«Призраки осени»:
(Фрагмент)

За пазухой у тетушки

Тетя имела мнение, но хранила его за двумя замками и держала спрятанным за зубами. В ответ она лишь покачала головой и слегка сузила глаза, что свидетельствовало о глубочайшем неодобрении, которое она испытывала. Очки для важности она сдвинула на кончик носа и крайне строго смотрела на мальчика поверх них. Розга лежала поперек стола, красноречивая, но пока безопасная.

- Поднимитесь в спальню, молодой человек, молитесь и думайте о своем поведении.
- Но тетя!.. – попытался встрять преступник. У него были зеленые от травы, дерзко разукрашенные ссадинами колени. Он не пытался спрятать рогатку, напротив, выставил ее напоказ, уперев рукояткой в бедро, выпятив, нацелив рогулю на тетю. Она стойко выдержала угрозу. Наглостью ее было не пронять. – Все мальчишки…

- Оставьте этот тон, меня не интересуют все мальчишки.
- Это ведь он, верно? Нажаловался, ух, и вздую же я его!
- Прекратите и идите в спальню, – видела бы ее покойная сестра, до чего он распустился.

Ах, это поколение шалопаев и обормотов. Никакого представления о приличиях. Старушка вздохнула и отпила чаю. Прошлым месяцем ей привезли сервиз из тонкостенного фарфора. Можно было любоваться солнцем на просвет, чем она и занялась чуть более демонстративно, чем следовало. Мальчику нужна ласка, объятия, материнское тепло, а у нее духу не хватает, ни обнять, ни как следует выпороть сироту. Этак она своим дурным воспитанием в конец сгубит малыша.

Малыш покрепче сжал кулаки, запыхтел, раздул ноздри, пожевал губами воздух, точно решил упрямо стоять на своем, но скис, поплелся к лестнице, опустив руки. Шнурки тянулись за ним, как растоптанная честь.

- На стол! – не терпящим возражений тоном не отпустила тетя.
Мальчишка, понурившись, подчинился. Рогатка легла на плетеную скатерь. Этот узор не раз притягивал его взгляд, но так и не удалось разгадать, что там изображено. Вроде круги и корни, то ли люди, то ли змеи. Ай, ему всегда надоедало сидеть над задачками, другое дело - его сводный брат. «В вас достаточно любопытства, чтобы сложить два и семь», - посмеивалась над обоими тетя. Уж у выскочки всегда сходились цифры. Но сейчас он больше всего ненавидел ее. Плевать на два замка! Поровну загадочный подвал! Она всегда выбирает этого слизняка! Старая грымза, лишившая его настоящей жизни. Этот подлиза корчит из себя паиньку, вот он ему устроит!

Как назло, брат торопился мимо, перепрыгивая две ступеньки. «Жаба! - подумал мальчишка, глядя, как скорчилось у того лицо, когда он увидел бедственное положение дел брата. - Делай-делай вид, что тебе есть до меня интерес. Ночью принесу жаб и натолкаю тебе в пижаму. Развеселишься у меня!»

- Доброе утро, дорогой, - плеснула масла в огонь тетя, улыбаясь брату. - Хочешь чаю? Ты выучил новые стихи из Библии? Как мило ты расчесался.
- Угу, - по обыкновению односложно ответил тот. В отличие от брата, у молчуна были длинные светлые волосы, как ни расчеши, а лежат ровно и аккуратно.

«Полудурок! - зашипел мальчишка. – Слова лишнего не выдавит. Ну, да я тебе задам!» Стоило брату повернуться к нему спиной, как мальчишка выхватил из кармана сушеного тритона и засунул его за шиворот мерзкому предателю и выскочке. Тот завизжал, споткнулся и кубарем покатился по лестнице. Тетушка вздрогнула и выронила чашку, та разлетелась об пол. Старушка локтем зацепила молочник и раскокала и его. Брат катался по полу, невольно подражая движениям ящерицы, пытаясь вытряхнуть ее из рубашки».

