Рубрика «Культурное воскресенье»
Сходил в Третьяковку — в новый корпус на Кадашовской набережной — на выставку «Арктика. Полюс цвета».
Экспозиция небольшая, но содержательная: она показывает, как Север изображали в разные эпохи и с разных оптик. Особое внимание уделено творчеству ненецких художников — Тыко Вылки и Константина Панкова. Их работы важны именно тем, что дают не внешний, «экспедиционный» взгляд, а внутренний, аутентичный — Север как обжитое, переживаемое пространство, а не как абстрактный край карты.
В целом проект выстраивает Арктику сразу в нескольких измерениях: как природную среду с особыми световыми и оптическими эффектами (полярный день, северное сияние), как территорию научного и промышленного освоения и как культурный символ — пространство испытания, преодоления и вдохновения. При этом заметен и осторожный акцент на экологической хрупкости региона и условности человеческого контроля над ним.
Мне, разумеется, прежде всего был интересен советский период. И здесь особенно хорошо видно смещение акцентов. Если в раннесоветских и сталинских работах доминирует мотив покорения природы — с героикой экспедиций, индустриальными пейзажами, папанинцами (куда без них в 1930-е), — то в позднесоветское время фокус постепенно сдвигается к антропологической фиксации коренных малочисленных народов Севера. У Арктики появляется человеческое лицо: не только лед и техника, но повседневность, культура, тела и взгляды людей, для которых Север — не фронтир, а дом.
Отдельно отмечу один момент, который показался мне любопытным и симптоматичным. Выставка начинается с формулы о том, что «арктический регион издавна привлекал открывателей новых земель» и что история освоения Севера насчитывает более 500 лет. В такой оптике Север невольно оказывается terra nullius до прихода людей из Руси — безмолвной белой пустыней. Очевидно, что это не так: Север был освоен задолго до этого, и у живших там культур существовали собственные художественные языки и способы репрезентации пространства. Мне кажется, говоря об Арктике и Севере в 2025 году, вполне можно (и, возможно, нужно) выходить за рамки столь прямолинейного историко-художественного нарратива.
Тем не менее выставка действительно интересная и вполне заслуживает посещения. А в качестве дополнительного чтения порекомендую книгу моего коллеги Михаила Агапова «Ревность о Севере». Она не про советскую эпоху, но отлично показывает, как в Российской империи формировались образы Севера — и помогает лучше понять, откуда растут многие позднейшие визуальные и символические клише.
Сходил в Третьяковку — в новый корпус на Кадашовской набережной — на выставку «Арктика. Полюс цвета».
Экспозиция небольшая, но содержательная: она показывает, как Север изображали в разные эпохи и с разных оптик. Особое внимание уделено творчеству ненецких художников — Тыко Вылки и Константина Панкова. Их работы важны именно тем, что дают не внешний, «экспедиционный» взгляд, а внутренний, аутентичный — Север как обжитое, переживаемое пространство, а не как абстрактный край карты.
В целом проект выстраивает Арктику сразу в нескольких измерениях: как природную среду с особыми световыми и оптическими эффектами (полярный день, северное сияние), как территорию научного и промышленного освоения и как культурный символ — пространство испытания, преодоления и вдохновения. При этом заметен и осторожный акцент на экологической хрупкости региона и условности человеческого контроля над ним.
Мне, разумеется, прежде всего был интересен советский период. И здесь особенно хорошо видно смещение акцентов. Если в раннесоветских и сталинских работах доминирует мотив покорения природы — с героикой экспедиций, индустриальными пейзажами, папанинцами (куда без них в 1930-е), — то в позднесоветское время фокус постепенно сдвигается к антропологической фиксации коренных малочисленных народов Севера. У Арктики появляется человеческое лицо: не только лед и техника, но повседневность, культура, тела и взгляды людей, для которых Север — не фронтир, а дом.
