Зомби

У меня трехчасовой рабочий день.
Начинается все просто: десять минут фитнес-рабства — вы смотрите, я делаю, вы говорите, я прыгаю, танцую, подтягиваюсь. Фитнес дает мне завтрак и почистить зубы — изи мани.
Потом ядерные сорок — веб-джихад, хорошо, что я не помню, что мне приходится говорить и делать, но сбитые о стены и пол костяшки пальцы, высокий рейтинг и щедрые донаты саудитов говорят, что я свиреп и убедителен.
Перерыв. Обычно в него я сижу на толчке и делаю вид, что сру. Мне нужно подготовиться к самому сложному.
Детский час.
Линия работает нечетко, несмотря на гарантию забвения в 97% процентов, я что-то запоминаю. Дети ужасны. Я ем то, что не стоит даже нюхать. Я засовываю мелкие предметы туда, откуда их может достать только хирург — у всех нас ежедневный скрининг под седацией. Я — хомячок Господа. Я показываю, как не стоит делать. Детям интересно. Дети меня любят.
Секс-пятиминутки не в счет. Это даже приятно. Кому-то интересно мое тело, простые механические движения. Экран, лубрикант, выключенное видео с той стороны.
По понедельникам, средам и пятницам дальше у меня уроки врачей, сколиопластика — здорово, вправление суставов — не очень, проктология и урология — практически как секс-пятиминутки, только дольше и детальней.
Вторник и четверг — школа травмы. Давайте просто пропустим. Нет, я не хочу говорить об этом. Да, у меня есть уборщица. Нет, современные швы растворяются примерно за три дня. Да, я успеваю восстановиться. Нет, мама, у меня все в порядке.
В финале рабочего дня — глоссолалия.
Мы просто мычим хором, и это растворение в пра-языке, бурное словоизвержение, словоргия — то, ради чего я вообще стал телеуправляемым зомби.
Что я делаю остальные часы?
Вяжу, высаживаю растения в саду и играю на блок-флейте.
А еще я хорош в выпечке. Крайне хорош.

#инктобер #приниматьад #писатьбольшенекому

Продолжаю, начатую в марте, практику списков лучших книг из прочитанных авторами книжных каналов за месяц.

#лучшее из прочитанного в апреле

1. «Искальщик» Маргариты Хемлин — Velikykrivoy @speechify
Автор позволяет нам заглянуть в душу человека, который постоянно врёт.

2. «Что увидела Кассандра» Гвен Э. Кирби — Books in my hands @booksinmyhands
Злые, смешные, внезапные, фантастические, реалистичные рассказы о женщинах разных эпох, полных жажды жизни. Отзыв

3. «Виолета» Исабель Альенде — что читает леночка @lenaisreading
Латиноамериканский роман длиной в сто лет, но не одиночества, а одной частной жизни в эпоху исторических перемен. Отзыв

4. «Словно мы злодеи» М.Л.Рио — Послесловия и благодарности @slovyatnik
Дружба, любовь, соперничество, переслоенные театром и густо-густо пропитанные Шекспиром, с острой горчинкой юношеской невозможности управлять своей жизнью. Отзыв

5. «Протагонист» Аси Володиной — Книжное притяжение @InterestingReading
Эмоциональный роман о токсичных отношениях и хитросплетениях судеб, о непонимании и травмах, о смерти и любви, словом, о нашей жизни часто со скелетами в шкафах.

6. «Холодные глаза» Ислама Ханипаева — Прочтение со смыслом @readingwithmeaning
Молодой журналист из Махачкалы расследует зверское убийство в горном селе. Необычный детектив в эстетике кавказского нуара. Отзыв

7. «Тысячу раз прощай» Дэвида Николса — I am booked @books_etc
Книга про бесконечно долгий летний день, полный солнца, ветра, театра, истинно летней беззаботности и невыразимой грусти из-за того, что всему приходит конец. Отзыв

8. «Золотинка» Евгении Некрасовой — Страхи мужика @waitmanfear
Современные сказы про житуху нашу нездоровую, веселую, тревожную, опасную, волшебную, проклятую, истеричную, русскую.
Прекрасный сборник рассказов от лучшей магфолкреалистки современности.

9. «Корона за холодное серебро» Алекса Маршалла - Дива в библиотеке | Ёсими @divainthelibrary
Образцовое дарк фэнтези о наёмнице, которая отошла от дел, однако обстоятельства вынуждают вернуться к прежней жизни. Под обложкой — лихо закрученный сюжет и полное отсутствие абсолютно положительных персонажей.

