Без надежды на разрешение

Каким бы ни был протест, детей улице никто не отдаст.
Сначала скармливают скамейкам старух. У каждой — свой вкус, каждую нужно усадить в паз, на приметное место. Старухи истаивают злобой, наркоманы-проститутки, но кто знает, что их сквалыжность — выходящий из ртов скамейковый обрат?
Вторым калибром заряжают молодых и креативных. У этих земля горит под ногами, а ногти накрашены справедливостью. Их не долюбили. Родины, когда резали на ломти, не додали, перспективы говно, ну так во всем мире такой тренд — дальше, только глубже в жопу.
Напоследок ведут бизнесменов, руки их заломлены, локти присягают небу, острые, вывернутые крылья. Набивают чесарок в приемную мусорубки, как в пирог, часами душат бумагами и наглостью, травят стоя, если лег, то уже с отбитыми почками.
И вот, оставшись одна, улица восстает.
Камень ее бит и раскрошен. Плитка пробором уложена и так брошена.
И когда на улицу выходят дети, не по часам — по масти, тогда вырастают баррикады, цветут гробы, трубят горнисты, Крапивин писал бы об этом горячо и красиво, а я просто зашнурую хобот и буду ждать суп. Люблю пряный с креветками.

#писатьбольшенекому #caratimes #приниматьад

Любопытно, насколько близко взята сцена из "Войны Богов" (фильма не для всех и вообще не то, чтобы шедевра, однако, снятого true visionary Тарсемом Сингхом в 2011): https://www.youtube.com/watch?v=UOTFDizcsz0 — в самом свежем клипе Rammstein "Adieu": https://www.youtube.com/watch?v=skl6N3zGv-s

#люблюпостмодернизм #бейцитатой #vishot #зрижри

Мужественность. Расставание
(Фрагмент)

Каждый из нас хоть раз в жизни был мудаком.
Не совершал плохие поступки, а знал, чуял, горел тем, что поступает гадко, творит дичь и зло, насилует и убивает, и делал это.

Мне непросто вспоминать, как девушка, в которую я был влюблен, уходила из квартиры, которую мы снимали, я запирал за ней дверь, кипя от бешенства, а она отходила к противоположной стене подъезда и ложилась на пол. Лежала так. Умирала. А я был настолько полон безумной ярости, что не делал ничего.

Или ситуация на улице, когда она не могла дальше идти, ноги ее не держали, она садилась на корточки и рыдала, я стоял над ней, сжимая кулаки, люди шли мимо, обтекая нас, как утес посреди реки, оглядывались, а у меня горло пережимало от гнева.

Или стена, которую я пробил кулаком. Или микроволновка, я погнул ее ударом сверху. Или мои вопли. Или ощущения кромешного, беспредельного одиночества, когда вы лежите бок о бок, кровать одна, но никто не хочет коснуться другого, полный эмоциональный гроб. Все предельно траурно. Или когда я сидел боком и слушал, как она рыдает. Или прощение, всегда облегчающее, но с тонким вкусом плесени. Или когда я шел меж трамвайных путей, оставляя неглубокие дыры в снегу, а он шел следом и засыпал мои следы. Уничтожал шрамы, которые я оставил миру. Я шел и бубнил, внутренний диалог наматывался на длинную бобину, глупость вела под локоть наивность, и все слова были про расставание.

Ужасная штука.
Вспоминаю, и зеркальные мои нейроны начинают выть в унисон, рвут аксоны и полосуют меня дендритами: «Хозяин, ты дебил! Прекрати тащить нас за волосы в ад!»
Но это — тема, без которой книга не сложится, потому что расставания мало чему меня научили, но точно сделали таким, какой я есть.

Когда-то я представил себя сложно устроенной клепсидрой, у которой много колб и емкостей, она вращается, из колб туда-сюда всякое втекает, бурлит, вступает друг с другом в яростную реакцию, выжигает мозг или докидывает сухого льда в бассейн.
Я придумал концепцию «темной энергии» — меры своего терпения в отношениях. Темная энергии накапливается проще светлой.
Темная энергия отравляет сознание.
Темная энергия точит душу как жук книгоед.

Все, с кем я говорил на эту тему, понимали про себя в какой-то момент: «Хана, я не вывожу». Я в такой момент видел, что центральный бассейн моей клепсидры полон тьмы. Я не могу думать ни о чем ином. Я не в состоянии себя починить. Я задыхаюсь. Я тону. Моя душа — нефть.

