В 2025 году я безудержно очаровался жанровым кино, сквозь зубы признал доминацию американского инди над любым прочим, плевался от «евро-стандартного» авторского кино (Панахи, Триер, Оливер Лаше, Пак Чхан-ук, Маша Шилински — всё кургузо, простите), убедился, что бывают сезоны, когда один шедевр провоцирует вокруг безрыбье, плутал в сюжетах (чтобы окончательно перестать обращать на них внимание) и приникал душой к броукам, только бы смириться: человеческий голос сегодня не может вырваться из служебного помещения, вынужден ютиться в серверной, а там, судя по «Дому динамита», даже эхо безвольное, я/мы в кошмаре, зашейте веки, набейте мне этим динамитом пасть, как в «Вулканизадоре», замуруйте меня подо льдом, чтобы Итан Хоук, выходя из бара на Бродвее, не в мусорку упал лицом, а в маску Граббера, чтобы он мне звонил с того света, а я ему, как ДиКаприо, клялся, что нет пароля, есть только страх за беззащитного близкого человека, он мелькает в дыре в потолке, но то обман, оттуда на тебя несется задница Марти Суприма, а Мировая художественная кинокультура–2025 сообщает тебе и мне, что зритель — ребенок, которого Дженифер Лоуренс подбросила терапевту-Роуз Бирн, отсюда и ракурсы косые, и дефрагментация, и расфокус, и путаница травм на десятки лет вперед, и инфантилизм как последняя точка опоры, потому что не успевших повзрослеть осиротил седой ведущий прогнозов погоды.

Как любопытно я выгляжу по мнению журнала «Сеанс», лол
Ну, спасибо за внимание, чтоли)

(А сдвоенный печатный номер хороший, глубокий)

Думал из прошлого года, через форточку, влезет Би Гань с «Воскрешением» и спросит, где его место в топе и где моя свага. Спросил, но не убедил.

В отдельных кусках своего многоновеллия об истории кино автор умудряется быть тонким, мастеровитым, слезоточивым. Особенно удались немой любовный этюд а-ля Мурнау и вонгкарваевская вечеринка с вампирами. И все же, ощущение пастиша ради пастиша — непреходящее.

Хватило, все же, совести к финалу признать: это стоит рекомендовать смотреть на большом экране. Слегка топорная содержательно (какой-нибудь Гай Мэддин такой концепт превратил бы в по-хорошему сентиментальный мизанабим), но все же дистиллированная синефилия. Даже не праздник кино — скорее фосфоресцирующий спа-салон, убаюкивающий и концентрирующий все внимание на световых кругах, расходящихся по стенам. Самое то залипнуть и самым же краем сознания угадывать отсылки к «Политому поливальщику», «Леди из Шанхая» и «Выживут только любовники».

Сходите посмотреть, с 22 января в постсоветских кинотеатрах.

Перечитывал интервью (опубликовано в последнем печатном номере ИК), которое Никита Лаврецкий взял у Эндрю Каллагана — визионера, мерцающего на границе политической журналистики и публицистической документалистики а-ля Майкл Мур. Он сразу и мега-популярный YouTube-блогер (3+ млн подписчиков), и неугодный всем и вся тролль. Может прикидываться бомжом, может вплетать в случайный смолл-ток тираду о тлетворности Тик-Тока, может собственноручно пытаться пересечь мексиканскую границу, может лениться идти на встречу с Netflix.

Многие из хитровыдуманных проектов Каллагана родились из вглядывания в рядовых республиканцев: автор пытается разглядеть за шагреневой кожей идеологии живых людей с их частным трагизмом и комизмом. Но без сардонической, грубой издевки Манна или, скажем, Мэтта Уолша, то же самое проворачивающего с демократами.

Обсуждая с Лаврецким свой фильм «Дорогой Келли» (об активном участнике MAGA-тусовки), интервьюируемый (закоренелый левак) хохочет: «США, скорее всего, обречены. Мне кажется, мы и 100 лет не продержимся. Рим пал!».

Поминая традиции цезарей — воровать галльских вождей и в панцире из центурионов волочить их в центр вечного города, — глядя, как мешок на голове одного президента приводит другого в раж победобесия, я жду нового видео на Channel 5 with Andrew Callaghan.

Предрекаю камерную пьесу, в которой на параллельном монтаже кто-то кому-то разъясняет «новый порядок». Трамп — ассамблее ООН, Пи Дидди — Мадуро.