Отдельно отмечу один момент, который показался мне любопытным и симптоматичным. Выставка начинается с формулы о том, что «арктический регион издавна привлекал открывателей новых земель» и что история освоения Севера насчитывает более 500 лет. В такой оптике Север невольно оказывается terra nullius до прихода людей из Руси — безмолвной белой пустыней. Очевидно, что это не так: Север был освоен задолго до этого, и у живших там культур существовали собственные художественные языки и способы репрезентации пространства. Мне кажется, говоря об Арктике и Севере в 2025 году, вполне можно (и, возможно, нужно) выходить за рамки столь прямолинейного историко-художественного нарратива.
Тем не менее выставка действительно интересная и вполне заслуживает посещения. А в качестве дополнительного чтения порекомендую книгу моего коллеги Михаила Агапова «Ревность о Севере». Она не про советскую эпоху, но отлично показывает, как в Российской империи формировались образы Севера — и помогает лучше понять, откуда растут многие позднейшие визуальные и символические клише.
❤30👍19🔥2
Продолжим рубрику #непрошеные_советы (первый выпуск — по ссылке).
Хейден Уайт в своей «Метаистории» писал, что история — это не просто объективное изложение фактов, а особый тип повествования, выстроенный по законам литературы: трагедии, комедии, драмы или сатиры. Отталкиваясь от этой мысли, я хочу поговорить о более прикладной вещи — о том, на что структурно похожа историческая статья. На газетную заметку или на детектив?
Газета и детектив — это, по сути, две разные модели организации текста, два способа выстроить логику рассказа. Это не исчерпывающий список, а скорее два полюса, между которыми возможны десятки промежуточных вариантов. Но именно в крайностях различия видны особенно чётко.
Детектив.
Это, пожалуй, самый привычный формат для исторических текстов в российской традиции. Как и в классическом детективе, всё начинается с загадки или «преступления»: почему распался Советский Союз? почему свернули НЭП? кто и зачем принял то или иное решение? Далее следует сбор «улик» — архивных документов, свидетельств, статистики, интерпретаций. Автор шаг за шагом выстраивает причинно-следственные цепочки, а в финале указывает на виновного или, по крайней мере, формулирует однозначный ответ.
В таком подходе историк выступает в роли следователя, который обязан раскрыть дело. Признаться в конце статьи, что расследование зашло в тупик и ответа нет, в русскоязычной академической культуре почти немыслимо. Текст без финального «разоблачения» выглядит как профессиональная неудача. Поэтому детективная логика — с обязательной развязкой — до сих пор остаётся доминирующей.
Газета.
В журналистике есть классический приём «перевёрнутой пирамиды»: сначала читателю сообщают самое главное (кто, что, где, когда, почему и как), а затем — детали и контекст по убывающей значимости. Даже если текст не дочитают до конца, ключевая информация уже получена.
Точно так же может быть устроена и историческая статья. В самом начале автор формулирует главный тезис, а дальше весь текст работает на его обоснование и уточнение. Сначала — «мораль», потом — «басня». Читателю сразу понятно, зачем он читает этот текст и что именно ему предлагают осмыслить.
Надо признать, что в современных реалиях второй вариант всё чаще оказывается эффективнее. Многие коллеги честно признаются, что читают книги и статьи выборочно: введение, заключение, отдельные главы или фрагменты, которые напрямую пересекаются с их собственными интересами. В условиях информационного перепроизводства внимание становится дефицитным ресурсом даже внутри академии. Если текст не зацепил в начале — велика вероятность, что до середины он просто не дойдёт.
Отсюда и мой (и не только мой) непрошеный совет:
озвучивайте главный тезис сразу. В первом абзаце, на первой странице, без кокетства и искусственного напряжения. Если тезис зацепит — читатель пойдёт дальше. Если нет — он всё равно его увидит, возможно запомнит и, кто знает, когда-нибудь к нему вернётся. В любом случае вы не прячете смысл своей работы в финале, как убийцу в последней главе, а честно выносите его на свет.
