«Это не должно было произойти» — уже в субботу!

Друзья, в грядущие дни в рамках «Послания к человеку» мы показываем неигровое кино, взаимодействующее с травмой и дающее слово выжившим. Несколько слов о первом фильме программы, который поразил и меня, и Егора. Помню, как смотрел это кино в поезде, лежа на полке, на манер путника пристроив под голову рюкзак — и не было уже ни маршрута, ни знакомой тревоги по поводу минутной остановки у платформы два, левая сторона. У Кальварского в «Волнами» двадцатый век двойной экспозицией стучался в окошко бегущего купе; нечто похожее я пережил летним днем, глядя в дороге «Зимний вой» Матиаса Рохаса Валенсии.

Пожилая пара живет в лесах Патагонии. Они встретились много лет назад в колонии Дигнидад на юге Чили – немецкой секте, которая при Пиночете служила тюрьмой для политзаключенных. Она была еще подростком, когда его пытали. Издевательства продолжались десятилетиями. Франц и Ингрид счастливы, но в их жизнь, которую мы застаем на закате, то и дело прорывается холодящий душу гул памяти о минувшем. Документальная история культа в переложении на два голоса перемежается с игровым сюжетом о захоронении прошлого.

Всё начнется в малом зале «Родины» в 21 час. После показа — беседа в zoom с режиссером Матиасом Рохасом Валенсией. Осталось пять мест, забрать свое можно здесь — https://rodinakino.ru/events/zimnij-voj-eto-ne-dolzhno-bylo-proizojti-mkf-poslanie-k-cheloveku-2024-pn40x?date=2024/10/19&facility=rodina

~ Никита.

Декорации расплываются в тумане

Два немолодых человека, оба погруженных в мысли о прошлом: для одного — продуктивные, для другого — наполненные привкусом горькой ностальгии. В новом выпуске цикла «Расходящиеся тропы» Егор Сенников наблюдает за тем, как разное прошлое становится важнее настоящего.

Скулы сводит от примитивной назидательности бытовой мудрости — «если жизнь дает лимоны, делай лимонад». Лимоны, апельсины, прочие цитрусы — понятно. А если жизнь то бьёт пыльным мешком картошки по голове, то выливает ведро помоев и очисток или забрасывает луковой шелухой?

Самолет взлетает и становится все меньше и меньше, превращаясь сперва в маленькую точку на небосклоне. А затем и вовсе исчезает. В Москве — бодрящий мороз. В серебристом самолете в Париж летит Лев Любимов, человек, который во французской столице прожил почти всю взрослую жизнь.

А потом все перерешилось — и он вернулся в Россию. Но совсем не в ту, которую покидал.

В «Новом мире» за август 1960 года можно прочитать его эссе об этом возвращении в Париж через 12 лет после отъезда. Написано со вкусом — и хотя весь советский политес соблюден (формально тема статьи — загнивание Запада и обмельчание французского буржуа), внимательному читателю все понятно. То, с каким вкусом Любимов описывает быт довоенной буржуазии и атмосферу парижского бонвиванства говорит само за себя. У советского читателя могут полезть глаза на лоб, а Любимов лишь поддает жару:

«На своей машине буржуа в три часа доедет до Довиля. Там, у морских волн, в отелях собирается в августе „весь Париж“, а в казино бросают целые состояния на карту первейшие денежные тузы Старого и Нового света. Порой богатый буржуа выезжает из Парижа на один вечер только для того, чтобы отведать в старинном Руане знаменитой руанской утки с апельсинами. Он знает все уголки Франции и разъезжает по ней, как по своей вотчине».

Снообразное путешествие Льва Любимова. Сын сенатора, изображенного на репинском «Заседании Госсовета», внук профессора — жизнь его как будто с рождения была определена. Все шло как надо: и Александровский лицей, и ценные связи, друзья, знакомство. Все пустое. Жизнь стала все больше подбрасывать подгнивших овощей вместо лимонов; а что с ними делать? И загрохотала эмигрантская повозка по Парижу.

