По заявкам «месть»:

«Моя сладкая месть! О, как я пестую ее! Как горжусь ее волнистыми изгибами! Облить сахарным сиропом, предварительно выкупав в густом кленовом супе, так чтобы склеились все волоски и ворсинки, а густой дым из печных труб напротив завистливо склонялся понюхать колкий карамельный запах. Запутать в длиннокосых ирисках и дать высохнуть. Растянуть меж деревьев на упругих тянучках, вписывая в форму. Заретушировать зефирной пастелью. Раскрасить мармеладными пейзажами. Выбелить сахарной пудрой. Под конец, у самой пасти обеда, нафаршировать трюфелями и приправить ромовым изюмом. Щипчиками для сладкого открыть слипшиеся глаза и в таком виде подавать на стол. Пускай, кричит, живая сладость! Месть нужно подавать голодным».

С некоторых пор меня начал беспокоить живот. Нет, он не свистел по ночам, не танцевал тарантеллу на улице в компании незнакомых мне девиц и не обещал познакомить со своей будущей женой. Он толстел. Пух, как пластиковый мешок, в который дуют шаловливые мальчишки. Те, кстати замечали цеппелин, нависающий над поясом брюк, и свистели на улицах мне вслед, а любимая женщина, прекрасно танцующая тарантеллу на городских празднествах и просто карнавалах после первого ночного дождя, даже намекнула, вскользь, боясь уязвить и обидеть, что неплохо было бы мне похудеть. Но я же худ, как прищепка, скользкой плотвичкой вертелось у меня на языке, однако, я придержал свои рыбные комментарии до лучших времен и повел подругу знакомиться с мамой.

Они обаяли друг друга с первого взмаха ресниц. Папаша, конечно, уснул прямо посреди второго часа обсуждения рецептов чесночного супа и креветок в уксусе, а я тайком улизнул в свою комнату, ныне заваленную хламом, что занимает много места, но никак не хочет добрести до помойки.

Там я нашел детское зеркало. Треснутое, в разводах старческой побелки от ремонта десятилетней давности и упрямо честное. Зеркало отразило меня без прикрас. Стройный стан двадцатишестилетнего юноши, обезображенный талией дафнии. Брюхо, чудовищное, точно бурдюк холодца, тревожило меня, как никогда. Я повернулся лицом к отражению, и тут пузо открыло рот.

«Приятель, - обратилось оно ко мне, - эта женщина не для тебя. Она искусает твои молодые годы и зашьет суровыми нитками скромные радости секса. Ты ведь еще ни разу не спал с нею?!»

Признаться, тема влажных утех не раз ускользала из наших с ней разговоров, точно была хорошо намылена.

«Я забронировал билет на поезд, и если прямо сейчас ты не будешь медлить… Что ж, приятель, тебе ждет новая жизнь!»

От каждого шага живот подпрыгивал и взвизгивал, точно раненый. Ступеньки бодались и норовили сбить меня с ног, но я тихонько выскользнул во двор и дал деру.

Боже, как быстро я несся прочь, от родного дома, от страшного брака, что чуть не оплел меня своей шелковой паутиной, от женщин, которые не могли напиться кулинарным разговором, и от отца, заснувшего посреди пира двух черных вдов, легкого, высосанного досуха и оттого безопасного.

Я сбрасывал с себя кокон обреченности, кряхтел на подъемах и пыхтел на спусках, но продолжал бежать. Живот, запыхавшись, пытался подсказывать дорогу, но я и сам сумел выйти к вокзалу.

Проводница подозрительно обнюхала мой билет и, только откусив уголок, успокоилась и впустила меня в вагон. В купе было жарко и темно. За столиком напротив сидел какой-то господин, но лицо его пряталось в тени, а руки казались сомкнутыми створками ворот осажденной крепости.

Дали гудок на отправление. Поезд откашлялся и дрогнул. С членистоногим звуком пришли в движение вагоны. На стене купе замерцали отсветы последних фонарей, состав резко набрал скорость, стукаясь вагонами, как бусинами на нитке, и спустя минуту мир за окном погрузился в блаженную темноту.

