Понял, что нуждаюсь в бильярде, если не полноценном диалоге, то хотя бы в работе услужливым гарсоном.
Предлагаю сыграть: вы мне пишите на @Buhrun_bot, о чем хотите прочитать, я ищу отрывок, зарисовку или рассказ в своих закромах.
Больше интерактива богу Телеграма!

По заказу взыскательной публики, сказка на ночь глядя, выуженная из сундуков давних лет, умытая и отреставрированная. Фэнтези-сказка с неизбежным налетом драмы: http://telegra.ph/Doch-01-07

По заявкам «месть»:

«Моя сладкая месть! О, как я пестую ее! Как горжусь ее волнистыми изгибами! Облить сахарным сиропом, предварительно выкупав в густом кленовом супе, так чтобы склеились все волоски и ворсинки, а густой дым из печных труб напротив завистливо склонялся понюхать колкий карамельный запах. Запутать в длиннокосых ирисках и дать высохнуть. Растянуть меж деревьев на упругих тянучках, вписывая в форму. Заретушировать зефирной пастелью. Раскрасить мармеладными пейзажами. Выбелить сахарной пудрой. Под конец, у самой пасти обеда, нафаршировать трюфелями и приправить ромовым изюмом. Щипчиками для сладкого открыть слипшиеся глаза и в таком виде подавать на стол. Пускай, кричит, живая сладость! Месть нужно подавать голодным».

С некоторых пор меня начал беспокоить живот. Нет, он не свистел по ночам, не танцевал тарантеллу на улице в компании незнакомых мне девиц и не обещал познакомить со своей будущей женой. Он толстел. Пух, как пластиковый мешок, в который дуют шаловливые мальчишки. Те, кстати замечали цеппелин, нависающий над поясом брюк, и свистели на улицах мне вслед, а любимая женщина, прекрасно танцующая тарантеллу на городских празднествах и просто карнавалах после первого ночного дождя, даже намекнула, вскользь, боясь уязвить и обидеть, что неплохо было бы мне похудеть. Но я же худ, как прищепка, скользкой плотвичкой вертелось у меня на языке, однако, я придержал свои рыбные комментарии до лучших времен и повел подругу знакомиться с мамой.

Они обаяли друг друга с первого взмаха ресниц. Папаша, конечно, уснул прямо посреди второго часа обсуждения рецептов чесночного супа и креветок в уксусе, а я тайком улизнул в свою комнату, ныне заваленную хламом, что занимает много места, но никак не хочет добрести до помойки.

Там я нашел детское зеркало. Треснутое, в разводах старческой побелки от ремонта десятилетней давности и упрямо честное. Зеркало отразило меня без прикрас. Стройный стан двадцатишестилетнего юноши, обезображенный талией дафнии. Брюхо, чудовищное, точно бурдюк холодца, тревожило меня, как никогда. Я повернулся лицом к отражению, и тут пузо открыло рот.

«Приятель, - обратилось оно ко мне, - эта женщина не для тебя. Она искусает твои молодые годы и зашьет суровыми нитками скромные радости секса. Ты ведь еще ни разу не спал с нею?!»

Признаться, тема влажных утех не раз ускользала из наших с ней разговоров, точно была хорошо намылена.

«Я забронировал билет на поезд, и если прямо сейчас ты не будешь медлить… Что ж, приятель, тебе ждет новая жизнь!»

От каждого шага живот подпрыгивал и взвизгивал, точно раненый. Ступеньки бодались и норовили сбить меня с ног, но я тихонько выскользнул во двор и дал деру.

Боже, как быстро я несся прочь, от родного дома, от страшного брака, что чуть не оплел меня своей шелковой паутиной, от женщин, которые не могли напиться кулинарным разговором, и от отца, заснувшего посреди пира двух черных вдов, легкого, высосанного досуха и оттого безопасного.

Я сбрасывал с себя кокон обреченности, кряхтел на подъемах и пыхтел на спусках, но продолжал бежать. Живот, запыхавшись, пытался подсказывать дорогу, но я и сам сумел выйти к вокзалу.

Проводница подозрительно обнюхала мой билет и, только откусив уголок, успокоилась и впустила меня в вагон. В купе было жарко и темно. За столиком напротив сидел какой-то господин, но лицо его пряталось в тени, а руки казались сомкнутыми створками ворот осажденной крепости.

Дали гудок на отправление. Поезд откашлялся и дрогнул. С членистоногим звуком пришли в движение вагоны. На стене купе замерцали отсветы последних фонарей, состав резко набрал скорость, стукаясь вагонами, как бусинами на нитке, и спустя минуту мир за окном погрузился в блаженную темноту.

«Давайте знакомиться, - предложил сосед напротив сдавленным, удивительно знакомым голосом. – Обстоятельства моего появления здесь не позволяли начать беседу прежде, но теперь…»

Лицо моего попутчика выдвинулось из тени, будто опасность миновала, и теперь можно захлебываться вежливыми словами, и я с удивлением заметил, что губы его превратились в тонкую, едва заметную ниточку, и не шевелятся.

«Не извольте беспокоиться, - тут же откликнулся мой живот, - представьте себе мой конфуз, когда я представил себе сцену нашего разоблачения! Это была бы катастрофа!»

Рот мой, прежде болтливый и угодливый, стянула ровная гримаса покоя и довольства, и, глядя на то, как чудесно общаются наши животы, я откинулся на кресло и предоставил свое будущее слепой, животной удаче.