«В качестве кого оставались в Киеве после прихода белых?» — спрашивал в свое время следователь Михаила Булгакова. «В качестве населения», — отвечал писатель. Эмигрантская судьба схожа с жизнью такого населения, выживающего в любых обстоятельствах; реальность разные, подчас совершенно противные союзы. Про Любимова потом постоянно будут ходить разговоры — дескать, писал для Je suis partout, знаменитой парижской фашистской газеты. И для Милюкова писал. Играл в теннис, ездил по межвоенной Европе, вступал потом в Союз русских патриотов, вероятно работал на НКВД — все, наверное, и правда, и нет.

Время означает последовательность,
а Последовательность — переменность,
Поэтому безвременье не может не нарушить
Таблицы чувств.

Пока Любимов бродит по Парижу, общаясь со стариками, не сумевшими оставить идейного потомства, Владимир Набоков заканчивает труд, на которым корпел целое десятилетие. Комментарий к «Евгению Онегину», который будет приветствовать советская пресса и из-за которого будут ломаться копья и в эмигрантской, и в англоязычной прессе. Вот другой пример вечного возвращения: человек, всю жизнь насмехавшийся над психоанализом, в каждой своей книге строил миры, возвращающие его в прошлое: то ли реальное, то ли фантазийное. «Онегин» же становится opus magnum в этом жанре — воссоздания мира, которого нет. Мостик от энциклопедии русской жизни к каталогу жизни загробной.

В Русском музее в 1949 году сидит мужчина средних лет. Он смотрит на картину Репина «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года». Нет, он не плачет. Он слушает спор о ней о ней двух советских офицеров, поворачивается к ним и говорит с достоинством:

— Да, синяя лента действительно принадлежит ордену Андрея Первозванного.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Полный вариант (печатался в сокращении) первой главы новой биографии Бродского https://syg.ma/@glieb-moriev/rAjQKo6qTT3Z2A

«Я не знаю, где вы будете завтра» — уже завтра!

Кому больнее на приеме, врачу или пациенту? Ответ будто бы очевиден. Но смотря фильм Эммануэля Руа, я понял, что опыт разговора с врачом может быть крайне мучителен для обоих участников беседы. А еще — для зрителя, наблюдающего за ней. Действие происходит в марсельской тюрьме, пациенты — это люди, которых скоро вышлют из Франции. Разговор с врачом становится для них последней возможностью высказать важное о том, что им пришлось перетерпеть: от пыток до бедности и унижений.

Врач Рим Мансур, француженка палестинского происхождения, слушает эти истории, стараясь сохранять невозмутимость. Удается не всегда, и понятно почему: подобные тюрьмы — это места, где дух свободы не веет. Здесь человек лишен права на свободное действие даже в вопросах личной гигиены: запрещено самому бриться и стричь ногти, нет ни закрепленного места, ни возможности видеться с родственниками. Одиночество и подконтрольность, каких не встретишь в обыкновенной тюрьме. В таких условиях разговор с врачом представляет заключенных шанс ненадолго почувствовать себя вновь человеком.

Фильм Руа очень «головной», продуманный, искусный в своем минимализме. Уже завтра в Петербурге в рамках фестиваля «Послание к человеку» мы покажем его с Никитой Смирновым в программе «Это не должно было произойти». Показ пройдет в малом зале киноцентра «Родина», билеты можно приобрести здесь – https://message2man.com/seances/20-10-2024-v-19-15-this-should-not-have-happened-i-don-t-know-where-you-ll-be-tomorrow-rodina/

А после фильма проведем небольшой q&a с режиссером фильма Эммануэлем Руа — приходите и присоединяйтесь к беседе!

— Егор.

Кажется, что тема вновь стала актуальной, поэтому — репост

Наркотики, баллистические ракеты и диктатура: сага о «Кроте»

Что объединяет Северную Корею, Уганду, Иордан, подпольное производство наркотиков, нелегальные поставки оружия в Палестину и секретную деятельность по внедрению в фальшивую «организацию дружбы» с КНДР? Правильно, фильм гениального и безумного датского журналиста Мадса Брюггера!