«Давайте знакомиться, - предложил сосед напротив сдавленным, удивительно знакомым голосом. – Обстоятельства моего появления здесь не позволяли начать беседу прежде, но теперь…»

Лицо моего попутчика выдвинулось из тени, будто опасность миновала, и теперь можно захлебываться вежливыми словами, и я с удивлением заметил, что губы его превратились в тонкую, едва заметную ниточку, и не шевелятся.

«Не извольте беспокоиться, - тут же откликнулся мой живот, - представьте себе мой конфуз, когда я представил себе сцену нашего разоблачения! Это была бы катастрофа!»

Рот мой, прежде болтливый и угодливый, стянула ровная гримаса покоя и довольства, и, глядя на то, как чудесно общаются наши животы, я откинулся на кресло и предоставил свое будущее слепой, животной удаче.

Лаконичное мое высказывание на тему безответной любви. Помню, мало кто понял эту зарисовку и почти никто не оценил: http://telegra.ph/Aff-lav-01-11

«Пока горит свет»:

«Его украл шкодливый сон-убийца.
Сну было каких-то пятнадцать минут от роду, он крался вслед мимолетной тьме непрочного забытья и еще не успел вызубрить наизусть, что жертву, которую ты приготовился оставить у себя за пазухой навсегда, нужно усыплять мгновенно. Пока человек не вошел в тебя. Пока ты не начал ему сниться.

Сквозь расшатанные доски ресниц сочился липкий лунный свет. В темнице спящего мозга кривлялись мысли. Человек застрял среди их свистящих теней, открыл внутренние глаза… И сон попался!

Человек видел его насквозь, от кривых потаенных уголков и поворотов до центральной, ярко освещенной и вульгарно обставленной, гостиной. По стенам карнавальным змеем полз глянцевый фотографический вернисаж. Квадратные кусочки пористой человеческой плоти, инкрустированной замысловатым рисунком. Нога в желтых замках из крошечных насекомых. Лоб в татуировке из траншей и железных дорог. Предплечье, изборожденное ювелирными кольцами. Спина в оспинах из пулевых иероглифических подпалин. Лодыжка, затянутая в спираль газетных строчек. Отдельно - глаза из цветочных бутонов. Отдельно - уши из циферблатов. Отдельно - ногти из шестеренок и колес.

"Видите, этот узор?" - "Быть не может, акварель?!" - "Что вы, натуральные человеческие выделения! Здесь все сугубо натуральное!" - "Даже эти камеи и кольца?!" - "Кусочки зубной эмали и слюна". - "А эти типографские шрифты?" - "Желчный камень и шлаки". - "Часы?!!" - "Костный мозг, лимфа, ногти!" - "Железные дороги?!!" - "О! Это поистине наша гордость - натянутая нервная система - в идеальном состоянии! Можно пускать по ней импульсы - она работает до сих пор!!!" - "Омерзительно!" - "Отнюдь, волшебно! И позвольте нескромность - ваша кожа нам отлично бы подошла… Не продадите кусочек? Всего метр. Со спины".

Человек было кинулся прочь, но лживое пространство сна обмякло, заслезилось, потекло, как жидкая резина, хватая за ноги, цепляясь, успокаивая, топя. Жуткие картины на снимках зашевелились. Кожа на них старела, высыхала, лопалась морщинами и ссыпалась на пол трухой. Снимки распахивали свои пустеющие рты, стремясь заполучить новое тело внутрь себя. Человек затрепыхался, как бубен в руках шамана, и проснулся.

По его загорелому телу пробегали мурашки желтых крошечных насекомых. Ноги обматывала карусель свежих типографских сплетен. Спина возмущенно горела глубокой пулеметной скорописью. По лбу сновали поезда центрального нервного сообщения. Вместо ногтей на руках и ногах крутились шестеренки и колеса. Изуродованный - человек зарыдал, протяжно и облегченно, храня в себе опустевшую комнату сна. По ее стенами висели сытые могилы фотографий. Сон был расчленен на равные доли. Разложен по тарелкам. Но жив. И он умел ждать. Без пощады».