10. «Лесной царь» Мишеля Турнье — А в сумке книга @book_in_bag
Роман о французе-великане, попавшем в плен к немцам во время Второй мировой войны. Отсылки к древним легендам, многоуровневый символизм и неоднозначный главный герой, ищущий повсюду знаки судьбы.

11. «Таксидермист» Ярослава Гжендовича — Я только посмотрю @rummans_notes
Сборник мистических рассказов, каждый из которых переворачивает наизнанку уже существующие сюжеты. Здесь мертвые могут вызывать живых, живые встретить себя из другой реальности, а таксидермистам особенно удаются кошки. Отзыв

12. «Radost» Фредерика Цвикера — Острые страницы @knigovest
Свежий, весенний, магнетически радостный швейцарский роман о снятии стигмы с людей с психическими заболеваниями. Отзыв

13. «О нечисти и не только» Даниэля Бергера — Книжный гриб @knigogrib
Очаровательный сборник рассказов о мифических существах, которым не чуждо ничто человеческое. Отзыв

14. «Море изобилия» Юкио Мисимы — Olga Kalegina
Удивительное сочетание философских концепций и интересного сюжета. Плюс познание японского менталитета с учётом жизненного пути автора.

15. «Типа я» Ислама Ханипаева — тчк @uchktchk
Диккенсу и не снилось как живётся сироте из Махачкалы. Трогательная история второклассника о поисках папы вместе с вымышленным другом и Суперкрутой командой (название временное) лучших друзей.

16. «Немецкая осень» Стига Дагермана — Булочки с маком @poppy_seed_muffins
Серия пронзительных и честных репортажей шведского журналиста и писателя о послевоенной Германии.

17. «Протагонист» Аси Володиной — Красные глаза @pinnedchannel
Университетский роман, который приблизился к идеалу, но захотел большего. Отзыв

18. «Морские звезды» Питера Уоттса — НемножкОкнижка @tinytinybook
Подводные станции на дне океана; чудовища, поднимающиеся из глубин; генетически изменённые люди, способные спуститься в эту бездну и остаться в живых. Умная, грустная и очень человечная фантастика. Отзыв

Акт первый

Как бы ни хотелось верить, что я талантлив, но все это извивы звёздного семени, упавшего в душу в возрасте пяти лет, а после криво проросшего в ней. О, моя бессменная, одноразовая, искалеченная этим космическим вторжением, душа.
Во-первых, я не умею завершать. Зачин, начало, старт — в этом я хорош.
Разгон, подъем, ступени — минимум неплох.
Кульминация случайна, катарсис липкий, герои — карлики-коммивояжеры.
Во-вторых, я скульптор, выламываю из слов, высекаю, отрубаю. Я умею поливать и взращивать и не умею планировать и строить.
Ещё я боюсь моллюсков.
В-третьих, стружка.
В-четвёртых, на турнире по ножевому бою, мой друг высоко ударил ногой и вышиб противнику челюсть, ее свернуло на бок, противник упал на колени, стоял, опираясь на руки и кричал как пароходный гудок, а я силился как-то передать это в тексте, отлить в буквы, родить. Но я не знал как.
Пятый пункт: я тренированный, но не умелый.
Звездное семя хоть и проросло, но ерзает — я воспринимаю эти фрикции, как зуд воображения и памяти, нельзя останавливаться, стандарт и шаблон превращают поэта в шлюху — и прочие заблуждения, ириской сковавшие зубы.
Звездное семя слишком заметно, если сопровождает не раскачанного творца.
То ли светится, то ли воняет.
Ничего хорошего от него. Падаль, глист, мозговая гниль!
В-шестых, и, наверное, это предпоследний пункт: когда меня задержали, ни единая проверка не выявила во мне звездного семени. Самый пристальный медиум шестого разряда вглядывался мне в душу в три раза дольше, чем положено по штатному расписанию. И ничего! Король чернило.
Семь. Я выпал, шатаясь, из кунга, насквозь пробитого вонью немытого тела и отсыревших носков, от плеча моего отделилась какая-то волокнистая масса, с чмоканьем упала на асфальт и тут же метнулась под грузовик, мне пнули в поясницу — чего застрял?! — по лесенке кунга застучали сапоги, а я сделал три сбивчивых шага вперед, споткнулась и упал всем собой, руки в клочья — это шиповник? вроде крыжовник, ягода полосатая такая — и утопил лицо в цветах. Они смыли слезы. Цветы наполнили мой мир. Трава проросла сквозь кожу, и где-то там, у межевых столбов неокортекса, они встретились, зыбко протянули друг другу жилы и лучи. И в миг, когда трава стала звездой, материя вспыхнула и испарила всех нас с поверхности планеты.

