Радио «Наизнанку» продолжает свои хирургические экскурсы в подкорку. Новая глава «Мужественности», почему я - мудак, но не иду по пути своего отца:
http://telegra.ph/Muzhestvennost-Otec-i-doch-01-03
http://telegra.ph/Muzhestvennost-Otec-i-doch-01-03
Telegraph
Мужественность. Отец и дочь
Отец? Зачем он вообще нужен? Сложно жалеть о том, чего ты не знаешь. Отец ушел, когда мне исполнилось пять. Те времена помню смутно, и слава Богу, ничего хорошего я запомнить не мог, время зашлифовало морщины и трещины, загладило грехи и упущения. Я мало…
«Пока горит свет»:
«Старьевщик приходил в приют украдкой. Он и сам не знал, когда ему следовало появиться здесь в следующий раз. Сердце выбирало нужную ноту. Ночью – иногда светила луна, иногда падал снег – старьевщик семенил к задней двери. Ту никогда не запирали. Сторожа, выросшие в приюте, всегда оставляли ее открытой. Старьевщик был местным целителем. Единственным взрослым, искренне внимательным к оставленным детям.
Темный от детских снов коридор был тих. Сторожа почтительно храпели на своих топчанах. Они боялись помешать старьевщику. Дети, спеленатые будды, лежали лицом к потолочному небу и почти не дышали. Губы старьевщика обнажали его простые мысли. Он думал о судьбе. Хотел избавить детей от несчастья.
В изношенной и топкой, как трясина, котомке старьевщик прятал игрушки. Плюшевый зуб. Обезьянку, с аккуратно заштопанной дырой на пузе. Деревянную курицу. Человечка из слюды. Почтовую марку размером с ладонь. Он обходил каждого – его рот стучал приоткрытой крышкой нижней челюсти – и каждому клал на грудь свой подарок. Задняя дверь виновато скрипела за спиной старьевщика. Он уходил. И в воздухе приюта повисал лишь храп сторожей и скверный запах обмана.
На утро детишки приходили в себя. Они искали волшебные игрушки, приснившиеся им ночью, помнили их ласковую тяжесть на груди, слышали шепот доброго старьевщика. Но находили только боль. Она была им незнакома. Грудная жаба. Печеночная колика. Язва. Астма. Артрит. Одинокие, брошенные, дети плакали и кричали, но не могли больше терпеть стен приюта.
Они уходили. В разные стороны. Надеясь унять боль. И в этом был главный дар старьевщика. Те же, кому он подарил паралич, оставались в приюте навечно. Они были прекрасными сторожами и никогда не запирали заднюю дверь, помня – каждый брошенный ребенок должен обрести здесь свою судьбу».
«Старьевщик приходил в приют украдкой. Он и сам не знал, когда ему следовало появиться здесь в следующий раз. Сердце выбирало нужную ноту. Ночью – иногда светила луна, иногда падал снег – старьевщик семенил к задней двери. Ту никогда не запирали. Сторожа, выросшие в приюте, всегда оставляли ее открытой. Старьевщик был местным целителем. Единственным взрослым, искренне внимательным к оставленным детям.
Темный от детских снов коридор был тих. Сторожа почтительно храпели на своих топчанах. Они боялись помешать старьевщику. Дети, спеленатые будды, лежали лицом к потолочному небу и почти не дышали. Губы старьевщика обнажали его простые мысли. Он думал о судьбе. Хотел избавить детей от несчастья.
В изношенной и топкой, как трясина, котомке старьевщик прятал игрушки. Плюшевый зуб. Обезьянку, с аккуратно заштопанной дырой на пузе. Деревянную курицу. Человечка из слюды. Почтовую марку размером с ладонь. Он обходил каждого – его рот стучал приоткрытой крышкой нижней челюсти – и каждому клал на грудь свой подарок. Задняя дверь виновато скрипела за спиной старьевщика. Он уходил. И в воздухе приюта повисал лишь храп сторожей и скверный запах обмана.
На утро детишки приходили в себя. Они искали волшебные игрушки, приснившиеся им ночью, помнили их ласковую тяжесть на груди, слышали шепот доброго старьевщика. Но находили только боль. Она была им незнакома. Грудная жаба. Печеночная колика. Язва. Астма. Артрит. Одинокие, брошенные, дети плакали и кричали, но не могли больше терпеть стен приюта.