2025-й для меня кончился вчера, когда поздним вечером нашел в набранной до краев ванной новый альбом «Аукцыона» «Сокровище». Точнее даже — федоровское прочтение 37-го Псалома.

Каждый день ушедшего года рождался с этим текстом, с ним же таял. Читал его на кровлях зданий, на тыльных сторонах ладоней, в паузах между сном. Чувствовал скорбь и успокоение попеременно, потому что каждое слово представлялось весомей меня, невесомого. Чувствовал сразу и отчаяние, и возможность хоть с чем-то себя соотнести.

Леонид Федоров, опершись на собственные цезуры и перевод Анри Волхонского (отличный от синодального по степени экспрессии), находит в этом тексте вескую надежду. Странно, что всему виной — строгий вокал, акустическая гитара, простая перкуссия. Трек идёт 7 минут, к финалу оборачиваясь откровенной джазовой импровизацией с добавлением духовых. Но в благородстве, с которым интонация нежнеет, в игольных ушках, отмеряющих дистанции между версами, реализуется магия. Песня, которая заставляет случайности искрится, которую — и фоном слушая, и сконцентрировавшись — признаешь преступлением против собственной меланхолии.

P.S. Из культурологического: два чутких к безвременью русских музыканта — Федоров и Саша Ситников — неожиданно увидели кабину лифта эмблематичным нынче топосом. Первый, в песне «Борода», зацикленной механизированными обьявлениями о прибытии на тот или иной этаж, объявляет: «Меня никто не ждёт/Меня нигде не ждёт». Второй, на недавнем альбоме «Пореза на собаке», под бравурный мажорный аккомпанемент поет: «Никому не нужен, никем не вспомнен / Моя жизнь порушена, а я не сломлен / Моя жизнь распалась на «до» и «после» / Моя жизнь висит на ебучем тросе / И ни туда, ни сюда». Эти лифты, наперекор эпохе предыдущей и капиталистическому дискурсу, никак не социальные, скорее уж — одиночные камеры, в которых, на манер капсул из «Матрицы», мы присутствуем нигде. Всё помня откуда-то из глубокого анабиоза. Но это не толчея в клаустрофобной коробке с проженными кнопками на панели. Мы сразу все в лифте — и у каждого он свой. Все в разных, застрявших, разве что, между одними и теми же, общими на всех, этажами. (Песня «Лифт» группы «Порез на собаке» — моя любимая в теперь уже прошлом году).

По-моему драматургия — строящаяся на фигурах умолчания, полунамеках, экивоках — самая сильная сторона этого фильма. В отличии от формы, то скудеющей до смешного неприличия, то преисполняющейся в несуразной образности до уровня ВГИКовских курсачей. Писал, что это обаятельное кино, а теперь понимаю — на дистанции обаяние сходит и остается одна-единственная, первая, новелла, где Том Уэйтс подчёркивает пластикой и мимикой отсутствие у его героя химер. А камера и крупные планы его детей активно свидетельствуют об обратном. На контрапункте все и держится.

Странно не видеть в этом фильме благородную потенцию к овеществлению вязкого конфликта поколений. Не странно ругать его за скуку и незаслуженные лавры. Фильм благополучно уйдет прошлое и даже не станет потолком, в который стыдно плевать.

https://news.1rj.ru/str/ghostwood/15900

«Дракула» Раду Жуде — апофеоз вульгаризации массовой, элитарной, локальной и любых других культур. Кроссворд с бранными словами, самоироничное casus belli европейскому арт-кино. Влад Цепеш в кабаре, Дракула на майнинг-ферме, Носферату, рекламирующий румынское порно. Отвязность, с которой Жуде игнорирует любые табу — формальные и содержательные, — это уже почти оторванность. Шутки про СВО, нейросетевые карикатуры на Трампа-кровопийцу, юморески о вурдалакокапитализме и попрание всяких священных писаний оказываются дурновкусием и Жуде, один из самых изобретательных козлов отпущения фестивального мирка, это, кажется, понимает. И идёт в своем щитпосте до конца, осознавая: снятое на айфон кино, при поддержке галимого ИИ и эффекта зловещей долины, растворится в вечности в течении будущего года, но своего эффекта достигнет. Уязвит и оскорбит, оприходует массу человеко-часов и инфицирует отчаянием тех, кто собирается заниматься таким вот некро-троллингом и обращать его в адрес рыхлой, ленивой культуры. Отчаянием — потому что Жуде это уже сделал. А от других не надо. И от него, может быть, тоже не стоит, но он никого не спросит. Как древний вампир, который, даже проснувшись в мире лоукостеров и победившего трансгуманизма, хочет есть.