#приниматьад #япишуэтовосне #какэтосвязано #писатьбольшенекому

«Дюна II»:

https://www.youtube.com/watch?v=Way9Dexny3w

#vishot

Розовый сад

Как только его ни называли, кем только ни клеймили:
Холуй, Прыщ Генсека, Говноротый, Сиф, но больше всего его обижало это — Сблюй.
Точно не было ни ансамбля из десяти праведников, держащих на руках маленький шахтерский город, точно не его полотна рифмовали учеников Христа и простой работный люд: продавщицу, милиционера, рыбака, кассиршу, учителя, бухгалтера, точно не он встал против целого съезда КПСС и сказал то, о чем все думали, но смертным страхом боялись Самого: «Не пушки нам нужны и не бомбы, а хлеб и коровы», точно не отказался от зарубежных премий, ни одной не взял, и даже не поехал на чествование, а дал концерты по всей стране, и выступал с ним большой симфонический оркестр, и даже сам он выходил на сцену, никем не опознанный, незамеченный, потому что в парике и с тромбоном, незаметно садился в заднем ряду и свидетельствовал, а музыка лилась и прославляла Союз, трудящихся и студентов, богатырей и матерей, хлебородов и мелиораторов, и на глазах у тысяч, а концерты те собирали стадионы, вспыхивало пламя, поднимались вверх дирижабли и несли за собой километры огненно-алого шелка, шелк им никто бы не лдал, ветер трепал крепкую подкладочную ткань, и такой хвалы было довольно, и люди пели, все жилы дрожали, до того единым фронтом, одним существом верили люди и пели.

И вот он решился.
Друг выковал фигуры. Другой сварил стекло. Третий разметил могилки и расположил по обеим частям сада задуманное. Вступил сентябрь, не успели, разминулись с теплом. Пришлось сокрыть брезентом.
В октябре проклюнулось, разнесло антициклоном тучи, и он, не мешкая, объявил: третьего дня.
Спал дурно, никак не мог собрать себя в костюм, оделся скромно: черная рубашка, серый свитер с вырезом в виде буквы V, волосы зачесал сперва, озлился и электробритвой снял под шесть миллиметров. Выглядел старым, чувствовал себя лихорадочно, спорил с зеркалом, снимал и надевал тапки, пока снизу не позвонил. Вмиг собрался и вышел.

Собрались вчетвером, всеми, кто делал. Встали по углам, натянули брезент и тут ударило да так отчаянно, что сорвало шляпы, разметало волосы, трепало плащи и губы.
Черный хлынул дождь и не удержали, порывом ветра вырвало брезент из рук, надулся, как парус и лег на рябую поверхность пруда. Там и утоп.
Камеры стрекотали, журналисты слепили вспышками, и отчего-то никто не подходил ближе. Затем, так же молча, не прекращая стрелять со всех объективов, не дыша и не моргая пошли вкруг. Потом еще. И еще.

Посреди, разделяя миры, стояло стекло, с одной стороны чистое, переливающееся волшебными разводами, с другой зеркальное, беспощадное.
По ту сторону, где зеркало, меж могил, крестов, черепов и скелетов, играли двое: мальчик и девочка. По другую рос сад, едва подняла голову яблоня, торчали розовые кусты без цветов.
«Что это?» — сглотнув, спросила одна, пожилая, но неизменно влиятельная обозревательница единственного телевизионного канала.
«Отсюда, — сказал он, показывая сторону окна, где кусты и деревья скрывали собой обугленные черепа и могилы, а мальчик с девочкой светились, облитые дождем и вспышками фотоаппаратов, стекло оживляло статуи, стекло наделяло их движением, — мир глазами Бога».
«Это что же? — закричала главный редактор журнала «Огонек», — Это как?»
Обратной стороной зеркало не щадило ни себя, ни землю, ни зрители.
Выщербленное, увеличивающее, бьющее с прицелом, оно разделяло мальчика с девочкой, были они мертвы и порознь, не играли, а падали, и смерть их была напрасной, и мир лежал в руинах, и не было спасения и бегства.
«А так глазами Дьявола».

И сломалась жизнь, лопнула ось у телеги, легли государственные награды в коробки, закрыли дачу на ремонт, отняли под предлогом «Победу», однажды включил телевизор, а там его обсуждают и не было в словах горечи или злобы, но за словами пряталась гниль.
Троих, что с ним работали, скинули в отбой, один вроде как уехал в Иркутск и даже писал оттуда, но ни на звонки, ни на телеграммы не отвечал.
Думали перенести «Розовый сад», но не знали, как подступиться.