Они уходили. В разные стороны. Надеясь унять боль. И в этом был главный дар старьевщика. Те же, кому он подарил паралич, оставались в приюте навечно. Они были прекрасными сторожами и никогда не запирали заднюю дверь, помня – каждый брошенный ребенок должен обрести здесь свою судьбу».
Понял, что нуждаюсь в бильярде, если не полноценном диалоге, то хотя бы в работе услужливым гарсоном.
Предлагаю сыграть: вы мне пишите на @Buhrun_bot, о чем хотите прочитать, я ищу отрывок, зарисовку или рассказ в своих закромах.
Больше интерактива богу Телеграма!
Предлагаю сыграть: вы мне пишите на @Buhrun_bot, о чем хотите прочитать, я ищу отрывок, зарисовку или рассказ в своих закромах.
Больше интерактива богу Телеграма!
По заказу взыскательной публики, сказка на ночь глядя, выуженная из сундуков давних лет, умытая и отреставрированная. Фэнтези-сказка с неизбежным налетом драмы: http://telegra.ph/Doch-01-07
Telegraph
Дочь
Охоте, страсти, грязи под ногами, осени и страху посвящается. - Я расскажу тебе все, мой лорд. С той минуты, как я впервые увидела его, и до той минуты, когда взяла его жизнь. Он пришел промозглым осенним вечером, когда ветер со скрипом бился о жестяную вывеску…
По заявкам «месть»:
«Моя сладкая месть! О, как я пестую ее! Как горжусь ее волнистыми изгибами! Облить сахарным сиропом, предварительно выкупав в густом кленовом супе, так чтобы склеились все волоски и ворсинки, а густой дым из печных труб напротив завистливо склонялся понюхать колкий карамельный запах. Запутать в длиннокосых ирисках и дать высохнуть. Растянуть меж деревьев на упругих тянучках, вписывая в форму. Заретушировать зефирной пастелью. Раскрасить мармеладными пейзажами. Выбелить сахарной пудрой. Под конец, у самой пасти обеда, нафаршировать трюфелями и приправить ромовым изюмом. Щипчиками для сладкого открыть слипшиеся глаза и в таком виде подавать на стол. Пускай, кричит, живая сладость! Месть нужно подавать голодным».
«Моя сладкая месть! О, как я пестую ее! Как горжусь ее волнистыми изгибами! Облить сахарным сиропом, предварительно выкупав в густом кленовом супе, так чтобы склеились все волоски и ворсинки, а густой дым из печных труб напротив завистливо склонялся понюхать колкий карамельный запах. Запутать в длиннокосых ирисках и дать высохнуть. Растянуть меж деревьев на упругих тянучках, вписывая в форму. Заретушировать зефирной пастелью. Раскрасить мармеладными пейзажами. Выбелить сахарной пудрой. Под конец, у самой пасти обеда, нафаршировать трюфелями и приправить ромовым изюмом. Щипчиками для сладкого открыть слипшиеся глаза и в таком виде подавать на стол. Пускай, кричит, живая сладость! Месть нужно подавать голодным».
С некоторых пор меня начал беспокоить живот. Нет, он не свистел по ночам, не танцевал тарантеллу на улице в компании незнакомых мне девиц и не обещал познакомить со своей будущей женой. Он толстел. Пух, как пластиковый мешок, в который дуют шаловливые мальчишки. Те, кстати замечали цеппелин, нависающий над поясом брюк, и свистели на улицах мне вслед, а любимая женщина, прекрасно танцующая тарантеллу на городских празднествах и просто карнавалах после первого ночного дождя, даже намекнула, вскользь, боясь уязвить и обидеть, что неплохо было бы мне похудеть. Но я же худ, как прищепка, скользкой плотвичкой вертелось у меня на языке, однако, я придержал свои рыбные комментарии до лучших времен и повел подругу знакомиться с мамой.
Они обаяли друг друга с первого взмаха ресниц. Папаша, конечно, уснул прямо посреди второго часа обсуждения рецептов чесночного супа и креветок в уксусе, а я тайком улизнул в свою комнату, ныне заваленную хламом, что занимает много места, но никак не хочет добрести до помойки.