Хейден Уайт в своей «Метаистории» писал, что история — это не просто объективное изложение фактов, а особый тип повествования, выстроенный по законам литературы: трагедии, комедии, драмы или сатиры. Отталкиваясь от этой мысли, я хочу поговорить о более прикладной вещи — о том, на что структурно похожа историческая статья. На газетную заметку или на детектив?
Газета и детектив — это, по сути, две разные модели организации текста, два способа выстроить логику рассказа. Это не исчерпывающий список, а скорее два полюса, между которыми возможны десятки промежуточных вариантов. Но именно в крайностях различия видны особенно чётко.
Детектив.
Это, пожалуй, самый привычный формат для исторических текстов в российской традиции. Как и в классическом детективе, всё начинается с загадки или «преступления»: почему распался Советский Союз? почему свернули НЭП? кто и зачем принял то или иное решение? Далее следует сбор «улик» — архивных документов, свидетельств, статистики, интерпретаций. Автор шаг за шагом выстраивает причинно-следственные цепочки, а в финале указывает на виновного или, по крайней мере, формулирует однозначный ответ.
В таком подходе историк выступает в роли следователя, который обязан раскрыть дело. Признаться в конце статьи, что расследование зашло в тупик и ответа нет, в русскоязычной академической культуре почти немыслимо. Текст без финального «разоблачения» выглядит как профессиональная неудача. Поэтому детективная логика — с обязательной развязкой — до сих пор остаётся доминирующей.
Газета.
В журналистике есть классический приём «перевёрнутой пирамиды»: сначала читателю сообщают самое главное (кто, что, где, когда, почему и как), а затем — детали и контекст по убывающей значимости. Даже если текст не дочитают до конца, ключевая информация уже получена.
Точно так же может быть устроена и историческая статья. В самом начале автор формулирует главный тезис, а дальше весь текст работает на его обоснование и уточнение. Сначала — «мораль», потом — «басня». Читателю сразу понятно, зачем он читает этот текст и что именно ему предлагают осмыслить.
Надо признать, что в современных реалиях второй вариант всё чаще оказывается эффективнее. Многие коллеги честно признаются, что читают книги и статьи выборочно: введение, заключение, отдельные главы или фрагменты, которые напрямую пересекаются с их собственными интересами. В условиях информационного перепроизводства внимание становится дефицитным ресурсом даже внутри академии. Если текст не зацепил в начале — велика вероятность, что до середины он просто не дойдёт.
Отсюда и мой (и не только мой) непрошеный совет:
озвучивайте главный тезис сразу. В первом абзаце, на первой странице, без кокетства и искусственного напряжения. Если тезис зацепит — читатель пойдёт дальше. Если нет — он всё равно его увидит, возможно запомнит и, кто знает, когда-нибудь к нему вернётся. В любом случае вы не прячете смысл своей работы в финале, как убийцу в последней главе, а честно выносите его на свет.
❤44👍32🔥3👎1
Дополню свой пост важным различием, о котором мне справедливо напомнил Игорь Владимирович Нарский.
Две базовые структуры академического текста — «детектив» (когда развязка в конце) и «перевёрнутая пирамида» (когда тезис сразу в начале) — соотносятся с двумя исторически сложившимися научными культурами.
Первая — условно континентальная, прежде всего немецкая (и шире — центральноевропейская). Это традиция, в которой ценится «путь рассуждения»: текст должен демонстрировать работу мысли, движение от постановки проблемы к постепенному развертыванию аргументов, к осторожным уточнениям и лишь затем — к итоговому выводу. Читателю предлагается не столько «результат», сколько процедура его получения. В идеале это похоже на доказательство в математике или на развёрнутый философский трактат: финал важен, но ещё важнее, чтобы читатель увидел, как именно автор к нему пришёл. Отсюда и любовь к композиции, где кульминация отложена: сначала «следствие», потом «приговор».
Российская академическая культура во многом унаследовала именно эту модель — не потому, что она «лучше», а потому, что так исторически учились. Долгое время немецкий язык был главным «входным билетом» в европейскую науку, а немецкая университетская модель — эталоном дисциплины, методичности и научной добросовестности. Вместе с языком импортировалась и форма: идея, что достойный текст — это тот, в котором автор не торопится, ведёт читателя по ступеням аргументации и только в конце предъявляет итог.