Одна из моих историй начинается так:

«Когда-то мой отец воевал с чиканос, был ранен, бежал из плена, потом в погонах лейтенанта роты взрывников спрыгнул с войны. Видал у него фото первой жены, она утонула, моясь в Миссисипи накануне генерального сражения за брод, ее накрыло внезапным налетом бомберов. Река встала дыбом на сто футов. От большого горя отец сорвал погоны, а присягу и слово свое растоптал. Лег у железной дороги, голову на рельсах устроил и решил подохнуть. Мимо быстрее товарного скорого шла мать, она и подобрала горемыку. Так прижили нас.

Отец в тот день оглох на левое ухо, все твердил, что ему вкрутую сварило полголовы, обрубком он жить не желал, мать презирал за кротость и постоянно, когда она не видела, тыкал в нас пожелтевшей карточкой и шипел: «Вот! Вот какие у меня должны были быть дети! Красавцы! Тонкий нос, густая бровь! А глаза?! А подбородок?! Уууууу!» Из зеркала на него глядели абсолютные подобия: я – покрупнее, волосы цвета масла вместо серой пакли, минус морщины и одышка, сестра – его тонкая копия, тем более похожа на отца, что гримасничала один в один.

Мама все знала. Трусливая, уклончивая, она притворялась, что занята стиркой, или ей срочно нужно пришить пуговицы мне на рубашку. Однажды я застал ее, откусывающей эти самые пуговицы. Так торопилась, что не успела взять ножницы. Замерла, как кролик в свете фар, и не шелохнулась, пока я не подошел и не вырвал нитку у нее изо рта. Ревела потом в подол, беззвучно, оглядываясь».

Когда-то (году в 2000) я всерьез считал, что могу обогатить мировую литературу или хотя бы фантастику чем-то подлинно оригинальным. И написал этот рассказ - беспросветную НФ про выживание. История показалась мне свежей и новой (рассказ-сиблинг Брэдбери я тогда не читал и до сих пор считаю прямую кражу идей - несусветной глупостью), люблю я этот рассказ и сейчас: http://telegra.ph/Led-i-plamen-01-17

«Мужественность»:
(Фрагмент)

«У любого мальчишки в жизни есть мечта — оказаться настоящим героем. С возрастом эти картинки трансформируются, плывут, теряют резкость и очарование законного насилия. Сначала ты просто рыцарь. Идешь темным переулком. Крики! Пристали к девчонке какие-то уроды. Ты бросаешься (или укромно заходишь с тыла), сжимаешь палку, нет, пистолет, биту, кирпич, нож. Ты спокоен. Или влетаешь в их толпу с криком. Бах! Фигакс! Хрустят кости. Вероятно, твои. Если это чужие кости, виу-виу-виу, резко дает по тормозам ментовской коробок, вуаля, и тебе пишут срок. Герой! Нет, уж лучше пусть враги разбегаются в ужасе, разлетаются каучуковыми мячиками, хватаешь девчонку за руку - она не может идти - на руки ее, нет, пусть лучше может, не унесешь, ты ж худой задохлик, бежите вместе, ее горячая рука в твоей. «Ты где живешь?» Провожаешь принцессу до дома. Девушка прекрасна и застенчива, но покорена. Оставляет тебе телефон. Целомудренный поцелуй в щечку. Нет, лучше пусть все и сразу. Поднимаешься к ней. Комплексный обед из трех блюд и блуд по утру. Или, может, вообще не провожать? Заскочили в подъезд, хрен там, кругом домофоны, твой дом — форт Нокс. Круглосуточный магаз? Подворотня? Вызвал ей Убер, хрен там, сама вызвала, она тебя боится, руки дрожат, ты к ней даже не прикасаешься, просто повторяешь в сотый раз: «Все хорошо, все хорошо. Ты местная? К маме? К подружке? Домой?» - незачем тебе знать ее адрес. Нынче важен чистый героизм, бесплатный. Секс у тебя и так есть, а вот мужиком себя показать, спасителем. Или подойти к этой орущей тусе просто, скучно, сказать: «Пацаны, фиг ли вы творите?» Достать травмат. Нет, не вариант. Начнешь психовать или ссаться. Или не подойдешь. Или с ходу сам же выхватишь. Черт! Как сложно вспоминать эти героические бредни. На словах ладно, в деле никогда не бывает гладко. Если вписываешься, будь заведомо готов к худшему: убьют, искалечат, надругаются над вами обоими. Думай. Думай!