И тогда я включал главное правило своей жизни с другими: «Мой способ терпеть — убегать».

Я недаром описал выше поступки и ситуации, когда вел себя как конченый.
Договоримся о важном: это не оправдания, а исповедь. Я пишу это, чтобы объяснить, а не одеться покраше.

Я никогда не напивался и не жрал наркотики.
Что сделал, все мое. Изнутри я забит татуировками всех мастей. Душа помнит.
Это удары тьмы.
Я не мог выносить нефть, был отравлен ею, но и смелости разорвать все, одним ударом блестящего Александра разрубить узел и освободить себя и другого человека, я не умел.

Мои расставания затягивались.
Я тянул отношения как сопли. Я рыдал и протыкал другого человека тридцатью ножами.
Чаще всего я делал это потому, что боялся чужой боли.
«Брошу, как же ей будет плохо!»
«Скажу, что не люблю, это же как пополам разорвать».
«Уйду — заберу все, что было хорошего».

Я насиловал своей слабостью.
Я убивал своей жалостью.
Я медлил, потому что боялся оказаться жестоким.
Я рвал на части, потому что не хотел оказаться гадом.

Какие-то парадоксальные в своей тупости вещи. Читаю себя и кручу у виска пальцем. Are you fucking mad, boy?! Я говорил это себе сто, двести раз. Я взвешивал, измерял и отрезал. Я проговаривал финальные реплики по тысяче раз, репетировал как перед сценой. Я начинал и стухал. Я говорил завуалированно и ненавидел себя за мягкость, рыхлое ты туловище без острого языка. Я терпел до того предела, когда мне становилось насрать.

Я ждал, когда темной энергии накопиться столько, что ее давление вынудит меня расстаться. Сказать слова. Вытерпеть слезы. Уйти.
Я помню, что разрыв часто приводил к облегчению.

Теперь ты сам по себе.

#мужественность #мояжизньидругиеживотные

Бойся оленя с пылающим носом.
Fear the deer — триллер и revenge movie менее, чем в двух минутах.
На стиле:

https://m.youtube.com/watch?v=J6FPBV_ql6I

Спасибо каналу Chacun son cinema.

#vishot #зрижри #madnessandfear

У меня традиция — раз в пять лет я выпускаю сборник фантастических рассказов. Первый был в 2001 "Герой не нашего времени", следующий, "Сержанту никто не звонит" в 2006, третий "Танго железного сердца" — в 2011. И да, замысловатые названия — это тоже часть традиции 😊

"Записки ночью из холодного отеля".
Сборник фантастики-4. Он должен был выйти в 2016 году, но не сложилось — так что будем считать это сдвоенным отчетом за 10 лет.

В эту книгу включены рассказы и повести, написанные с 2011 года по 2021. Плюс одна фант.пьеса и один сценарий фантастического короткометражного фильма. И все это нуар. Мрачная, жестокая, с черным юмором и, надеюсь, стильная фантастика.

Обложку нарисовала прекрасная К.А.Терина (она же автор обложек для "Кетополиса", "Золотой пули" и "Войны-56")

А книга находится здесь: https://author.today/work/23095
Открыта подписка на электронную версию.
Сборник будет выложен полностью к 30 января 2023. Буду очень рад вашим лайкам, подписке и рецензиям и отзывам! Спасибо, друзья!

Большинство читателей моего канала знает, что огромную часть моей жизни определили живые ролевые игры, например, моя профессия — прикладной геймдизайн — выросла из них.

https://www.youtube.com/watch?v=SHUDIQQB8Y4

Классный мастер и крутой интервьюер Ольга (Хэлка) Прудковская (кстати, вот ее канал, где она регулярно пишет про ролевые игры, и это интересно) взяла у нас с Лешей (Лансом) Кулаковым интервью про сценические ролевые игры, велкам, кому интересно, полтора часа увлеченно трем.