Вторая традиция — англо-американская, где сильнее институционализирована конкуренция за внимание: журналы, гранты, peer review, дисциплинарные рынки, высокая скорость оборота текстов. Там важнее сразу ответить на вопрос: что нового вы сказали и зачем это нужно. Не потому, что авторы «не любят сложность», а потому, что коммуникация устроена иначе: читатель не обязан идти за вами по длинному коридору, он в любой момент может открыть другую дверь. Отсюда и структура «сначала тезис»: статья начинает работать как заявка, как краткое предъявление вклада (contribution), а дальше — доказательная база, уточнения, оговорки, контраргументы.
Если говорить грубо, «континентальная» логика отвечает на вопрос «как я думаю», а «англо-американская» — «что я утверждаю». Первая ценит демонстрацию метода, вторая — ясность результата и места в дискуссии. И обе по-своему рациональны.
Две базовые структуры академического текста — «детектив» (когда развязка в конце) и «перевёрнутая пирамида» (когда тезис сразу в начале) — соотносятся с двумя исторически сложившимися научными культурами.
Первая — условно континентальная, прежде всего немецкая (и шире — центральноевропейская). Это традиция, в которой ценится «путь рассуждения»: текст должен демонстрировать работу мысли, движение от постановки проблемы к постепенному развертыванию аргументов, к осторожным уточнениям и лишь затем — к итоговому выводу. Читателю предлагается не столько «результат», сколько процедура его получения. В идеале это похоже на доказательство в математике или на развёрнутый философский трактат: финал важен, но ещё важнее, чтобы читатель увидел, как именно автор к нему пришёл. Отсюда и любовь к композиции, где кульминация отложена: сначала «следствие», потом «приговор».
Российская академическая культура во многом унаследовала именно эту модель — не потому, что она «лучше», а потому, что так исторически учились. Долгое время немецкий язык был главным «входным билетом» в европейскую науку, а немецкая университетская модель — эталоном дисциплины, методичности и научной добросовестности. Вместе с языком импортировалась и форма: идея, что достойный текст — это тот, в котором автор не торопится, ведёт читателя по ступеням аргументации и только в конце предъявляет итог.
Вторая традиция — англо-американская, где сильнее институционализирована конкуренция за внимание: журналы, гранты, peer review, дисциплинарные рынки, высокая скорость оборота текстов. Там важнее сразу ответить на вопрос: что нового вы сказали и зачем это нужно. Не потому, что авторы «не любят сложность», а потому, что коммуникация устроена иначе: читатель не обязан идти за вами по длинному коридору, он в любой момент может открыть другую дверь. Отсюда и структура «сначала тезис»: статья начинает работать как заявка, как краткое предъявление вклада (contribution), а дальше — доказательная база, уточнения, оговорки, контраргументы.
Если говорить грубо, «континентальная» логика отвечает на вопрос «как я думаю», а «англо-американская» — «что я утверждаю». Первая ценит демонстрацию метода, вторая — ясность результата и места в дискуссии. И обе по-своему рациональны.
🔥47👍39❤15
Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. — М.: Новое литературное обозрение, 2026.
Два года мы с коллегами работали над книгой — и вот хорошая новость: издательство «Новое литературное обозрение» открыло официальный предзаказ на нашу коллективную монографию. (сейчас еще и хорошая скидка)
О чём книга? Мы делаем ещё один шаг в разговоре о «материальном повороте» применительно к советской истории: показываем, как вещи, инфраструктуры, предметные среды и практики обращения с ними становились не приложением к «большой политике» и не фоном к идеологии, а полноценными участниками производства нового мира. Не только слова создавали Советский Союз — его создавали и вполне осязаемые режимы материальности: от форм, фактур и стандартов до распределения, ремонта и повседневной изобретательности.