Еще на заре существования этого телеграм-канала я рассказывал о двух великих фильмах Брюггера — «Посол» и «Красная капелла». В первом из них Мадс погружался в перипетии потайной жизни в Центрально-Африканской республике: узнав, что статус посла в ЦАР можно купить (обычно этим занимаются европейские бизнесмены для того, чтобы иметь возможность нелегально добывать алмазы и вывозить их из Африки), он решил сам попробовать пройти весь этот путь — и задокументировал каждый свой шаг. Во втором Брюггер тоже играл с огнем — притворившись безумным коммунистом, он привез в Северную Корею двух очень плохих комиков, саркастически издевавшихся над диктатурой — и организовал их выступление в Пхеньяне.

Фильмы Брюггера — это отдельный вид безумия, когда ты наблюдаешь абсолютно сюрреальный мир, который, при этом абсолютно реален — чтобы попасть в него, нужно предпринять некоторые усилия, но ужас в том, что все его опасности находятся от тебя на расстоянии вытянутой руки. Новый фильм Брюггера — «Крот: Под прикрытием в Северной Корее», который вышел два года назад (и, по всей видимости, из-за пандемии немного прошел мимо радаров) устанавливает совершенно новую планку в этом жанре.

Главный герой фильма — датчанин Ульрих Ларсен, который в юности тоже посмотрел «Красную капеллу» Брюггера и так впечатлился, что решил попробовать сам погрузиться в тайны и секреты КНДР и узнать какие мрачные тайны скрываются за ее фасадом.

Ульрих с конца нулевых стал посещать собрания датского отделения Корейской ассоциации дружбы — квази-независимой организации, формальной целью которой является «распространение правды о КНДР», культурное сближение и тому подобные благие идеи. Руководитель организации — испанец Алехандро Као де Бенос: испанский аристократ, пухлый нервный толстячок с бегающими глазами. Несмотря на то, что Алехандро выглядит комично, на самом деле он опасный человек: он представитель Северной Кореи в Европе с большими полномочиями для разных закулисных дел.

Ульрих, посещая собрания, документировал свой каждый шаг, снимая все на видео — он это объяснил необходимостью записывать пропагандистские ролики на фейсбуке и ютубе (что он и правда делал). Будучи энергичным, он довольно быстро продвинулся в организации (в основном собрания посещали люди, которым все это было малоинтересно — разные радикальные левые и скучающие пенсионеры). И приблизившись к Алехандро, он узнал об истинных причинах существования организации: вся эта машинерия была нужна для того, чтобы помогать Северной Кореи находить деньги, инвесторов и партнеров, которые покупали бы товары у страны и помогали бы ей обходить санкции.

Каждый свой шаг Ульрих согласовывал с Брюггером: тот не мог открыто участвовать в проекте, так как после «Красной капеллы» он слишком хорошо известен северным корейцам и лично Алехандро. Но Брюггер писал безумные коммунистические речи за Ульриха, давал советы — и всячески помогал ему продвинуться в организации. И раз северным корейцам нужны деньги, Брюггер решил поднять ставки еще выше. В проект вошел знакомый Брюггера — мистер Джеймс, бывший член Иностранного легиона и бывший копенгагенский наркодилер. Он, по задумке Брюггера, должен был сыграть роль богатого и циничного инвестора, который готов покупать оружие у Северной Кореи, не взирая ни на какие препятствия. Чтобы ожидания корейцев были еще выше, Джеймс говорил о том, что готов инвестировать колоссальную сумму — в 50 миллионов долларов.