#мояжизньидругиеживотные #моири #приниматьад

Нашел в сундуках неоконченного:

Ничего не понимаю в машинах.
Ты же пилот?
Шофер я, водитель.
Гонишь, ты «Париж-Даккар» брал!
Чего там брать?
Это испанское золушение такое?
А?
У испанцев есть все оттенки, ну эти, скромность, стыд.
М?
Ну, испанцы все время придуриваются: «Какая красивая юбка — Ах, она с распродажи. У вас такой артистичный голос — Ну, что вы! Я ужасно пою».
Нет.
Нет? А чего тогда?
Я, правда, ничего не понимаю в машинах. Ноль.
Но как?
Отец отвел меня в мастерскую и велел смотреть, но ничего не трогать. Я днями мог следить за мужиками, как они курят, как обсуждают новости, как сидят на складных стульях у ворот гаража и провожают взглядами девиц с длинными смуглыми ногами. Мне никогда в голову не приходило смотреть, как они загоняют машину на осмотр, лезут в яму, какими ключами снимают мотор, как и куда заливают масло. Отец не сказал, куда смотреть, я смотрел за людьми.
Но ты же стал величайшим пилотом...
Водителем. Шофером.
Слушай, это глупо.
Глупо придумывать другого себя. Я учился водить на овощном рынке.
Ты работал шофером?
Я помогал мадам Шираз накручивать цены.
Какое это имеет...
Прямое. Мадам Шираз совсем с ума съехала.
Полный привод, хи-хи.
Вот-вот, видел ее?
Нет, мне рассказывали, как она голая на балконе цветы поливала.
Это после. В четырнадцать я приехал в Париж. Никого не знал, толокся по рынкам и церквям. Приметил мадам Шираз, ее каждый день обчищал алжирцы. Один подходил, спрашивал, вертел апельсин в руке, торговался. Делал вид! Тем временем, мелкий или двое сгребали с прилавка овощи, орехи, сельдерей, все тащили.
Вот сволочи.
Не до конца! Всегда оставляли старушке - на разгон.
А ты-то как к ней прилип?
Я чуял жадность.
А?
Когда мне было пять, мать ушла от нас к коммивояжеру.
Угу, у меня дядя Сойер торговал.
Утюги? Чайники? Пылесосы?
«Амвей».
Зубная паста? 
Она самая. 
Мать ушла с ним в самую стужу, зима лютовала, думал, у меня ноги замерзнут в стекло и треснут как сосульки, так было холодно. Коммивояжера звали Тим. Рыжий Тим. Ушастый Тим. Он был младше матери на одиннадцать лет. Они прожили три месяца. Потом Тим ушел от нее к Оливии, та только-только окончила школу. Ну, так рассказывала мама, а я теперь ни одному ее слову не верю.
Да? Почему?
Осторожно, здесь порог.
Бррр, темно. Зачем мы туда идем?
Я должен кое-что тебе показать. Нужно выждать время. Не ссы, вон так выключатель. Ты слушаешь? Мама свалила к Тиму, а Тим свалил к Оливии.
Она вернулась?
Как бы ни так. Переехала к ветерану на другую сторону улицы. Прикинь? Вся улица смотрела, как я перехожу дорогу, чтобы обнять мать. Отец курил на крыльце, ни слова мне не сказал, а мамин мужик как-то ляпнул: «Если бы он был мужик, взял бы пожарный топор или лом, и разнес бы мне всю хибару и хлебало заодно».
Дерьмовая история
Я запомнил эти слова, вызубрил намертво. Он был неплохой мужик - Джимми Тичер. Воевал в Афгане, поймал ребрами снитч от гранаты, еле выцарапали из него. Наверное, болело у него, по ночам стонал и скрипел зубами, мать поила его сиропом от кашля, кругом на подоконниках стояли флаконы. Джимми подарил мне четыре редкие бейсбольные карточки Нью-Йорк Янкиз. А я не собирал бейсбол! Я вообще по баскету перся. Короче, сплошной облом.
Тебе вообще норм об этом говорить?
Да-да, ценю твою деликатность. Я тебя еще не задолбал?
Не, кайф, только давай местами поменяемся, курево прямо в лицо несет.
И я, несу, несу...
Всяко покруче радио, все равно ждем. Хотя место — ну, полный треш.
Ждешь, как это свернет к мадам Шираз?
Ты как-то сюда приехал.
Чертовы бейсбольные карточки. Я ходил к матери через день. Отец погано готовил, плюс мама просила заносить ей почту, если что приходило на ее имя по-старинке на наш адрес. Джимми не пил. Никогда не видел его пьяным. Только заторможенным. Наверное, он был неплохой мужик, но картина с пожарным топором впечаталась мне в душу. Я спать не мог, представлял себе полированную красную ручку в своих руках, брызги щепок, трусливый вопль Джимми.
Так начинается всякий стрем.
Точно-точно! Всякий стрем.