Важно: эта книга — не «итог» и не «точка». Скорее, попытка расширить поле зрения и подтолкнуть дискуссию о советской материальности: что мы вообще считаем «вещью», где проходит граница между предметом и институтом, как материальное дисциплинирует, обещает, сопротивляется и переживает эпохи.
Отдельно отмечу обложку — она мне кажется очень удачной. Мы сознательно опёрлись на советский минимализм 1960-х и выбрали фигуру «Девушка с книгой» (автор: А. А. Киселёв, Ленинградский завод фарфоровых изделий, ЛЗФИ; собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.). В ней хорошо считывается то, что нам было важно: советская «новизна» как проект, который воплощали не только в лозунгах, но и в предметных формах.
Если хотите поддержать выход книги и помочь ей добраться до большего числа читателей, репостните этот анонс в свой канал — а я в ответ расскажу своим читателям о вашем канале
Два года мы с коллегами работали над книгой — и вот хорошая новость: издательство «Новое литературное обозрение» открыло официальный предзаказ на нашу коллективную монографию. (сейчас еще и хорошая скидка)
О чём книга? Мы делаем ещё один шаг в разговоре о «материальном повороте» применительно к советской истории: показываем, как вещи, инфраструктуры, предметные среды и практики обращения с ними становились не приложением к «большой политике» и не фоном к идеологии, а полноценными участниками производства нового мира. Не только слова создавали Советский Союз — его создавали и вполне осязаемые режимы материальности: от форм, фактур и стандартов до распределения, ремонта и повседневной изобретательности.
Важно: эта книга — не «итог» и не «точка». Скорее, попытка расширить поле зрения и подтолкнуть дискуссию о советской материальности: что мы вообще считаем «вещью», где проходит граница между предметом и институтом, как материальное дисциплинирует, обещает, сопротивляется и переживает эпохи.
Отдельно отмечу обложку — она мне кажется очень удачной. Мы сознательно опёрлись на советский минимализм 1960-х и выбрали фигуру «Девушка с книгой» (автор: А. А. Киселёв, Ленинградский завод фарфоровых изделий, ЛЗФИ; собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.). В ней хорошо считывается то, что нам было важно: советская «новизна» как проект, который воплощали не только в лозунгах, но и в предметных формах.
Если хотите поддержать выход книги и помочь ей добраться до большего числа читателей, репостните этот анонс в свой канал — а я в ответ расскажу своим читателям о вашем канале
🔥102❤61👍29👎3🤬1
Многие, кто следит за музыкальной индустрией, наверняка видели новость: культовая советская студия «Мелодия» возвращается к выпуску виниловых пластинок — теперь производство запускают на заводе в Новосибирске. В целом это хорошо ложится в глобальный тренд: уже лет десять продолжается виниловый ренессанс. В эпоху стриминга люди снова покупают проигрыватели и пластинки — иногда даже без проигрывателей. По мировой статистике, около 10% покупателей винила держат пластинки просто как элемент интерьера или коллекционный объект.
У «Мелодии» колоссальный каталог, который в последние годы активно оцифровывается и выходит в виде цифровых релизов. Теперь же редкие и знаковые записи можно будет снова приобрести в аналоговом формате.
Отдельная интрига — качество производства: в советское время пластинки «Мелодии» нередко критиковали за не самые высокие аудиостандарты, так что хочется верить, что новый виток будет технологически аккуратнее.
Но особенно любопытно посмотреть на первые четыре релиза, с которых начинается возвращение винила. С одной стороны — безусловная классика и культ:
Давид Тухманов — «По волне моей памяти» (Deluxe Version)
Disco Alliance
Дос-Мукасан
А с другой — внезапный четвертый пункт, который выбивается из музыкального канона и одновременно идеально в него вписывается по духу советской эпохи:
«Аутогенная тренировка для лиц, злоупотребляющих алкоголем. Сеанс эмоционально-стрессовой психотерапии для желающих бросить курить».