Если Ульрих, ведя свою потайную жизнь «крота», вынужден был постоянно играть роль скромного ученика у Алехандро, то Джеймс играл свою роль с размахом. Разодетый как гангстеры из «Джентльменов» Риччи, с окладистой бородой, он пришел на встречу с Алехандро с надменным видом, всячески изображая из себя опытного и побитого жизнью мутного инвестора. Алехандро разоткровенничался — и еще больше раскрыл карты: рассказал, что так как в Северной Корее не действуют никакие законы, международный контроль и международные организации, то в стране могут выполнить любой заказ. Любой. Нужно оружие? Без проблем? Хотите метамфетамин или героин? Устроим. Нужно провести исследования фармацевтического препарата, которые нельзя проводить в западных странах? Никаких проблем. Плати — и получишь все, что хочешь. Страна под санкциями, ей дорога каждая копейка — и неважно, кто ее дает. По сути, все это — какое-то частное предприятие Кимов, прикидывающееся страной и готовое ради денег использовать все ресурсы, которые у них есть.

Легенда Джеймса заключалась в том, что ему нужно производство оружия и наркотиков: все это он якобы должен был поставить в Палестину. Логичным образом возник следующий шаг — Алехандро, Ульрих и Джеймс отправились в Северную Корею. К поездке готовились — и не зря: после пары дней обязательной туристической программы с посещениями мавзолеями, песнями, танцами и большим количеством алкоголя, Ульриха и Джеймса утром повезли на окраину Пхеньяна в полуразрушенное здание, в окружении гетто. Корейцы сказали им спускаться в подвал.

В подвале все оказалось не так страшно — там располагался относительно роскошный ресторан. Там уже был представитель оружейного завода, местные спецслужбисты и чиновники. Джеймсу показали каталог продукции — там было все: от баллистических ракет дальностью до 1500 километров и ПТУРов до танков, самолетов и даже подводных лодок. Фейковый инвестор Джеймс выдумал название своего предприятия и подписал от его лица договор с северокорейским предприятием.

Единственным условием корейцев было то, что, производить все это они будут не у себя, а в третьей стране — для большей безопасности и для возможности более свободных поставок оружия и наркотиков. Выбор пал на Уганду: туда отправился Джеймс, Ульрих и северные корейцы. Видимо, и для угандийских чиновников, и для северных корейцев сама ситуация относительно типовая: угандийцы предложили остров внутри страны, который можно было бы купить (местному населению наврали, что там построят больницу — вскоре после этого их должны были выселить из их домов), а корейцы предложили проект маскировки производства. На поверхности все это должно было быть спа-отелем, а под землей, в бункерах, северные корейцы производили бы оружие и наркотики, которые можно было бы с легкостью вывозить с острова благодаря построенному там же аэродрому.

И так все закрутилось. Новая подпись, новые проекты и новое предложение — корейцы предложили оплату следующим образом: Джеймс покупает российскую нефть у некого иорданского бизнесмена, тот везет ее в Северную Корею своими окольными путями, а уже после этого корейцы отправляют специалистов в Уганду.

Словом, примерно в этот момент все и должно было произойти — и произошло бы, если бы у Брюггера, Ульриха и Джеймса было намерение реально делать бизнес с северными корейцами. Но они снимали фильм — и в этот то момент они остановились. Они сообщили всем своим контрагентам — от Алехандро и угандийских политиков до северокорейских дипломатов и иорданского бизнесмена — о том, что все они стали героями документального фильма и официально запросили у них комментарий. А потом выпустили фильм.

Сказать, что работа Брюггера задает фантастически высокий уровень безумия — это ничего не сказать. От унылых посиделок с пожилыми коммунистами в баре на окраине Копенгагена до международного бизнеса по торговле оружием и наркотиками — по этому пути Брюггер и Ульрих проводят нас, показывая, что расстояние от одного до другого — ничтожно. В этом потайном мире, о существовании которого мы обычно не знаем ничего, есть своя система, иерархия и правила: жестокие, но правила. Здесь все обманывают друг друга — и привыкли к этому. Здесь могут убить — но и выигрыш может быть очень большим. Здесь все подписывают какие-то договоры, где все реальные акторы прикрыты третьими лицами, а суть бизнеса скрывается за фейковыми названиями (проект по производству наркотиков герои назвали «проект Туризм»).