Но какой?
Ну ты приходишь к Джимми домой, застаешь их, Джимми шпилит раком твою мамашу, ты прикрываешь дверь, топора нет, но есть массивное пресс-папье из черного мрамора, ты взвешиваешь его...
Стоп-стоп! Ты серьезно? Откуда такой текст? Где ты это подсмотрел?
Ну, хорошая история.
Таких миллион! Что ты думаешь продать своему зрителю? Что он будет пересказывать друзьям? Почему из тонны шлака он достанет твою историю?
... Где мы?
Это подвал. Тшшшш, тише, тише, не дергайся.
Ну же шли в какой-то чулан. Что за подвал, почему так темно?! Куда ты меня притащил?! Почему? Руки! Мои руки!
Разговор пошел немного не так, как я рассчитывал, мне пришлось... ускорить.
Что ускорить? Что ускорить?
Некоторые события. Я тебя оглушил и перенес в подвал.
Слушай, друг. Я не хочу этого дерьма. Серьезно, мы хорошо ладили. Незачем портить нашу дружбу...
Ооооо, не переживай, наша дружба станет только крепче. Только подумай: мы, подвал, классная история.
Мне кажется, мы перевернулись.
В смысле?
Ну я... я что-то понес. Не бери в голову. Я как-то по-другому себе это представлял. Я нагрубил тебе? Бро, извини. От всего сердца! Вообще не понимаю, как мы это... отмотаем.
Очень просто: ты не вибрируешь, мы разговариваем, слова — раз-два, беседа, ты включен, тебе интересно — потом я тебя развязываю, а ты помалкиваешь. Ну, идет?
Но зачем?..
Ай-яй-яй. Плохой вопрос. Очень плохой. Я продолжаю?

#какэтосвязано #писатьбольшенекому #приниматьад

Если вы любите средневековую музыку или каверы на известные хиты, сделанные с использованием народных и исторических инструментов, вам сюда (на канале натурально несколько часов подобного):

https://m.youtube.com/watch?v=7Kq00R4JbR4

#justsound

Встреча в песках

Измучившись бездельем, высосав досуха флягу, изучив местные бары и алчущие щели шлюх, разодрав шею ногтями и истоптав сапоги в гармошку, капрал Дженкинс присел на очередной безликий пригорок, вроде тех, под которыми в братских могилах истлели в пыль повстанцы. Дженкинс смотрел на сапоги, шагреневая кожа его жизни, заскорузлые, выбеленные морской солью, конопатые пороховыми ожогами, битые-стреляные, да еще и чужие. Дженкинс снял сапоги с трупа советского генерала, мертвым того усадили на трон чертовы ниггеры, оторвали голову, прикрутили заместо нее тыкву, напялили поверх фуражку, в прорези вставили фонарики на пальмовом масле — все, как на Хэллоуин, ниггеры очень его уважали и тыквы готовили со всем старанием. Глаза русского пылали от гнева.
Ребятишки притащили кукурузу, вложили мертвому в руки, ноги стянули веревкой, в сапоги натолкали скорпионов, чтоб не убег. Чертовы ниггеры. Дженкинс не любил черных, желтых, красных, голубых. Порядочному человеку нечего звать себя через цвет. Вот Дженкинс был Штыком и любил приговаривать: «Насадись, насадись поглубже», хлопая по смуглым задам, отдавая предпочтение совсем юным, но жопастым. Дженкинс скинул советские сапоги, похлопал по карманам, выудил дюймовый окурок ливанской сигары, долго раскуривал, пряча в чаше ладоней, ветер снизу обжигал холодом и норовил затушить спичку, но Дженкинс справился, сидел вминая пригорок в прах, шевелил босыми пальцами, хмыкал, обнаружив, что пальцы левой посинели, а на правой отчётливо видна татуировка, которую по глубокой пьяни сделала ему художница из Ларнаки.
Чем дольше Дженкинс сидел, тем глубже погружался в страдания, точно выхлебал полную кружку, вроде той, из которых они с ребятами хлестали черный эль, а после разбивали великанские эти кружки себе об лоб. Дженкинс чуял, что сидит на исполинском черепе, до глазниц врытом в землю. Он немертв, дышит потусторонней, омерзительной и запретной жизнью.
«Чем отплатишь за простоту и спокойствие?» — спросил череп капрала Дженкинса.
«Может, и ничем», — тот глубоко затянулся и на самом дне легких увидел всякое, что ничуть ему не понравилось.
«Тогда останешься здесь навечно. Со мной», — череп дрогнул, Дженкинс понял, что так он смеется.
«Не самое дурное место», — окурок обжег Дженкинсу пальцы, но он сделал еще две затяжки, одну глубже другой, набрал полную грудь дыма и с шумом отпустил на волю. Табачное облако родом из Ливана, побывавшее в теле американского солдата, поднялось зонтиком, в его дымке мерцали ранние звезды. Капрал Дженкинс поерзал, удобней определяя зад на макушке черепа.
«Ты-то чего хочешь?» — задал Дженкинс самый истребительный свой вопрос. Этот вопрос скукоживал самых крутых мужиков, длил морщины у самых мудрых старух, водил за нос детей, и только шлюхи могли померить его кэшем. Но и шлюхам нужно было время, чтобы ответить. Сходу никто не брал быка за рога. Никто — по меркам капрала Дженкинса. Вот и череп не справился.
Минуту молчали. Дженкинс слушал нытье простаты, череп скрипел песком на зубах.
«От инженерного батальона зависит, — неожиданно здраво сказал череп, — вот вы, разведчики, разнюхаете, как положено, надеретесь в хлам, искупаетесь между ног, расцарапаете пластинки, может, заделаете детишек или сработаете натурщиками, напишите письма, сядете на перо. Но уйдете. Не останетесь здесь, живые».
«Больно ты лиричен».
«Мне все одно — гнить. Так хоть красоты хлебну напоследок».
«А если предложат?»
«Такие, как ты, что ли? — череп расхохотался, Дженкинс задом чуял, как звенит, отдаваясь в простате, эхо внутри пустоты, и это было приятное чувство, — Такие, как ты, приносят обещания, а уносят надежду, оставляют детей в подоле и девиц в облаках, битую посуду, стреляные гильзы, запах напалма по утрам. От тебя ничего хорошего я не жду».
«Ты же вроде тут гнить собрался? Или это стон про последнее желание?»