На деле, с подобной, куда более лайтовой историей, я столкнулся единожды (хотя пару-тройку раз останавливался и лез в чужие разборки, пинал мужика, ударившего девушку, отгонял стайку пьяных детин от не менее нарядной валькирии): лето, начало 00, поздний вечер, я еще стройный и с волосами, в белых кроссовках, голубой футболке с китайским драконом и в новеньких джинсах шел домой. На Гагарина услыхал крик. Мобилы тогда таскали на шее, парень пробегал мимо девчонки и сдернул со шнурка ее телефон. «Помогите!» - девица визжала и бежала вослед, парень мчал ровно на меня, я сорвался в перехват, он мгновенно сориентировался и молнией ушел во дворы. Я поднажал. Шли ровно, он солировал с опережением метров в двадцать. Что бы я стал делать, если догнал? Решил бы по ситуации. Я вообще не думал. Правота делала меня сильнее, выше, быстрее. Беспримесный кайф экшена. Я догонял. Парень нырнул в кусты, я следом. Продрался сквозь ветки. На той стороне его не было. Я прислушался. Этот ниндзя как-то обхитрил меня и петлей зашел в тыл, разрыв между нами увеличился до сотни метров. Угол. Поворот. Вор растаял в ночи.

Я вернулся на Гагарина. Девица металась по улице, заламывая руки.
«Где он?»
«Убежал».
«А ты чего? - я понял, что она рассматривает меня с подозрением, - Есть телефон позвонить?» - девица мало походила на принцессу из моих грез, гоповатая, от нее несло табаком и пивом.
«Нету», - первый сотовый у меня появился в 2004.
«Чото не похоже», - я отсканировал себя ее глазами. Мда, пацанчик на моде и без мобилы.
«Ты че, заодно с ним?» - честно, меня огорошил этот вопрос, а когда я принял его всерьез, надел и застегнулся на все смыслы, мгновенно утратил всякое сочувствие.
«Чего?»
«Чего-чего, людей на пару разводите?»
Не помню, как состриг себя с той ситуации. Нелепо как-то. Беспомощно. Бесполезно. Здесь не вышло. Но влипать в чужие проблемы с тех пор я не перестал».

Скоро многие напишут, какое это кино. Безукоризненное - в плане стиля. Острое, резкое - беспощадная взрослая сказка. Отличное - от всех, но родное для автора.
Смотрите сами, смакуйте, цените:
https://youtu.be/4IbHD2lQscc

«Пока горит свет»:

«Она стояла в пол-оборота, опершись пепельной рукой о подоконник, с которого – чертов Сальвадор Дали! – капали вниз стеклянные тугие секунды. Другая рука, до того чернильно-твердая, естественная, покоилась на полу в окружение других таких же рук, обломленных и черствых.

Ей было плохо. В душе пировали мыши. Их белая Королева тем вечером изволила шиковать и роскошничать. Мышиный бал был в самом разгаре, когда, незваный, измененный злыми ветрами и горечью напрасных побед, по полу банкетной залы процокал каблуками вычищенных до стального полированного блеска штиблет корнет Яблонский.

Дамы прятали взгляды в кружевных безднах своих книжных юбок – той осенью мода предписывала каждой, заботящейся о своем внешнем виде, даме манить из-под подола верхней юбки обещанием нижней, страничной. Молодцеватые выпускники Высшего Мышиного Дивизиона Благородных Сердец агрессивно топорщили усы, но отворачивались.

Взгляд проклятого корнета был пронзителен и зелен. Машенька, как дышала у окна, так и застыла подле него, сама не своя. Прочертив четкой диагональю танцевальный зал, Яблонский преклонил левое колено у ее белых туфелек и, не поднимая глаз от строгой «елочки» навощенного паркета, достал из внутреннего кармана белоснежного пехотного мундира некую вещицу, завернутую в платок волшебного абрикосового цвета. Крохотные, чуть влажноватые от ужаса и восхищения, пальчики Машеньки приняли в гнездо ладоней запретный своей значительностью плод. Ткань ревниво оттопырила край, и из-под покровов показалось твердое, острое гранями предсердий и желудочков, бриллиантовое сердце.