Однажды, ему было восемьдесят шесть, нога не сгибалась, соседи утекли сквозь пальцы, никто его не знал, да и сам он плохо помнил звук своей фамилии, в дверь долго звонили, он разучился понимать звук звонка, потом ударили кулаком, он открыл.
«Вы — он?» — спросила, как гвоздь забила и пришлось сознаться.
Вышли в город, она цокала быстро, но его не обгоняла и вроде как двигались в шаг, она говорила и говорила и говорила, и вроде даже пробилась, он понял, что про него пишут книги, снимают кино, не у нас, там, и вот она тоже пишет.
«А розовый сад все еще жив?»
Откуда ему знать, он Сиф, Холуй, Говноротый — почему так разом обварило его народной нелюбовью, что он открыл, кого ударил?

Вышли на берег.
Вовремя.
Экскаваторы подбирались к «Розовому саду».
«Постойте! — закричала она. — Не смейте! Эй!»
Он взял ее за руку, веско и окончательно, она рванулась, но осталась на месте.
Экскаваторы врубились в композицию, враз смяли, потащили чугунные могилы, наматывая их на траки, в мелкую пыль лопнуло стекло, розы, алые во всю мощь в этом месяце, брызнули в воздух. Экскаваторы крутились на месте, затирая его последнее слово.
Он не выпускал ее локтя, она сорвала голос, рыдала.
Экскаваторы убрались, стрелка подползла к пяти вечера, на заводе прозвучал гудок, пришли в движение толпы муравьев, занимающих остановки общественного транспорта.

Он стоял, не шелохнувшись.
«Сейчас», — солнце нырнуло в пруд вниз головой и по сатиновому подолу неба растеклась жемчужная благодать кучевых облаков.
Он развернул ее к себе и крепко, на поражение поцеловал в губы, она трепыхнулась, но с интересом ответила. Небо рассыпало перед свиньями бисер звезд.
Он обнимал ее за талию.
«Я расскажу тебе все. Я видел Великую страну. Я помню ее лучше всех».

#инктобер #приниматьад #нетинебудет #retrosovietwave

Роберт Родригез снял нечто, похожее одновременно на "Начало" Нолана и "Транс" Бойла:

https://www.youtube.com/watch?v=FRJVuHZrA8k

#vishot #зрижри

Акт Второй. Звездное семя
(зарисовка с весенней Рваной Грелки 2023, тема "Запертый сундук", такие зарисовки обычно называют "погремушками", они прогнозируемо тонут в первом туре)

Когда солдатам зашивали рты, чтобы никто не слышал их криков
Я пропускал эту чушь мимо щеки
Я делал слухи светом
Чтобы в сундуке моей головы было хоть чуточку светлей
Прежде говорили: пригласил в гости — покорми, чем Бог послал
Теперь советуют: уложи спать плотней
На одну кровать помещается восемь несчастных и трое счастливых
Вы не усматриваете в этом несправедливости?
Пятеро меняют шило на мыло
У троих грудничок
Не те и не так срифмовали слово из трех букв
Из трех сук
Из трех рук не вылетит пуля
Стрелять, примеряться — одновременно думая: не забыть купить домой
Домашних тоже предлагаю готовить с нуля
Топить в сундуках
Только других
Погружать на суда
Только те, что дойдут до берега
И когда эти первопроходцы покинут борта наших Мейфлауэров
У них будут простые славянские лица
Таким легко сдадут жилье на постой
Пригласят на службу
Постовой, как ваша фамилия?
Нечего стесняться, не вы же обрушили килотонны на Дрезден
С чего бы вам лицом меняться
Что привезли с собой?
Не будет таможни
Никто не станет копаться в вашем белье
Сундуки вместо постелей
Так у Диккенса спали женщины и дети
Мужики просто скатывались с горбатых сундуков на пол
Мужики пили
Мужики изменяли
Сундуки стояли
О сундуках забывали
И в каждом произрастал старый мир
Дохлый пир
Эпитафии и романы
Когда ночная сорочка заводит отношения с моноклем капитана
Эмигранты надежно хоронят свои старые звания, эполеты, кокарды, кортики, корсеты
Новый мир вырастает из отказа
Сундуки изнутри покрывает парша и проказа
А за картинами всегда есть лаз
Черная курица отведет вниз
Тебя и нас
Возврата в страну, из которой нельзя бежать
Опережение и рукопожатие
Не каждую руку хотел бы я жать
Но в сундуках нарастает давление
Сопротивление закрытости
Сомнение истинности бегства
Догматов прежней жизни разрушение
Расщепление такой малости, как мамины слова
«Сынок, ты все сделал правильно»
Мама никогда не была права
(нет)
Сомнения строят замки внутри сундуков
И вот твои дети, однажды приходят проведать стариков
У них совсем другие имена и понятия
Они не помнят родного языка
Их новояз — их душа и объятия
Они — цветы нового света
Даже если выросли в полной тьме бункера
При электрической лампе и легендах о защитниках Дюнкерка
Они придут на семейный ужин
Мать приготовит, что вы там ели?
На старой земле водились совсем другие звери
Здесь вы не дышите
У вас давно iron lungs
Не смотрите в переводчике — это Муи Виттон
Вы покинули не просто землю
Предел мира человека
Ваш новый дом
Гавань ветров
«Откуда ты взяла эту прелесть?» — спросит отец
Полная атрофия вкуса
И вдруг
Наконец
На самом закате, ведь завтра ему на переработку
Отец чувствует вкус Родины
Отец пригубляет водку
Отец накалывает груздя
Отец нюхает ржаного ломоть, любя
Отец погружает ложку
Здесь нет утвари, вы едите раскрывая грудную клетку, все нужные вещества проходят непосредственно сквозь стенки в клетки
В сметану
Вот куда отец ложку макнул
«Это борщ?» — матери три раза моргнул, чтобы не дала опомниться
Если это иллюзия — убей меня сразу
В новом свете твое тело — общественная собственность
Ты не принадлежишь себе ни разу
«Я открыла сундук», — она отвечает
«Ты помнишь о нем?»
Отец ничего не замечает
У него полный рот детства
Он не может согреться
Он не может поделиться
Он урчит и втягивает, как кот
О котах здесь тоже никто не помнит
Он — большая, умытая перед парадом столица
Он вожди и провожающие тысячи ковчегов
«Вы станете первопроходцами»
«Нет, беглецами»
«Героями»
«Нет, подлецами»
Сундук под отцом подпрыгивает, и мы замираем
«Что здесь вообще происходит?» — мы не знаем
Мы родились уже здесь
Нам непонятно назначение этой коробки
Ее окованные металлом углы
Слова по металлу
Металлические полоски