И, что самое ужасное, пока ты смотришь, ты понимаешь, что все это, в общем, не только про Северную Корею. В ней это все доведено до предела — в силу пограничности самого государства, его маргинальности и всесилия режима, который просто стер любые намеки на общественное мнение и свободу человека. Именно поэтому режим может делать абсолютно все что угодно: торговать оружием и наркотиками, торговать собственными гражданами, ставить на них опыты — и при этом привечать самых мутных, неприятных и кровожадных персонажей, вроде Алехандро (который занимает какие-то посты в Северной Корее и может там что-то решать — хотя вообще он живет в Тарагоне).

Брюггер показывает нам очень отважного человека — Ульриха — который идет по пути конспирации, не зная, куда он придет. Его путешествие ведет его из Копенгагена в Барселону, из Иордана в Пхеньян, из Кампалы в Пекин — и на каждом этапе он встречает людей, которые помогают этой серой жизни существовать. Циничные дельцы, жесткие предприниматели, государственные агенты, шпионы, торговцы оружием и наркотиками — этот мир существует совсем рядом, в соседнем номере в отеле. И многим в нем комфортно жить: в этаком неолиберальном сером пространстве, где можно сделать все что угодно — и тебе за это ничего не будет.

Работы Брюггера после себя всегда оставляют смешанные ощущения: его фирменный сарказм смешивается с горечью от увиденного — и в итоге ты немного дезориентирован. В «Кроте» он доводит это ощущение до предела: ты не можешь не смеяться вместе с северными корейцами на потайных встречах по продаже баллистических ракет, но потом тебе становится горько и страшно. От того, что мир, в котором ты живешь — и без того безумный — оказывается еще страшнее, чем ты думал.

«Вечная память» Майте Альберди — сегодня вечером

Что остается после конца света? Майте Альберди пытается доказать, что память. В своем фильме «Вечная память» чилийская режиссерка показывает нам двух героев, Паулину и Аугусто, за которыми следишь с неослабевающим вниманием. Хочется удержать малейшую деталь их поведения друг с другом: танцев, улыбок, поцелуев. И мрачную сторону их жизни тоже оставляешь при себе: когда Аугусто не может вспомнить, кто он, что написано в его книгах и чем он занимался всю свою жизнь.

Аугусто — журналист, который значительную часть своей карьеры посвятил тому, чтобы рассказывать правду и сохранять память о преступлениях режима Пиночета. Но сейчас Аугусто сражается с болезнью Альцгеймера, и его собственное прошлое для него постепенно меркнет, стирается. Рядом остается поддерживающая его супруга Паулина.

Память вечная, внешняя, и память собственная, исчезающая во времени — нельзя сказать, что Альберди прямо противопоставляет два этих явления. Ее больше привлекает рассказ о том, как два человека держатся друг за друга — и как их любовь оказывается если не лекарством, то мощным обезболивающим, которое на время дает успокоение обоим.

«Вечная память» взяла приз жюри в Сандэнсе и была номинирована на «Оскар» от Чили. В рамках фестиваля «Послание к человеку» мы покажем фильм с Никитой Смирновым в программе «Это не должно было произойти» уже сегодня. Показ начнется в 21:00 в малом зале киноцентра «Родина». Остался один билет! https://message2man.com/seances/21-10-2024-v-21-00-jeto-ne-dolzhno-bylo-proizojti-eternal-memory-rodina/

А повторный показ пройдет в среду, в 21:10 в кинотеатре на Лендоке: https://message2man.com/seances/23-10-2024-v-21-10-jeto-ne-dolzhno-bylo-proizojti-vechnaja-pamjat-lendoc/

— Егор.

Сегодня мы завершим программу «Это не должно было произойти» показом «Дочерей Ольфы», прошлогоднего каннского хита. Это док о семье из Туниса, в которой были четыре дочки, но в кадре мы увидим только двух младших и саму Ольфу. Что произошло со старшими, нетрудно предположить, пройдясь по западным границам Туниса, однако пусть здесь не висят звёздочки роскомнадзора.