Радио «Наизнанку» продолжает свои хирургические экскурсы в подкорку. Новая глава «Мужественности», почему я - мудак, но не иду по пути своего отца:
http://telegra.ph/Muzhestvennost-Otec-i-doch-01-03

«Пока горит свет»:

«Старьевщик приходил в приют украдкой. Он и сам не знал, когда ему следовало появиться здесь в следующий раз. Сердце выбирало нужную ноту. Ночью – иногда светила луна, иногда падал снег – старьевщик семенил к задней двери. Ту никогда не запирали. Сторожа, выросшие в приюте, всегда оставляли ее открытой. Старьевщик был местным целителем. Единственным взрослым, искренне внимательным к оставленным детям.

Темный от детских снов коридор был тих. Сторожа почтительно храпели на своих топчанах. Они боялись помешать старьевщику. Дети, спеленатые будды, лежали лицом к потолочному небу и почти не дышали. Губы старьевщика обнажали его простые мысли. Он думал о судьбе. Хотел избавить детей от несчастья.

В изношенной и топкой, как трясина, котомке старьевщик прятал игрушки. Плюшевый зуб. Обезьянку, с аккуратно заштопанной дырой на пузе. Деревянную курицу. Человечка из слюды. Почтовую марку размером с ладонь. Он обходил каждого – его рот стучал приоткрытой крышкой нижней челюсти – и каждому клал на грудь свой подарок. Задняя дверь виновато скрипела за спиной старьевщика. Он уходил. И в воздухе приюта повисал лишь храп сторожей и скверный запах обмана.

На утро детишки приходили в себя. Они искали волшебные игрушки, приснившиеся им ночью, помнили их ласковую тяжесть на груди, слышали шепот доброго старьевщика. Но находили только боль. Она была им незнакома. Грудная жаба. Печеночная колика. Язва. Астма. Артрит. Одинокие, брошенные, дети плакали и кричали, но не могли больше терпеть стен приюта.

Они уходили. В разные стороны. Надеясь унять боль. И в этом был главный дар старьевщика. Те же, кому он подарил паралич, оставались в приюте навечно. Они были прекрасными сторожами и никогда не запирали заднюю дверь, помня – каждый брошенный ребенок должен обрести здесь свою судьбу».

Понял, что нуждаюсь в бильярде, если не полноценном диалоге, то хотя бы в работе услужливым гарсоном.
Предлагаю сыграть: вы мне пишите на @Buhrun_bot, о чем хотите прочитать, я ищу отрывок, зарисовку или рассказ в своих закромах.
Больше интерактива богу Телеграма!

По заказу взыскательной публики, сказка на ночь глядя, выуженная из сундуков давних лет, умытая и отреставрированная. Фэнтези-сказка с неизбежным налетом драмы: http://telegra.ph/Doch-01-07

По заявкам «месть»:

«Моя сладкая месть! О, как я пестую ее! Как горжусь ее волнистыми изгибами! Облить сахарным сиропом, предварительно выкупав в густом кленовом супе, так чтобы склеились все волоски и ворсинки, а густой дым из печных труб напротив завистливо склонялся понюхать колкий карамельный запах. Запутать в длиннокосых ирисках и дать высохнуть. Растянуть меж деревьев на упругих тянучках, вписывая в форму. Заретушировать зефирной пастелью. Раскрасить мармеладными пейзажами. Выбелить сахарной пудрой. Под конец, у самой пасти обеда, нафаршировать трюфелями и приправить ромовым изюмом. Щипчиками для сладкого открыть слипшиеся глаза и в таком виде подавать на стол. Пускай, кричит, живая сладость! Месть нужно подавать голодным».