Там я нашел детское зеркало. Треснутое, в разводах старческой побелки от ремонта десятилетней давности и упрямо честное. Зеркало отразило меня без прикрас. Стройный стан двадцатишестилетнего юноши, обезображенный талией дафнии. Брюхо, чудовищное, точно бурдюк холодца, тревожило меня, как никогда. Я повернулся лицом к отражению, и тут пузо открыло рот.
«Приятель, - обратилось оно ко мне, - эта женщина не для тебя. Она искусает твои молодые годы и зашьет суровыми нитками скромные радости секса. Ты ведь еще ни разу не спал с нею?!»
Признаться, тема влажных утех не раз ускользала из наших с ней разговоров, точно была хорошо намылена.
«Я забронировал билет на поезд, и если прямо сейчас ты не будешь медлить… Что ж, приятель, тебе ждет новая жизнь!»
От каждого шага живот подпрыгивал и взвизгивал, точно раненый. Ступеньки бодались и норовили сбить меня с ног, но я тихонько выскользнул во двор и дал деру.
Боже, как быстро я несся прочь, от родного дома, от страшного брака, что чуть не оплел меня своей шелковой паутиной, от женщин, которые не могли напиться кулинарным разговором, и от отца, заснувшего посреди пира двух черных вдов, легкого, высосанного досуха и оттого безопасного.
Я сбрасывал с себя кокон обреченности, кряхтел на подъемах и пыхтел на спусках, но продолжал бежать. Живот, запыхавшись, пытался подсказывать дорогу, но я и сам сумел выйти к вокзалу.
Проводница подозрительно обнюхала мой билет и, только откусив уголок, успокоилась и впустила меня в вагон. В купе было жарко и темно. За столиком напротив сидел какой-то господин, но лицо его пряталось в тени, а руки казались сомкнутыми створками ворот осажденной крепости.
Дали гудок на отправление. Поезд откашлялся и дрогнул. С членистоногим звуком пришли в движение вагоны. На стене купе замерцали отсветы последних фонарей, состав резко набрал скорость, стукаясь вагонами, как бусинами на нитке, и спустя минуту мир за окном погрузился в блаженную темноту.
«Давайте знакомиться, - предложил сосед напротив сдавленным, удивительно знакомым голосом. – Обстоятельства моего появления здесь не позволяли начать беседу прежде, но теперь…»
Лицо моего попутчика выдвинулось из тени, будто опасность миновала, и теперь можно захлебываться вежливыми словами, и я с удивлением заметил, что губы его превратились в тонкую, едва заметную ниточку, и не шевелятся.
«Не извольте беспокоиться, - тут же откликнулся мой живот, - представьте себе мой конфуз, когда я представил себе сцену нашего разоблачения! Это была бы катастрофа!»
Рот мой, прежде болтливый и угодливый, стянула ровная гримаса покоя и довольства, и, глядя на то, как чудесно общаются наши животы, я откинулся на кресло и предоставил свое будущее слепой, животной удаче.
Они обаяли друг друга с первого взмаха ресниц. Папаша, конечно, уснул прямо посреди второго часа обсуждения рецептов чесночного супа и креветок в уксусе, а я тайком улизнул в свою комнату, ныне заваленную хламом, что занимает много места, но никак не хочет добрести до помойки.
Там я нашел детское зеркало. Треснутое, в разводах старческой побелки от ремонта десятилетней давности и упрямо честное. Зеркало отразило меня без прикрас. Стройный стан двадцатишестилетнего юноши, обезображенный талией дафнии. Брюхо, чудовищное, точно бурдюк холодца, тревожило меня, как никогда. Я повернулся лицом к отражению, и тут пузо открыло рот.
«Приятель, - обратилось оно ко мне, - эта женщина не для тебя. Она искусает твои молодые годы и зашьет суровыми нитками скромные радости секса. Ты ведь еще ни разу не спал с нею?!»
Признаться, тема влажных утех не раз ускользала из наших с ней разговоров, точно была хорошо намылена.
«Я забронировал билет на поезд, и если прямо сейчас ты не будешь медлить… Что ж, приятель, тебе ждет новая жизнь!»
От каждого шага живот подпрыгивал и взвизгивал, точно раненый. Ступеньки бодались и норовили сбить меня с ног, но я тихонько выскользнул во двор и дал деру.