Мать успокаивает: «Присядьте, поешьте»
Моя берет меня под локоть: «Здесь странно»
Прежде
Мама говорила: «Ну тогда полежи»
Я беру свою за талию и веду к кровати
Показываю пальцем — или что у нас там
«Бежим»
Но старые куда хитрее нас
В их памяти НКВДшная сноровка
Они набрасываются с отцом
Пеленают нас плотно и ловко
«Кто третий?» — кричит мать и бросает промеж нас поварешку
Я что-то начинаю вспоминать
Про рыцаря и даму, и меч
Как им спалось тяжко
«Теперь младенец», — командует мать
Безумие, что происходит
«Вы сошли с ума!» — кричит моя, но исполняет приказ матери, давит из вакуоли в руки старухи крохотного меня
Ведь каждый из новых сразу зреет в сундуках наших тел
Кто знает петушиное слово, тот смеет требовать
Тот отважен, беспощаден и смел
«Куда этих?» — папа, это ты про меня?
Я ведь родной тебе
Пусть мы разные по крови
Ты же нянчил меня в легких, булькал колыбельные, в почках храня
Я слышу тяжелый удар
Это крышка сундука
Родители довольно кряхтят
Из сундука тянет грибами
«Что такое грибы?» — тянет моя
«Я не знаю»
Но я знаю — это цари старого мира
Им скармливают оба наших тела
Приготавливая почву
Как положено
С нуля
С улицы стучат
Мы еще живы, скребемся в стенки изнутри, жалобно скуля
Стучат еще раз условным манером
Это за нами
Не хочу показаться трусом, но хотел бы оказаться примером
Ужин был западней
«Все готово?»
Отец утирает с лица капли борща
«Всё, как условились, здесь двое, в том было мое слово»
Ковчеги настроены — межгалактическая праща
Никто не переживет сотни световых лет
Только грибы, лишайники и сундук
В котором нас больше нет

#рванаягрелка #писатьбольшенекому #приниматьад #неумеюностихи #нетинебудет

День Победы — это память о мире, с детства впитанное мною: «Чтобы никогда больше, лишь бы не было войны». У меня есть цикл про настоящих солдат, недавно написал туда еще небольшой кусок, в своем стиле.

Уверен, что ни напиши, как ни формулируй, кто-нибудь найдет для тебя злое слово или обидится. Но это не повод молчать. Если я писатель, мое дело — превращать буквы в истории, картинки, рассказывать и показывать. Солдаты, о которых я пишу, жили в страшное время, из двух зол выбирали не только добро, но и Ту Сторону, а на ней всё иначе.