Вот это, конечно, настоящий подарок всем любителям советской культуры: когда рядом с арт-роком, эстрадным авангардом и этно-попом на полке винила спокойно стоит пластинка с психотерапевтическим сеансом. Советский винил во всей его полноте — музыка, идеология заботы о человеке и немного позднесоветской экзотики в одном формате.
У «Мелодии» колоссальный каталог, который в последние годы активно оцифровывается и выходит в виде цифровых релизов. Теперь же редкие и знаковые записи можно будет снова приобрести в аналоговом формате.
Отдельная интрига — качество производства: в советское время пластинки «Мелодии» нередко критиковали за не самые высокие аудиостандарты, так что хочется верить, что новый виток будет технологически аккуратнее.
Но особенно любопытно посмотреть на первые четыре релиза, с которых начинается возвращение винила. С одной стороны — безусловная классика и культ:
Давид Тухманов — «По волне моей памяти» (Deluxe Version)
Disco Alliance
Дос-Мукасан
А с другой — внезапный четвертый пункт, который выбивается из музыкального канона и одновременно идеально в него вписывается по духу советской эпохи:
«Аутогенная тренировка для лиц, злоупотребляющих алкоголем. Сеанс эмоционально-стрессовой психотерапии для желающих бросить курить».
Вот это, конечно, настоящий подарок всем любителям советской культуры: когда рядом с арт-роком, эстрадным авангардом и этно-попом на полке винила спокойно стоит пластинка с психотерапевтическим сеансом. Советский винил во всей его полноте — музыка, идеология заботы о человеке и немного позднесоветской экзотики в одном формате.
🔥35😁25❤10👍4👎2
Увидел анонс презентации книги — и поймал себя на довольно показательной мысли. В академических исследованиях советского прошлого мы часто уходим в сложные концепции, большие структуры и «высокие» сюжеты, при этом почти не замечая тем, которые по-настоящему волнуют массового читателя. Одна из таких тем — дефицит и повседневные практики жизни с ним.
Любопытный момент: при всей «очевидности» дефицита для советского опыта, в русскоязычной академической историографии ему уделено удивительно мало системного внимания. На английском языке ситуация получше дефицит изучают как структурное свойство плановой экономики (Янош Корнаи), как режим распределения и выживания (Елена Осокина), как система неформальных обменов и «блата» (Алена Леденева), как социальная история торговли и потребления (Джули Хесслер). Однако почти все эти работы либо написаны на английском, либо адресованы прежде всего профессиональной академической аудитории.
В русскоязычном поле дефицит чаще существует как мем, анекдот или ностальгический фон — в воспоминаниях, публицистике, художественных текстах, — но реже как самостоятельный объект исследования, собранный в цельный рассказ о практиках «доставания», очередях, неформальных связях и эмоциональной экономике позднего социализма. В этом смысле нон-фикшн сегодня во многом берет на себя работу, которую академическая история по разным причинам делала неохотно или откладывала. И это, на мой взгляд, очень хороший симптом.
19 декабря в «Московском доме книги» на Новом Арбате состоится презентация книги Евгении Смурыгиной «Дефицит. Как в СССР доставали то, что невозможно было достать». Это попытка поговорить о дефиците не как об абстрактном экономическом феномене, а как о жизненном опыте — через воспоминания, эмоции и конкретные истории людей, живших в 1970–1980-е годы. В книге собраны рассказы актеров и режиссеров о том, как в условиях постоянной нехватки не просто «доставали» вещи, но строили отношения, радовались, влюблялись и превращали дефицит в особую форму азарта и социального взаимодействия.
Когда: 19 декабря, 19:00–20:00
Где: Москва, ул. Новый Арбат, д. 8, «Московский дом книги»
Регистрация: https://mos-dom-knigy-events.timepad.ru/event/3716106/#register
Кажется, это как раз тот случай, когда разговор о советском прошлом выходит из узкого академического коридора и возвращается туда, где ему и место, — к живому опыту и человеческой памяти.