Боже, как быстро я несся прочь, от родного дома, от страшного брака, что чуть не оплел меня своей шелковой паутиной, от женщин, которые не могли напиться кулинарным разговором, и от отца, заснувшего посреди пира двух черных вдов, легкого, высосанного досуха и оттого безопасного.
Я сбрасывал с себя кокон обреченности, кряхтел на подъемах и пыхтел на спусках, но продолжал бежать. Живот, запыхавшись, пытался подсказывать дорогу, но я и сам сумел выйти к вокзалу.
Проводница подозрительно обнюхала мой билет и, только откусив уголок, успокоилась и впустила меня в вагон. В купе было жарко и темно. За столиком напротив сидел какой-то господин, но лицо его пряталось в тени, а руки казались сомкнутыми створками ворот осажденной крепости.
Дали гудок на отправление. Поезд откашлялся и дрогнул. С членистоногим звуком пришли в движение вагоны. На стене купе замерцали отсветы последних фонарей, состав резко набрал скорость, стукаясь вагонами, как бусинами на нитке, и спустя минуту мир за окном погрузился в блаженную темноту.
«Давайте знакомиться, - предложил сосед напротив сдавленным, удивительно знакомым голосом. – Обстоятельства моего появления здесь не позволяли начать беседу прежде, но теперь…»
Лицо моего попутчика выдвинулось из тени, будто опасность миновала, и теперь можно захлебываться вежливыми словами, и я с удивлением заметил, что губы его превратились в тонкую, едва заметную ниточку, и не шевелятся.
«Не извольте беспокоиться, - тут же откликнулся мой живот, - представьте себе мой конфуз, когда я представил себе сцену нашего разоблачения! Это была бы катастрофа!»
Рот мой, прежде болтливый и угодливый, стянула ровная гримаса покоя и довольства, и, глядя на то, как чудесно общаются наши животы, я откинулся на кресло и предоставил свое будущее слепой, животной удаче.
Лаконичное мое высказывание на тему безответной любви. Помню, мало кто понял эту зарисовку и почти никто не оценил: http://telegra.ph/Aff-lav-01-11
Telegraph
Aff lav
Сначала немеет левая рука. Холодный ток ползет вверх, выше и выше, пока через ключицу, по лестничным пролетам ребер не стекает куда-то вглубь. Сердце бьется, рвет прутья клетки, причитает, а потом ошеломленно замолкает. Так приходит любовь. Она – тесная клетушка…
«Пока горит свет»:
«Его украл шкодливый сон-убийца.
Сну было каких-то пятнадцать минут от роду, он крался вслед мимолетной тьме непрочного забытья и еще не успел вызубрить наизусть, что жертву, которую ты приготовился оставить у себя за пазухой навсегда, нужно усыплять мгновенно. Пока человек не вошел в тебя. Пока ты не начал ему сниться.
Сквозь расшатанные доски ресниц сочился липкий лунный свет. В темнице спящего мозга кривлялись мысли. Человек застрял среди их свистящих теней, открыл внутренние глаза… И сон попался!
Человек видел его насквозь, от кривых потаенных уголков и поворотов до центральной, ярко освещенной и вульгарно обставленной, гостиной. По стенам карнавальным змеем полз глянцевый фотографический вернисаж. Квадратные кусочки пористой человеческой плоти, инкрустированной замысловатым рисунком. Нога в желтых замках из крошечных насекомых. Лоб в татуировке из траншей и железных дорог. Предплечье, изборожденное ювелирными кольцами. Спина в оспинах из пулевых иероглифических подпалин. Лодыжка, затянутая в спираль газетных строчек. Отдельно - глаза из цветочных бутонов. Отдельно - уши из циферблатов. Отдельно - ногти из шестеренок и колес.
"Видите, этот узор?" - "Быть не может, акварель?!" - "Что вы, натуральные человеческие выделения! Здесь все сугубо натуральное!" - "Даже эти камеи и кольца?!" - "Кусочки зубной эмали и слюна". - "А эти типографские шрифты?" - "Желчный камень и шлаки". - "Часы?!!" - "Костный мозг, лимфа, ногти!" - "Железные дороги?!!" - "О! Это поистине наша гордость - натянутая нервная система - в идеальном состоянии! Можно пускать по ней импульсы - она работает до сих пор!!!" - "Омерзительно!" - "Отнюдь, волшебно! И позвольте нескромность - ваша кожа нам отлично бы подошла… Не продадите кусочек? Всего метр. Со спины".