Серебряная пуля

Есть у нас приказ, но на самом деле, присказка: «Война не каша, смерть не наша».
Гон, конечно, чья ж она еще, если не наша?
Смертушка, как мать родна. Мы ждем ее, надрываемся, мы пьем ее, напиваемся, мы стучим ей в ладоши, набиваемся.
Борисыч катает по ладони пулю, неправильная она, капля с загнутым с клювом.
- Не стрелит такой, — говорит Эндрюс и нервно дергает себя за ус.
- Стрелит, — Борисыч спокоен, хотя куда там, редкая удача нам выкатилась. Или как посмотреть.
- Готово, — Берест раскачал и вытащил пули из шести патронов, — чем вмажем?
- А нельзя их просто? — Кантария сжимает-разжимает кулаки, показывая, холостые.
- Э, нечестно, — хором говорят близнецы Тимошенко. Морщат веснушчатые носы.
- Я вот мякиша нажевал, — облизывается Егоров, на столе перед ним идеальные шарики хлебных пуль.
- Каждый — свою, — командует Борисыч, мы хватаем патроны, они теплые, помнят еще руки Егорова.
- Кто пас? — спрашивает Борисыч, поднимают руки трое: Берест, Егоров и Кантария. С ними ясность, идут до Берлина.

Крутим револьвер на перевернутом ящике, идет вкривь и вкось, как надо, падает на ногу Тимошенке, тот смотрит на брата, никак мы их не различаем, просто зовем: «Тимошенка!»
- Вкогокуда? — скороговорит Борисыч, снаряжая ствол патронами, последним втыкает тот с клювом, сплевывает, захватывает язык тремя пальцами, сидит так, не чувствуя вкуса, сжег пасть кипятком и пальцы сжег, но другим огнем — из танка ребят вытаскивал, затем с хрустом и дребезгом прокатывает барабан по плечу, по бедру, по груди, по протянутой руке второго Тимошенки.
- В Гитлера, — говорит первый Тимошенко, принимает револьвер, метит в дырку меж бревен, Кантария берет Тимошенку за плечо, тот жмурится и стреляет. От грохота все мы глохнем, хоть привычные, рты раскрыли и ждали, мы чихаем от дыма, с потолка землянки летит хвоя и пыль, и щепки, дребедень какая-то.
- Промазал, — смеется Кантария и сыплет махорку на сухой лист. Нету бумаги, да и махорка дрянная, укроп, а не самосад. Черные вены на шее у Кантарии, поймал он неудачу товарища, жжет неудача Кантарию изнутри.
Егоров крутит вторым, преловко у него получает, трррр, трррр, трррр, одним пальцем гоняет, протянул револьвер Эндрюсу, тот — во дурак! — ствол на себя наставил и в дырку смотрит.
- Бридж он зе Шпре, — едва отводит ствол и за спину себе — бах! Другой бы оглох на левое ухо, но Эндрюс с марта сорок третьего этим ухом ничегошеньки не слышит, вот и палит, как дурак, о товарищах не думает.
- Чья? — спрашивает Борисыч, Берест кивает, что твой голубь, лезет за спину Эндрюсу, ковыряется в земляной стенке, выковыривает пулю, только не мякиш там вовсе, а муха. Жует муху, не морщится. Неудача-мачеха.
- Дай-ка, — прошу, у меня рука верная да глаз черный, приметил я что-то, а прищурится не могу, чадит жирник, дурное кажет, надо разобраться. Беру револьвер, рукоять теплая, отчего-то вспоминаю, как свеклу вареную дома чистил, руки красные, свекла горячая, кот Монах шибко ее любил, только садились свеклу варить, орал, как бешеный. Кручу раз, дую в ствол, кладу револьвер под стол, ковыряюсь в носу, чихаю и пока ребята не опомнились спускаю крючок в лоб Егорову. Тот чует, падает, но пуля с загнутым клювом рассекает ему щеку, звон, колокольный стон, свет, звездная вспышка, на миг череп Егорова становится стеклянным, зубы Егорова из пламени, рот Егорова — орудийное жерло, падает Егоров спиной вперед, и нет у нас больше товарища.
- Ты, ебать тебя в корыто, чего наделал? — Борисыч спокоен, только лицо и руки у него все в белых пятнах.

- Мы же, — дрожит губами Берест, — втроем… На Берлин.

Кантария снимает гимнастерку и укутывает Егорова, как младенца. Волной неудачи меня сбивает с ног, я захлебываюсь ею, она заполняет черной ртутью мои кости. 
Все молчат.
Борисыч достает из кармана Егорова смертный медальон, шарит в моих карманах. Дурная примета — эти медальоны. В самый нам раз.