С некоторых пор меня начал беспокоить живот. Нет, он не свистел по ночам, не танцевал тарантеллу на улице в компании незнакомых мне девиц и не обещал познакомить со своей будущей женой. Он толстел. Пух, как пластиковый мешок, в который дуют шаловливые мальчишки. Те, кстати замечали цеппелин, нависающий над поясом брюк, и свистели на улицах мне вслед, а любимая женщина, прекрасно танцующая тарантеллу на городских празднествах и просто карнавалах после первого ночного дождя, даже намекнула, вскользь, боясь уязвить и обидеть, что неплохо было бы мне похудеть. Но я же худ, как прищепка, скользкой плотвичкой вертелось у меня на языке, однако, я придержал свои рыбные комментарии до лучших времен и повел подругу знакомиться с мамой.

Они обаяли друг друга с первого взмаха ресниц. Папаша, конечно, уснул прямо посреди второго часа обсуждения рецептов чесночного супа и креветок в уксусе, а я тайком улизнул в свою комнату, ныне заваленную хламом, что занимает много места, но никак не хочет добрести до помойки.

Там я нашел детское зеркало. Треснутое, в разводах старческой побелки от ремонта десятилетней давности и упрямо честное. Зеркало отразило меня без прикрас. Стройный стан двадцатишестилетнего юноши, обезображенный талией дафнии. Брюхо, чудовищное, точно бурдюк холодца, тревожило меня, как никогда. Я повернулся лицом к отражению, и тут пузо открыло рот.

«Приятель, - обратилось оно ко мне, - эта женщина не для тебя. Она искусает твои молодые годы и зашьет суровыми нитками скромные радости секса. Ты ведь еще ни разу не спал с нею?!»

Признаться, тема влажных утех не раз ускользала из наших с ней разговоров, точно была хорошо намылена.

«Я забронировал билет на поезд, и если прямо сейчас ты не будешь медлить… Что ж, приятель, тебе ждет новая жизнь!»

От каждого шага живот подпрыгивал и взвизгивал, точно раненый. Ступеньки бодались и норовили сбить меня с ног, но я тихонько выскользнул во двор и дал деру.

Боже, как быстро я несся прочь, от родного дома, от страшного брака, что чуть не оплел меня своей шелковой паутиной, от женщин, которые не могли напиться кулинарным разговором, и от отца, заснувшего посреди пира двух черных вдов, легкого, высосанного досуха и оттого безопасного.

Я сбрасывал с себя кокон обреченности, кряхтел на подъемах и пыхтел на спусках, но продолжал бежать. Живот, запыхавшись, пытался подсказывать дорогу, но я и сам сумел выйти к вокзалу.

Проводница подозрительно обнюхала мой билет и, только откусив уголок, успокоилась и впустила меня в вагон. В купе было жарко и темно. За столиком напротив сидел какой-то господин, но лицо его пряталось в тени, а руки казались сомкнутыми створками ворот осажденной крепости.

Дали гудок на отправление. Поезд откашлялся и дрогнул. С членистоногим звуком пришли в движение вагоны. На стене купе замерцали отсветы последних фонарей, состав резко набрал скорость, стукаясь вагонами, как бусинами на нитке, и спустя минуту мир за окном погрузился в блаженную темноту.

«Давайте знакомиться, - предложил сосед напротив сдавленным, удивительно знакомым голосом. – Обстоятельства моего появления здесь не позволяли начать беседу прежде, но теперь…»

Лицо моего попутчика выдвинулось из тени, будто опасность миновала, и теперь можно захлебываться вежливыми словами, и я с удивлением заметил, что губы его превратились в тонкую, едва заметную ниточку, и не шевелятся.

«Не извольте беспокоиться, - тут же откликнулся мой живот, - представьте себе мой конфуз, когда я представил себе сцену нашего разоблачения! Это была бы катастрофа!»

Рот мой, прежде болтливый и угодливый, стянула ровная гримаса покоя и довольства, и, глядя на то, как чудесно общаются наши животы, я откинулся на кресло и предоставил свое будущее слепой, животной удаче.

Лаконичное мое высказывание на тему безответной любви. Помню, мало кто понял эту зарисовку и почти никто не оценил: http://telegra.ph/Aff-lav-01-11