Разбитая семья Ольфы соглашается на проект режиссерки Каутер Бен Ханьи: рассказать о себе и заново прожить историю семьи в последовательности инсценировок. Отобраны ключевые воспоминания, найдены локации. Младшие, но уже взрослые дочери становятся маленькими, вспоминают отца и безотцовщину, свой подростковый протест против матери, и всё время ищут присутствия старших сестер. А кино умеет вызывать присутствие, и Бен Ханья возвращает Рахму и Гофран в семью, выбрав на их роли актрис. Актрисы вместо старших дочерей — лишь подстановка, но даже приблизительного сходства по фото из портфолио оказывается достаточно, чтобы расшевелить прежде вытесненное, столкнуться лицом со своим отрицанием. Начавшись как интроспективное расследование о пропавших сестрах, фильм выводит в центр фигуру матери: ее отчаяние и ярость, ее страх вырастить отдельных людей и остаться одной.

Бен Ханья обнажает свои стратегии, оповещая нас об условиях эксперимента. Ее фильм то собирается в линейную историю, то ухает в ямы умолчаний, то сталкивается с принципиальной невыразимостью — и всю эту дорогу балансирует между терапевтическим «не навреди» и ситуацией дока как охоты. И в этом отношении он будто бы не заходит слишком далеко, выбирая этичность и утешая своих героинь тем, что мягкий мир возможен и однажды, быть может, наступит. Другой им известен слишком хорошо.

Приходите в 18:40 в большой зал Дома Кино — https://www.domkino.spb.ru/films/docheri_olfy/

~ Никита.

Я Байрон, я другой

По Ярославлю в санях перемещается молодой человек. В руках у него фотоаппарат; сопровождающий человека гид и переводчик смотрит на мужчину с большим неудовольствием. Он едет от одной заброшенной церкви к другой, бухается в сугроб, чтобы сфотографировать храм наиболее эффектно и тратит много времени на рассматривание фресок. Пытаясь найти дорогу к очередной церкви, иностранец и гид останавливаются рядом с лакокрасочным заводом; рабочие недоверчиво смотрят на иностранца с фотоаппаратом, подозревая в нем шпиона, но гид успокаивает их — товарищи, этого чудика заводы не интересуют, ему бы дорогу к храму найти.

Иностранца зовут Роберт Байрон, он англичанин, путешественник — можно даже сказать, что трэвел-блогер, — беззаветно влюбленный в саму идею путешествий. Конечно, про почти любого много путешествующего в межвоенную эпоху англичанина, пишущего книги, несложно предположить, что он шпион, здесь нас этот сюжет не интересует. Самое главное — взгляд на жизнь со стороны; способность рассмотреть то, что мы не видим сами. И это у Роберта Байрона получилось блестяще.

В издательстве Ad Marginem вышел перевод книги Байрона «Сначала Россия, потом Тибет». В редакторском примечании рассказывается, что книга Байроном была собрана искусственно (по издательским и коммерческим причинам) — под одной обложкой объединены два очерка: один о поездке в СССР в феврале 1932 года, а другой — о путешествии писателя на Тибет в конце 1920-х.

Это объединение должно было провести параллели между двумя странами: Россия — страна, где ты постоянно едешь по дороге, страна, которая намерена преподать всему миру урок прогресса… И Тибет, закрытый от иностранцев, избегающий обновления и живущий по правилам, заведенным, может быть, еще в те времена, когда люди впервые приняли решение жить в Гималаях. Противопоставление это не очень работает и русском читателю про Москву интереснее (хотя в рассказе о путешествии на Тибет восхищает рассказ о недельном авиаперелете из Лондона в Индию; ох эти времена, когда полет был действительно приключением, а не скучной поездке в авиамаршрутке).