- Вставай, Егоров, — говорит Борисыч, карболитовый пенал моего медальона раскручен, бланк с моим именем горит в жирнике, — належался. На Берлин пора.

#солдатынеудачи #приниматьад #нетинебудет #retrosovietwave #инктобер

Вот чего я реально не понимаю, так это распределения подписчиков в литературном телеграме.
Понятное дело, что:
Все хотят больше людей себе на канал
Да не абы каких, а классных
И чтоб читали, комментировали и лайкали
Ну и книги, да, покупайте книги.

Но!
Я вижу десятки каналов, которые вполне активны с 2017 года (я летом завел этот канал, и тут есть старожилы с самых первых дней), и у них 300 — 700 подписчиков, а есть абсолютно, до предельной степени идентичности, похожие каналы, которым полгода — бэнг! — 3,5к, как с куста.

Мистика!

Как обычно, решил исправить ситуацию действием и завел свою папку с теми, кого люблю, читаю и советую, добавляйте то, что вам по вкусу, будьте с нами, будьте, как мы, лучше, чем мы — не надо, а то завидно.

#приниматьад #моидрузьяидругиеживотные #мояжизньидругиеживотные #отступатьнекуда

Отведи меня домой

«Домой, — реву я, Танда больно тянет вниз одной рукой, другой затыкает мне рот, но кричу и ною сквозь нее, — домой! Отведи меня домой!»
Руки Танды пахнут корой, костром, черной рассыпчатой землей, которую можно растереть меж пальцев в пыль. И где-то на опушке запаха, между черной долиной, которой мы шли три дня и три ночи, после черной реки, которую мы перешли брод, и за ноги мне цеплялись черные водоросли, а черные рыбы тыкались холодными носами, где-то на этой самой опушке, у самого черного леса, едва уловимый стоял запах хлеба. Я вцепился в него зубами, попытался отгрызть хоть кусочек, но это оказалась рука Танды, она вскрикнула, и мой голод запел вместе с нею, я принялся канючить: «Еды, дай еды, дай хлеб, дай сыр, дай!»
«Да тише ты, — одернула меня Танда, в ее руке сверкнул ножик, а ножик — дело скверное, шибко луна ножики не любит, — шшшшш!»
Но опоздала Танда, зашумел черный лес, затревожился, раздвинул вдовий плат ветвей, что нависли над нами и дальше опушки не пускали, вышел из лесу клин волков. Атласные, блестящие, слюдяные, агатовые. На каждом всадник сидит, кто подбоченился, кто набок ноги свесил, точно в дамском седле, кто на корточках на спине волка держится, один свечкой встал и стоит, будто нам уважение выказывает.
«Чем заплатишь?» — это волк спрашивает, всадники им так, чурбаши непутевые, вроде отметин боевых или почетных знаков. Я смотрю на одного, и рот затекает слюной, помню вкус всадника, как мясо в тесте, как рассекла его Танда одним ударом и тут же запекла в костре, так без котла или иной посуды, в своей шкуре и взупрел, ух, и вкусный был.
«Отдай и пройдешь дальше», — надвинулась стая, на меня смотрит, перекликается. Танда ножик в бок уперла и будто размышляет чего.
«Решай скорей! — торопят, — Голод. Голодноооооо!»
Танда на меня обернулась, с ладони кровь каплет, глубоко я ее цапнул, а сама улыбается.
«Берите, — говорю, а у самого не голос, а мох. Рычат. Головами мотают. — Берите! — уже крепко говорю, Танда не верит, оборачивается, хочет бежать, да ноги не слушаются, а тут в нее с двух сторон влетают два мощных, созданных для зла и убийства тела, наездники летят прочь. — Берите», — повторяю и сажусь в грязь.
«Братик! — кричит Танда, — нет!»
«Совсем берите, — ною я, — а меня домой отведите».
И лес распахивается передо мной, волки ведут меня, одной им ведомой тропой. В чаще наши с Тандой пути расходятся. Еще долго я слышу ее мольбы и крики. Они стихают, когда на небе восходит черная луна.
Я грызу ножик Танды и жду, когда покажутся огни родного дома.
Ночь нас ждет вечная.

#инктобер #приниматьад #вечнаяночь #madeviltales #писатьбольшенекому

Йоргос Лантимос («Клык», «Лобстер», «Убийство священного оленя», «Фаворитка»), без скидок, один из величайших режиссеров современности. Не спорьте, да, вот так хорошо, смотрите первый тизер «Бедных-несчастных», что это, понять пока невозможно, но стильно и интригующе — с гарантией.