Лаконичное мое высказывание на тему безответной любви. Помню, мало кто понял эту зарисовку и почти никто не оценил: http://telegra.ph/Aff-lav-01-11

«Пока горит свет»:

«Его украл шкодливый сон-убийца.
Сну было каких-то пятнадцать минут от роду, он крался вслед мимолетной тьме непрочного забытья и еще не успел вызубрить наизусть, что жертву, которую ты приготовился оставить у себя за пазухой навсегда, нужно усыплять мгновенно. Пока человек не вошел в тебя. Пока ты не начал ему сниться.

Сквозь расшатанные доски ресниц сочился липкий лунный свет. В темнице спящего мозга кривлялись мысли. Человек застрял среди их свистящих теней, открыл внутренние глаза… И сон попался!

Человек видел его насквозь, от кривых потаенных уголков и поворотов до центральной, ярко освещенной и вульгарно обставленной, гостиной. По стенам карнавальным змеем полз глянцевый фотографический вернисаж. Квадратные кусочки пористой человеческой плоти, инкрустированной замысловатым рисунком. Нога в желтых замках из крошечных насекомых. Лоб в татуировке из траншей и железных дорог. Предплечье, изборожденное ювелирными кольцами. Спина в оспинах из пулевых иероглифических подпалин. Лодыжка, затянутая в спираль газетных строчек. Отдельно - глаза из цветочных бутонов. Отдельно - уши из циферблатов. Отдельно - ногти из шестеренок и колес.

"Видите, этот узор?" - "Быть не может, акварель?!" - "Что вы, натуральные человеческие выделения! Здесь все сугубо натуральное!" - "Даже эти камеи и кольца?!" - "Кусочки зубной эмали и слюна". - "А эти типографские шрифты?" - "Желчный камень и шлаки". - "Часы?!!" - "Костный мозг, лимфа, ногти!" - "Железные дороги?!!" - "О! Это поистине наша гордость - натянутая нервная система - в идеальном состоянии! Можно пускать по ней импульсы - она работает до сих пор!!!" - "Омерзительно!" - "Отнюдь, волшебно! И позвольте нескромность - ваша кожа нам отлично бы подошла… Не продадите кусочек? Всего метр. Со спины".

Человек было кинулся прочь, но лживое пространство сна обмякло, заслезилось, потекло, как жидкая резина, хватая за ноги, цепляясь, успокаивая, топя. Жуткие картины на снимках зашевелились. Кожа на них старела, высыхала, лопалась морщинами и ссыпалась на пол трухой. Снимки распахивали свои пустеющие рты, стремясь заполучить новое тело внутрь себя. Человек затрепыхался, как бубен в руках шамана, и проснулся.

По его загорелому телу пробегали мурашки желтых крошечных насекомых. Ноги обматывала карусель свежих типографских сплетен. Спина возмущенно горела глубокой пулеметной скорописью. По лбу сновали поезда центрального нервного сообщения. Вместо ногтей на руках и ногах крутились шестеренки и колеса. Изуродованный - человек зарыдал, протяжно и облегченно, храня в себе опустевшую комнату сна. По ее стенами висели сытые могилы фотографий. Сон был расчленен на равные доли. Разложен по тарелкам. Но жив. И он умел ждать. Без пощады».

Одна из моих историй начинается так:

«Когда-то мой отец воевал с чиканос, был ранен, бежал из плена, потом в погонах лейтенанта роты взрывников спрыгнул с войны. Видал у него фото первой жены, она утонула, моясь в Миссисипи накануне генерального сражения за брод, ее накрыло внезапным налетом бомберов. Река встала дыбом на сто футов. От большого горя отец сорвал погоны, а присягу и слово свое растоптал. Лег у железной дороги, голову на рельсах устроил и решил подохнуть. Мимо быстрее товарного скорого шла мать, она и подобрала горемыку. Так прижили нас.

Отец в тот день оглох на левое ухо, все твердил, что ему вкрутую сварило полголовы, обрубком он жить не желал, мать презирал за кротость и постоянно, когда она не видела, тыкал в нас пожелтевшей карточкой и шипел: «Вот! Вот какие у меня должны были быть дети! Красавцы! Тонкий нос, густая бровь! А глаза?! А подбородок?! Уууууу!» Из зеркала на него глядели абсолютные подобия: я – покрупнее, волосы цвета масла вместо серой пакли, минус морщины и одышка, сестра – его тонкая копия, тем более похожа на отца, что гримасничала один в один.

Мама все знала. Трусливая, уклончивая, она притворялась, что занята стиркой, или ей срочно нужно пришить пуговицы мне на рубашку. Однажды я застал ее, откусывающей эти самые пуговицы. Так торопилась, что не успела взять ножницы. Замерла, как кролик в свете фар, и не шелохнулась, пока я не подошел и не вырвал нитку у нее изо рта. Ревела потом в подол, беззвучно, оглядываясь».

Когда-то (году в 2000) я всерьез считал, что могу обогатить мировую литературу или хотя бы фантастику чем-то подлинно оригинальным. И написал этот рассказ - беспросветную НФ про выживание. История показалась мне свежей и новой (рассказ-сиблинг Брэдбери я тогда не читал и до сих пор считаю прямую кражу идей - несусветной глупостью), люблю я этот рассказ и сейчас: http://telegra.ph/Led-i-plamen-01-17