Байрон почти безразличен к Ленинграду (туда он вернется еще в 1935 году, чтобы выступить на конгрессе по археологии, а затем отчалить в путешествие по Транссибирской магистрали), красоты Москвы его не очень сильно впечатляют. К большевизму он равнодушен (тоже отличие от среднестатистического иностранного визитера красной столицы): он кажется ему слишком жестоким, подавляющим и шпиономанским. Заводы? Он их уже видел в самых разных точках мира. На полях, скорее для англоязычного читателя, чем для себя, он разбирается с мистическим, сектантским основанием большевизма и идет дальше.

И как же он расцветает, когда добирается до той России, в которую он хотел попасть. Как завороженный он смотрит на фрески собора Святой Софии в Новгороде. С нежностью и любовью он описывает «Троицу» Рублева, которую ему в Третьяковке показывают хранители; он посвящает ей чуть ли не главу, в которой силится постичь гений иконописца и понять, что делает икону такой незабываемой.

Он мчится в Ярославль с большим списком церквей, которые он намерен посетить и изматывает гида-коммуниста тем, что постоянно спрашивает о том, как найти церковь Иоанна Златоуста или храм Иоанны Предтечи. С какой любовью этот фанат Греции описывает древнерусское искусство, которое единственное для него в СССР 1932 года и представляет интерес. И с какой тоской он слушает предложения поехать на Днепрогэс — видел он и дамбы, и заводы, и конвейерные линии; не это для него составляет Россию.

Обходя новгородский Антониев монастырь, он видит, как в небе совершают учебные полеты советские летчики на истребителях. Шум, грохот — и вот они уже уносятся вдаль.

«​​Я повернулся к сельской церкви, построенной 580 лет назад, к темным елям, дрожащим на ветру, и к могильным крестам <…>. Я видел, как вооруженная мощь Советского Союза уменьшилась до точек и исчезла. Старая и новая Россия, меняющаяся, и всё же неизменная…»

#сенников #рецензии_кенотаф

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Побежденные? Победители?

Желчный писатель и литературовед, некогда эмигрант, позднее — возвращенец. Пожилой писатель-эмигрант, четыре десятилетия живущий вне России. Жизнь обоих клонится к закату, но они неутомимо сводят счеты с прошлым. Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы» и пытается разобраться в том, как правильно описывать прошлое, чтобы протянуть нужный образ его в будущее.

Заполненный зал в музее Маяковского. Майский вечер. Впервые после постановления Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» (выпущенного в 1946 году) в Москве проходит литературный вечер Анны Ахматовой. На сцену выходит пожилая интеллигентная дикторша и представляет всех основных участвующих лиц вечера — филолога Жирмунского, поэтов Тарковского, Корнилова, Озерова, и, конечно, саму Анну Андреевну.

Когда этот вечер еще только устраивался, организаторы спрашивали её — кого бы ей хотелось видеть в роли ведущего, открывающего вечер: писателя и литературоведа Виктора Шкловского или концертирующего рассказчика о былом Ираклия Андронникова. Ахматова сказала: «Нет, ни того, ни другого я не хочу». «А кого же?». Та подумала и ответила — «Карандаша».

Виктор Шкловский был человеком сложным. Такое отношение Ахматовой к нему достаточно типично для его современников: студенты его вспоминали как он мог посвятить вместо лекции время рассказу о том, как занимал деньги у Горького, а тот не давал. Артист Баталов, посетив дачу Шкловского, выдыхает «Ну и субъект!» Чуковский отмечает: уже в 1965 году Шкловский манкирует приглашением на вечер памяти Зощенко. Все еще не сочетается партийной линией.

Может быть дело в том, что Шкловский вернулся в Россию из короткой берлинской релокации уже четыре десятилетия как, а все чувствует себя побежденным? Он же писал в «Zoo»:

«Я поднимаю руку и сдаюсь. Впустите в Россию меня и весь мой нехитрый багаж».

Почти в то же время, как Шкловский в Россию вернулся, ее покинул, — и навсегда, — писатель Борис Зайцев. Имя он сделал еще в начале века; его вхождение в литературу поддержали Чехов, Короленко и Андреев. Уроженец Орловской губернии, он сам отмечал, как много важных литературных имен дали России Тула и Орел. Сам он идет по следам великих.