В тизере мы видим операцию, в ходе которой учёный (Уиллем Дефо) пересаживает самоубийце (Эмма Стоун) мозг её же нерождённого ребёнка, и все это в антураже Жан-Пьера Жёне, Уэса Андерсона и Мишеля Гондри. 146% мое кино.

#vishot #зрижри #здесьбудулежатьия

Вынесу из комментов, оказывается, на русском выходила книга-первоисточник «Бедные-несчастные» Аласдера Грея.
Есть в электронном формате и явно можно отыскать в бумаге.

Спасибо дорогим читателям моего канала за поддержку и внимание.

#книгифильмы #читатьнеперечитать #приниматьад

444

Коробка с костями

Коробку сделал польский плотник.
Это была большая надежная коробка.
В нее складывали кости.
Они лежали вперемешку, польские, русские, украинские, еврейские, кости немецкого учителя, который отказался отпустить руки детей, французские кости.
Первый солдат ставил детей к стене и прежде, чем отправить их в газовую камеру, шлепал по попе, точно был ими недоволен.
Его убили шилом в затылок, кости этого солдата тоже лежали в коробке.
Смешавшись со всеми, спрятавшись, лежали кости штандартенфюрера СС.
Второй солдат так торопился убить оставшихся, что споткнулся о коробку. Его убили в лицо.
Другой солдат пришел и убил его в лицо.
Он нашел коробки, много, тысячи коробок, штабелями уходящими в темноту.
Другой солдат открыл коробку, некоторые кости выпали ему под ноги.
Другой солдат изменился в лице так, что оно уже никогда не стало прежним.
Другой солдат подобрал автомат, тщательно проверил магазин, вышел и расстрелял пленных солдат, они стояли на коленях, заложив руки за голову, но другого солдата это не остановило, он стрелял и стрелял, и стрелял, пока не кончились патроны.
Тогда он вынул саперную лопатку и доделал пленных руками.
Союзные солдаты пришли и разобрали коробки.
Но тут закончилась война.
Завязался спор, чья это земля.
Наши солдаты закопали коробки и поставили сверху кресты и звезды.
Не знали, кто в какой коробке.
Читали по бумагами, а первые солдаты были аккуратны и строго вели учет.
Где думали, что коробки с нашими, там ставили звезды, где с остальными — кресты.
Совсем закончилась война.
Поверх коробок сделали музей.
Часть коробок откопали.
Часть костей разобрали.
Пришли ученые, наши и не наши, и совсем чужие.
Они узнали часть костей, и те отвезли на родину, где захоронили по букве обычая и плачу сердца.
Пришли дети, принесли цветы.
Пришли собаки, оросили траву.
Пришли туристы, сделали фото.
Пришли журналисты, сделали репортаж.
Пришли писатели, написали драму.
Пришли режиссеры, сняли кино.
Пришли блогеры, написали твит.
Пришли солдаты, опять, зачем-то пришли солдаты, стали рыть окопы, строить брустверы, ставить пушки и минометы.
Удивились кости в коробке.
Пришли другие солдаты, стали убивать тех, что засели в окопах и спрятались за брустверами.
Зашевелились кости в коробке.
Пришли танки и самоходки, легли вокруг мины, ударили пушки.
Вылезли из земли кости, схватили за руки и пальцы, не давая нажимать на спусковые крючки, схватили за ноги, не давая идти на врага, вцепились в губы, не давая ртам говорить злые слова.
Застыли солдаты, те и эти, не смогли стрелять, нападать и оскорблять друг друга.
Сама земля восстала, заклинили кости колеса и траки, утащили под землю мины и снаряды.
И кончилось, кончилось, кончилось.
Только стояли дыбом кости, польские, русские, украинские, еврейские, кости немецкого учителя, который отказался отпустить руки детей, французские и кости штандартенфюрера СС. Даже он был против.

#приниматьад #нетинебудет #писатьбольшенекому #инктобер #хроникичернойземли

Ник Кассаветис снял один из самых драматичных фильмов про подростков — «Альфа Дог», я знал, к чему все идет, и до конца надеялся, что обойдется. Но Бог не фраер.

Кассаветис возвращается с новой криминальной драмой «Бог — это пуля» (Боже, как мне нравится название, символ, посыл), и в ней все круто: реальные события, помноженные на яростную сосредоточенность Николая Костера-Вальдау, Джейми Фокс с меткой витилиго на лице, Майка Монро в партаках — и весь этот сектантско-сатанинский гранж.

А еще здесь будут стрелять. Много и упорно.
Весь год я не устаю повторять: пусть зло, война и насилие будут только в кино и книгах, напоминанием, а не жизнью и реальными смертями.

https://youtu.be/fq0eu1ICb5E

#vishot #зрижри #madnessandfear