На днях объявили о старте приема заявок на фестиваль «Новое движение». А мы пока публикуем интервью с Ильей Леутиным — автором остросоциальной картины «Мы жили счастливо», показанной на смотре в Великом Новгороде в 2024 году, но так и не добравшейся до широкого зрителя. Год назад Сергей Кулешов поговорил с режиссером о границах допустимого, киноклубной культуре в эмиграции и жизни фильма, который трудно посмотреть. Впервые материал был опубликован в печатной версии «ИК» №1/2 за 2025 год.

Смотрел сегодня «Урчин», режиссёрский дебют Хариса Дикинсона, этакий feel good-пастиш на британскую традицию «драмы кухонных моек» (про люмпенизацию рабочего класса). В одном из эпизодов протагонист, загремев за решетку, застывает под напором тюремного душа, а камера ныряет в сток. Минует ржу промасленных труб и бесшовно упирается в вакуум, облюбованный медузами, морскими гадами и всякими микроорганизмами. Такой фортель фильму то ли арроггантность сообщает, то ли очень нежный символизм, которым режиссер-новичок пытается снабдить, как новозаветной начинкой, историю униженного и оскорбленного бомжа. Дикинсон здесь съезжает с колеи социального реализма, но по канализации не проложено рельс, и дрезина падает в утробу палп-теологии.

Ещё до того, как Пазолини научил весь мир видеть в клошарах святых, толкая их в бордели и распиная на крестах, в Англии были свои «рассерженные». Пропоица Джон Осборн все написал про безнадегу, с которой нищие тридцатилетние, торгующие на рынках и ютящиеся по мансардным комнатам, пытались перековать мечи на орала. Тони Ричардсон, Линдсей Андерсон, Джек Клейтон и пр. до того размяли тему перед камерой, что пришедшие на смену режиссеры, вроде Кена Лоуча, до того затискали этот эспандер, что пришедшим на смену режиссерам, вроде Хариса Дикинсона, нечего прибавить. Римские катакомбы, которые иудеи завещали потомкам, сжались до ночлежек, муниципальных общаг, трейлеров посреди Metropolitan Green Belt. Путь к истовой одухотворенности выстлан дорожками дешевого кокаина, бессмысленными и беспощадными программами по социальной реабилитации и прочими судорогами грехопадения. Видели, зевали. Теперь, правда, от такого кино может пасти свежестью на фоне злых братьев-близнецов, тульп по ту сторону стола для пинг-понга.

Марти Суприма в одноименном хите ежедневный матчмейкинг и отсутствие ту ду листа приводят к катарсису, пусть к издержкам режиссером Сэфди отнесены, всего лишь, горы трупов, и укрепление религии достигаторства. В фильме Дикинсона, режиссера пожиже, недостача хайлайтов компенсируется вышеобозначенной канонизацией другого инфантила. Тот, в отличии от Марти, замер в супер-позиции: плюется монологами о мире, который вытирает об него ноги, и тут же охотно становится агентом насилия, безжалостности, всех ядерных стереотипов о маргиналах. Чем зарабатывает путевку во вненаходимость, в тот самый, описанный в первом абзаце, вакуум, куда герой, сыгранный режиссером, благополучно его и выдворяет. Чем ниже, стало быть, тем ближе к Богу. И такой консервативный месседж внезапно может воспрять из пыли, пока (формально блестящий!) фильм Сэфди множит аттракционами неоднозначности про эгоизм, пассионарность и непротивление амбициям семейными ценностями. Да, время у нас турбулентное, но никто не запретит купине не опаляться.

Завтра напишу про неожиданную "тоннельную", "сточную" рифму, схваченную альманахом, показанным в "Старом Коне".

Еще одна кинотеатральная премьера недели — документальный фильм «Анатолий Белкин. Высокая вода».

Делимся трейлером картины Юлии Бобковой, посвященной фигуре художника нон-конформиста и основателя журнала «Собака.ru» Анатолия Белкина. Спецпоказы пройдут в Москве (в «Гараже», «Пионере» и Третьяковской галерее), Санкт-Петербурге («Ленфильм») и в других городах (подробности о географии и расписании можно найти здесь).

О фильме (и контексте вокруг его показов) можно прочитать в опубликованном на нашем сайте тексте Сергея Кулешова.