«Что ж, — помедлил череп, — я бы хотел умереть так: я — старик, я давно забыл, что такое ходить, внуки выносят мое тело на веранду, я лежу в тени, снаружи бушует зной, но меня овевает прохлада, я чувствую цвет, я слышу, как падают песчинки с ее босых ног, от неё пахнет лунной свежестью, она смуглая и тонкая, в длинном красном платье, это смерть, она улыбается, мы занимаемся любовью, это лучший секс в моей жизни, она нежно целует и уносит меня прочь, заходит в море и отдаёт волне мою душу. Вечером приходит шторм, бьется об окна, и внуки разжигаются камин, читают мои книги и смеются, когда в них кто-то побеждает или оступается, но встаёт».
«Это я могу», — как ни хотел, а пришлось подняться, Дженкинс встал и, не глядя, упер Desert Eagle в пригорок позади себя.
«Эй-эй, — забеспокоился череп, — мы же не поговорили про тебя».
«Пустое, — харкнул Дженкинс шоколадной слюной, — черви посудачат».
Грохот отозвался в зубах Дженкинса мелкой вибрацией, точно он ехал в метро. Вспомнился вечерний Бруклин, вагон шатает, Дженкинсу восемь, мать сжимает его липкую ладонь, не отвлекаясь от газеты. Маленький Дженкинс смотрит на старика с одним ухом, половина головы обварена, смотреть жутко, не смотреть невозможно. Старик поворачивается и рассматривает малыша Дженкинса. Правый глаз старика — лунный камень изучает маленького Дженкинса бесстрастно, но левый глаз, карий, летний, смотрит на него с теплом и любовью. Старик подмигивает Дженкинсу. Это жест приязни. Но правая сторона лица не слушается старика. Бельмо остаётся открытым, и долгие секунды, пока старик думает, что улыбается малышу, на него смотрит ад.
«Чего там?» — к Дженкинсу, глубоко загребая песок Кроксами, подошел Изи Гай Лупито, он утирался разноцветной арафаткой и пыхтел, как дюгонь.
«Мышь».
«Ты стрелял по мыши?» — с агатового лица Изи Гая текло ручьями.
«Огромная мышь! — Дженкинс запустил персты в пригорок и перебирал в горсти камешки, — сапоги мои хотела спереть».
«Делааааа», — протянул Изи Гай, и оба они с Дженкинсом стали смотреть, как тощая аборигенка в красной тряпке на голое тело мается в прибое, силясь отцепить от коряги сети.
Помогать ей они, конечно, не стали.

#писатьбольшенекому #приниматьад #какэтосвязано

Обычно я такой. Рабочее лицо. Былое и годы. Думы и опущенные уголки губ

Но хочу-то я быть таким!