Машенька прижала вожделенную безделицу к губам и принялась истово ее целовать. Хладный камень в кровь царапал ее пухлые губки. Тонкой, жилистой рукой корнет откинул в сторону полу своего мундира и захлопнул стальную дверцу в груди. Замершие было на миг шестеренки и колбочки преданно закрутились и заскрипели, гоня густую машинную юшку в топливные трубки молодого тела. Затем Яблонский поднялся с колен и впервые за тот вечер впился глазами в глубины Машенькиных очей. Она же, неистовая, как насекомое, продолжала истязать себя сердечной мукой.

«Люблю!» – слезой по щеке черкнул корнет и спустил курки двуствольного револьвера. Пули, будто пара ищеек, вмиг отыскали свои норы и ринулись вглубь. Закончившаяся, недоумевающая Машенька продолжала прижимать к остывающим губам свою единственную драгоценность, а Яблонский, тем временем, вершил свой Страшный Суд. Мыши разбегались в ужасе, кто куда, чтобы повсюду найти лишь страх и отчаяние да карающий перст предателя царя и отступника дорогого Отечества.

Последним корнет свел счеты с Овальным Зеркалом белой Королевы, дабы никогда боле не смогло оно отразить тот ужас, что подарил миру бедняга Яблонский. Затем корнет покинул пиршественную залу. Его ждал аперитив и заслуженное наказание».

Люблю этот дикий текст да все никак к берегу ни притяну:

«Руку мою старик не выпускал.
- Дьявол играет на скрипке, - доверительно зашептал он мне на ухо, голос его двинулся налево, я и моргнуть не успел, как обнял самого себя заломленной за спину рукой. – Он увидит тебя и тотчас начнет.
- Ннндзяяяяяяяяяяяяяяяяяооооооонннн, - запело пронзительно из темноты.
- Не, - заблеял я и попятился. Рогатина и костлявая рука старика заклинили меня на месте. Теперь уж я пялился в темноту со всех глаз. Незачем стало изображать испуг, я обделался по полной!
- Ты читал старые сказки, а? – возвысил голос старик, перебивая скрипку. Голос той мяукал и дрожал.
- Ай-ай-ай! - закричал я, и он мне вторил:
- Ай-яй-яй-яй-яй!
- Мама…
- Помнишь про Дьявола, мальчик?
- Он вроде змеем…
- Неееееет, там, где про скрипку.
- Я не помню.
- Там, где его распяли.
- Иисус? – поразился я.
- Хороший-хороший мальчик, - ухо жутко чесалось от его шершавого, как пучок дрожащих усиков, голоса.
- Но он был против Сатаны!
- А его все равно распяли. Всегдаааа… всегда распинай тех, кто тебе дорог. Верный способ, если хочешь добиться чего-то стоящего от друга или ребенка.
- Я не хочу, - рог, чертов рог, почему мне нечем выхватить тебя, вогнать старому ублюдку под ухо или хотя бы выставить вперед, отмахнуться, чтобы этот подземный карлик отскочил и заухал, поднял обе ладони, показывая – ненененене, безопасен-безопасен!
- Залепи уши смолою, - в выкрученную ладонь мне потекла густая жижа, - а после проложи листками из Библии, - бумага зашуршала и полезла за отворот куртки.
- Я не буду, – прохрипел я.
- Тогда он заиграет, и ты пустишься в пляс.
- Я не умею.
- О, у Дьявола все прыгают и скачут».

Немного анти-военного пафоса в духе моих странных историй. Для ценителей, «Десять сказок» официально входит в канон «Помойных эльфов», вот только разобраться со всеми тамошними хитростями весьма мудрено, хотя этот эпизод читается вполне отдельно:
http://telegra.ph/Desyat-skazok-o-pytkah-i-kaznyah-01-23

