные. Напрасно посетители Обломова пытаются вовлечь его в разговоры о современной литературе. Обломов романов не читает. Газетами, впрочем, тоже не интересуется – в его кабинете лежит одна, и та прошлогодняя.
Пенкин, который и сам в журналы пишет, горячо рекомендует: "великолепная, можно сказать, поэма: «Любовь взяточника к падшей женщине»". Судя по трепету, с которым Пенкин рассказывает об этой "поэме", он сам ее и написал:

- Обнаружен весь механизм нашего общественного движения, и все в поэтических красках. Все пружины тронуты; все ступени общественной лестницы перебраны. Сюда, как на суд, созваны автором и слабый, но порочный вельможа и целый рой обманывающих его взяточников; и все разряды падших женщин разобраны... француженки, немки, чухонки, и всё, всё... с поразительной, животрепещущей верностью... Я слышал отрывки - автор велик! В нем слышится то Дант, то Шекспир...

Слово «поэма», как и вся характеристика произведения, намекает на то, что Пенкину не дает покоя слава «Мертвых душ». Гончаров тихо смеется над эпигонами Гоголя. Но Обломову невдомек, он ведь «Мертвых душ» не читал, пусть о них и говорила в то время вся образованная Россия.
Зато, отбиваясь от Пенкина, Обломов подводит солидную идейную базу под свой отказ от чтения. Он хочет от литературы любви и человечности:

- Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, - тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову... - сказал он, улегшись опять покойно на диване. - Изображают они вора, падшую женщину, - говорил он, - а человека-то забывают или не умеют изобразить. Какое же тут искусство, какие поэтические краски нашли вы? Обличайте разврат, грязь, только, пожалуйста, без претензии на поэзию... Человека, человека давайте мне! - говорил Обломов. - Любите его...

Ремарка автора про диван для меня является ключом и к этой страстной тираде, и ко всем последующим событиям. Покой превыше всего – об этом автор сообщает нам уже во второй главе. Покой и есть любовь. Ольге потребуется почти целый год, чтобы в этом убедиться. Штольц будет надеяться до последнего.

Чего же еще не читал, но мог бы прочесть Илья Ильич в то время? Ну к примеру:
1843:
Диккенс - Рождественская песнь
1844:
Дюма - Три мушкетера, Двадцать лет спустя
Бальзак - Евгения Гранде
Гончаров - Обыкновенная история
1845:
Достоевский - Бедные люди
Загоскин - Брынский лес
Мериме - Кармен
Дюма - Королева Марго, Граф Монте-Кристо

Про Дюма, правда, необходимо уточнить, что читать его романы можно было, только выехав в Европу – куда Штольц так настойчиво звал Илью Ильича. Дело в том, что до 1855 года Дюма был в немилости у российских властей за его «Записки учителя фехтования», и произведения его в России не издавались.

Впрочем, Обломов уже как минимум с 1845 года прочно осел на Выборгской стороне, в доме Агафьи Матвеевны, и там закончились все его безуспешные попытки хотя бы изобразить чтение. Когда он провел лето на даче рядом с Ольгой, он читал по ее поручению, отбывая повинность влюбленного и довольно смешно мучась:

- Вы заняты были? - спросила она, вышивая какой-то лоскуток канвы.
- Да, я читал кое-что, - небрежно отозвался он.

…даровитый человек открыл канал…Это и есть стиль

Сегодня Владимиру Заманскому исполнилось 100лет

Николай Заболоцкий.1957г.