А после отъезда он становится одним из знаковых имен среди писателей первой волны эмиграции; он не патриарх, как Бунин, но точно одна из величин, с которой себя нужно соотносить каждому. Он создает множество коротких биографий своих современников и предшественников, стремясь ухватить и образ, и дух времени: от Василия Жуковского до Александра Блока, от Бунина до Белого. В 1965 году Зайцев выпускает мемуарный сборник «Далекое» — здесь он под одной обложкой собирает очерки и биографии разных лет, стремясь показать свою литературную карьеру. Открывается книга эссе о Блоке, которое называется «Побежденный».

Блок в рассказе Зайцева, написав революционную поэму «Двенадцать» потерял голос и жизненную силу, почувствовал себя раздавленным революцией и временем. На свой последний литературный вечер в Москве весной 1920 года он приезжает усталым, постаревшим, больным; в первом отделении Чуковский, затем он.

«Лицо землистое, стеклянные глаза, резко очерченные скулы, острый нос, тяжелая походка, и нескладная, угластая фигура. Он зашел в угол, и полузакрыв усталые глаза, начал читать».

Шкловский, почти в то же время, что и Зайцев, пишет в «Новом мире» о мемуарах советского литературоведа Корнелия Зелинского. Он их разносит, обращая внимание на фальшь и очевидные заимствования из другой литературы. Зелинский упоминает о Блоке, дескать тот говорил ему о революции, написав «Двенадцать» — и Шкловский отзывается:

«Это очень похоже на Блока, на минимальность его мимики, на напряженность голоса, но это, к сожалению, не Зелинский, это цитата из воспоминаний Федина».

Кто здесь побежден? Только память. И Зайцев, строящий свой образ Блока, и Шкловский, разносящий мнимые воспоминания о поэте, и сам Блок — умерший, но оставивший голос в вечности. Все они игроки. Побеждена только память — у каждого своя.

#сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Реклама в газете Известия, август 1993 года

На палубу вышел, сознанья уж нет: интервью с Сергеем Карповым о чувстве дома, дневниках по изучению самого себя и бесконечном поиске

Сергей Карпов — журналист, антрополог, фотограф, основатель проекта «Поле» и человек, который умеет правильно задавать вопросы. Уже несколько недель на «Поле» выкладываются материалы, относящиеся к проекту «Дом». Которые, вроде бы, должны дать ответ на вопрос «вы сейчас где?».

Вопрос не настолько абстрактный, как может показаться — за последние годы «дом» для миллионов людей стал понятием призрачным, ускользающим, мерцающим. Сергей Карпов и его коллеги попытались сделать его чуть более осязаемым, но, в итоге, вопросов стало только больше.

Покинув Россию, Сергей, транзитом через Тбилиси, оказался в немецком Майнце, где оказался вместе с семьей в контейнере для беженцев. В телеграм-канале «Карпов, зачем?» он вел дневник о своей жизни — то копаясь в своих ощущениях, то описывая соседей, то размышляя о том, что говорят близкие и друзья. Это автобиографическое расследование теперь кажется прологом к исследованию о том, что такое дом и где пролегают его границы.

Где же? Об этом я поговорил с самим Сергеем — и предлагаю всем прочитать нашу беседу:

Мне было важно отрефлексировать этот опыт в каком-то виде с человеком, который бы понимал, про что я говорю. Это странная вещь, довольно трудно передать словами — в языке их очень мало. Ну есть слово «травма», например. Мы произносим слово «травма» как будто… Как будто это наш надёжный щит, и мы точно знаем, о чём мы говорим, когда мы произносим это слово «травма». Но на самом-то деле за словом «травма» лежит бездна непознанного, к чему мы просто даже не знаем, как обращаться.

Когда ты начинаешь всерьез размышлять о том, что ты имеешь в виду, говоря про травму, то понимаешь, что даже слов нормальных не подобрать… Я это чувствую, но у меня нету речи, чтобы это описать. И, ну, мне было важно найти эту речь, как-то её просто формулировать самому себе.