Потемневшего, с растрескавшейся эмалью, шатающегося, его подвели к высокому трону. Сверху, с явным сожалением и встречной мукой ждал дентатор со сбитой темной коронкой, он крикнул, надрываясь, в белоснежную пятнами, сияющую редким молочным блеском толпу: «Решив его покарать, сами и судите!»
Услужливый кряжистый клык – вместе с дентатором ходили на волчьих варваров – тут же поднес корытце с бледной водой.
«…а я умываю корни!» - это было меньшее, чем он мог сейчас помочь несчастному.
«Казнь! Казнь! Казнь!» – бесновались костные глупцы. Изъеденные страстями, вонючие, кариозные, безбожники резко отличались от солидных коренных старцев крепко-желтого цвета.
«Я отдам вам убийцу, расчленителя и лжеца! – безнадежно вскричал дентатор, стряхнув со снежных корней голубые жемчужные воды. – Покарайте его! Возьмите Варраву!»
Изувеченный чернотой мерзавец Варрава погано скалился поодаль.
«Не он звал себя пророком! – Первосвященник с аккуратной золотой фиксой умело наматывал нервы толпы на свои слова. – Не он говорил о падении истинного храма! Не он оспаривал святую власть Челюсти!»

И толпа, взалкав расправы, тащила уже безумца сквозь ворота, походя обзаведясь длинными щипцами, вверх по склону, туда, где уже стояли три креста, там должны были покончить с разбоем, хулой и святотатством.

В час песка и зноя, когда Бог спрятался в тень и страдал там от боли, прижимая ладонь к щеке, три коренных разбойника были приговорены, вырваны и прибиты к смолистым крестам острыми девятидюймовыми гвоздями.

«Истинно говорю тебе… - пророк, оставшись без кровной связи с отцом, ронял в раскисшую глину острые слезы уходящей жизни, - нынче же ночью быть тебе со мной на Небесах».
Двое других преступников, лишившись нерва, покорно скончались и не слышали его.

Пришла буря, и небеса рыдали слезами ликования. Измученный, с дырой на месте больного зуба, Бог был счастлив. Он мгновенно уснул под сенью фруктовых деревьев, даже не помышляя, что несчастный навеки искупил все его зубные боли.

Раскапывал архивы, нашел первый сборник миниатюр, а там - зарисовку, с которой решил стать крупным автором и покорять слогом мир. Было это в 1998 году (хотя писать я пробовал года с 87).

Судите строго, швыряйте камни, казните рашпилем, вот она (не менял ни слова!):

РАССКАЗ

Яркий день слепил глаза своей необъятностью. Вялые блики переползали через выщербленную мостовую. Ветер, теребя длинные листья деревьев, тихонько бормотал себе под нос незатейливую песенку. Погода располагала к любви.
Однако всё остальное к ней не располагало: Родина молчала, парк мирно посапывал всем квадратным километром своего тела, а небо глазело на бренную землю белёсыми зрачками куцых облаков.
"Мама, - хрюкнула свежеокрашенная скамейка, - как же я устала!" Но не было ей ответа.
Покой и умиротворение рухнули на землю, застонавшую под их непомерной тяжестью. Стояла до омерзения полная тишина. Погода располагала к любви, как бывает всегда перед гибелью мира.

Настоящие страхи мужика начинаются, когда друг присылает фото - взрыв из прошлого.

А вот так я выгляжу сегодня

Печать хранилась в доме со шкафом. В нем лежали, стояли, торчали, глотали свет, мерли со скуки и одевались пылью пузатые вельможные бутылки. Когда мне становилось скучно или весело, боязно, горько, задорно, двулико, паршиво и мерзостно, я всегда опрокидывал взгляд в этот шкафчик. Больше в комнате не было ничего. Только стул. Три ножки и дырявое седло. Без стремян. Как на унитазе. И еще в комнате пахло мокрым мелом. Болезненный, тревожный запах, за которым, скорчившись стоит блеклая, ядовитая тень. Странное созданье, смесь жука, жабы и стрекозы, которое хочет скушать все мои зубы и подкидывает к самому потолку стеклянные шарики ухмылки. Мне всегда было любопытно, охраняет она печать или напротив, таится здесь, чтобы ее украсть, но мерзавка шустро пряталась в оконном стекле, не позволяя мне не то, чтобы коснуться ее рукой, даже обласкать взглядом, и мне вновь приходилось созерцать толстокожие бутылки и их пьяные, размашистые блики на притворенной дверце шкафа.