Человек было кинулся прочь, но лживое пространство сна обмякло, заслезилось, потекло, как жидкая резина, хватая за ноги, цепляясь, успокаивая, топя. Жуткие картины на снимках зашевелились. Кожа на них старела, высыхала, лопалась морщинами и ссыпалась на пол трухой. Снимки распахивали свои пустеющие рты, стремясь заполучить новое тело внутрь себя. Человек затрепыхался, как бубен в руках шамана, и проснулся.
По его загорелому телу пробегали мурашки желтых крошечных насекомых. Ноги обматывала карусель свежих типографских сплетен. Спина возмущенно горела глубокой пулеметной скорописью. По лбу сновали поезда центрального нервного сообщения. Вместо ногтей на руках и ногах крутились шестеренки и колеса. Изуродованный - человек зарыдал, протяжно и облегченно, храня в себе опустевшую комнату сна. По ее стенами висели сытые могилы фотографий. Сон был расчленен на равные доли. Разложен по тарелкам. Но жив. И он умел ждать. Без пощады».
«Его украл шкодливый сон-убийца.
Сну было каких-то пятнадцать минут от роду, он крался вслед мимолетной тьме непрочного забытья и еще не успел вызубрить наизусть, что жертву, которую ты приготовился оставить у себя за пазухой навсегда, нужно усыплять мгновенно. Пока человек не вошел в тебя. Пока ты не начал ему сниться.
Сквозь расшатанные доски ресниц сочился липкий лунный свет. В темнице спящего мозга кривлялись мысли. Человек застрял среди их свистящих теней, открыл внутренние глаза… И сон попался!
Человек видел его насквозь, от кривых потаенных уголков и поворотов до центральной, ярко освещенной и вульгарно обставленной, гостиной. По стенам карнавальным змеем полз глянцевый фотографический вернисаж. Квадратные кусочки пористой человеческой плоти, инкрустированной замысловатым рисунком. Нога в желтых замках из крошечных насекомых. Лоб в татуировке из траншей и железных дорог. Предплечье, изборожденное ювелирными кольцами. Спина в оспинах из пулевых иероглифических подпалин. Лодыжка, затянутая в спираль газетных строчек. Отдельно - глаза из цветочных бутонов. Отдельно - уши из циферблатов. Отдельно - ногти из шестеренок и колес.
"Видите, этот узор?" - "Быть не может, акварель?!" - "Что вы, натуральные человеческие выделения! Здесь все сугубо натуральное!" - "Даже эти камеи и кольца?!" - "Кусочки зубной эмали и слюна". - "А эти типографские шрифты?" - "Желчный камень и шлаки". - "Часы?!!" - "Костный мозг, лимфа, ногти!" - "Железные дороги?!!" - "О! Это поистине наша гордость - натянутая нервная система - в идеальном состоянии! Можно пускать по ней импульсы - она работает до сих пор!!!" - "Омерзительно!" - "Отнюдь, волшебно! И позвольте нескромность - ваша кожа нам отлично бы подошла… Не продадите кусочек? Всего метр. Со спины".
Человек было кинулся прочь, но лживое пространство сна обмякло, заслезилось, потекло, как жидкая резина, хватая за ноги, цепляясь, успокаивая, топя. Жуткие картины на снимках зашевелились. Кожа на них старела, высыхала, лопалась морщинами и ссыпалась на пол трухой. Снимки распахивали свои пустеющие рты, стремясь заполучить новое тело внутрь себя. Человек затрепыхался, как бубен в руках шамана, и проснулся.
По его загорелому телу пробегали мурашки желтых крошечных насекомых. Ноги обматывала карусель свежих типографских сплетен. Спина возмущенно горела глубокой пулеметной скорописью. По лбу сновали поезда центрального нервного сообщения. Вместо ногтей на руках и ногах крутились шестеренки и колеса. Изуродованный - человек зарыдал, протяжно и облегченно, храня в себе опустевшую комнату сна. По ее стенами висели сытые могилы фотографий. Сон был расчленен на равные доли. Разложен по тарелкам. Но жив. И он умел ждать. Без пощады».