Любопытный момент: при всей «очевидности» дефицита для советского опыта, в русскоязычной академической историографии ему уделено удивительно мало системного внимания. На английском языке ситуация получше дефицит изучают как структурное свойство плановой экономики (Янош Корнаи), как режим распределения и выживания (Елена Осокина), как система неформальных обменов и «блата» (Алена Леденева), как социальная история торговли и потребления (Джули Хесслер). Однако почти все эти работы либо написаны на английском, либо адресованы прежде всего профессиональной академической аудитории.
В русскоязычном поле дефицит чаще существует как мем, анекдот или ностальгический фон — в воспоминаниях, публицистике, художественных текстах, — но реже как самостоятельный объект исследования, собранный в цельный рассказ о практиках «доставания», очередях, неформальных связях и эмоциональной экономике позднего социализма. В этом смысле нон-фикшн сегодня во многом берет на себя работу, которую академическая история по разным причинам делала неохотно или откладывала. И это, на мой взгляд, очень хороший симптом.
19 декабря в «Московском доме книги» на Новом Арбате состоится презентация книги Евгении Смурыгиной «Дефицит. Как в СССР доставали то, что невозможно было достать». Это попытка поговорить о дефиците не как об абстрактном экономическом феномене, а как о жизненном опыте — через воспоминания, эмоции и конкретные истории людей, живших в 1970–1980-е годы. В книге собраны рассказы актеров и режиссеров о том, как в условиях постоянной нехватки не просто «доставали» вещи, но строили отношения, радовались, влюблялись и превращали дефицит в особую форму азарта и социального взаимодействия.
Когда: 19 декабря, 19:00–20:00
Где: Москва, ул. Новый Арбат, д. 8, «Московский дом книги»
Регистрация: https://mos-dom-knigy-events.timepad.ru/event/3716106/#register
Кажется, это как раз тот случай, когда разговор о советском прошлом выходит из узкого академического коридора и возвращается туда, где ему и место, — к живому опыту и человеческой памяти.
❤42👍22🔥10👎2
Иногда сам себе удивляюсь.
Сегодня со студентами обсуждали работу Владимира Ленина «Государство и революция» — и это, как ни странно, по-прежнему очень интересный текст, как попытка вообразить, каким должно быть новое социалистическое общество и как вообще может функционировать государство после революции.
Чтобы перевести эти идеи на язык, понятный сегодняшним студентам, я неожиданно для себя стал объяснять их через аналогию с Roblox.
В чём секрет успеха этой платформы? Внутри неё созданы условия, при которых почти любой ребёнок может воспользоваться понятными и доступными инструментами для создания собственных игр и миров, а затем делиться ими с другими. По мере освоения этих инструментов проекты становятся сложнее, масштабнее и разнообразнее. Важный момент: контент производят не владельцы платформы, а сами пользователи — они делают именно то, что им интересно.
Ленин в «Государстве и революции» рассуждает во многом схожим образом. Его идея заключалась в том, что после установления диктатуры пролетариата государство должно постепенно перейти от контроля над людьми к контролю над процессами, а затем — к их передаче самим гражданам. Людям предполагалось дать базовые, понятные инструменты управления: учёт, контроль, участие в принятии решений. Начав с простых функций, они, по мысли Ленина, постепенно разберутся, как работает государство, и смогут взять его функции на себя. В идеале диктатура пролетариата должна была стать временной «платформой», обучающей самоорганизации, а затем — отмереть.
Разумеется, когда большевики пришли к власти и Ленин оказался во главе реального государства, всё пошло совсем не так, как он описывал в теоретическом тексте. Практика радикально разошлась с замыслом, а «платформа» превратилась в жёсткую иерархию.
Но сама идея — государство как набор инструментов, которые можно освоить и затем сделать ненужными, — удивительным образом остаётся актуальной даже в 2025 году. И иногда для её объяснения действительно лучше всего подходит не классическая политическая теория, а пример из мира цифровых платформ и онлайн-игр.
Сегодня со студентами обсуждали работу Владимира Ленина «Государство и революция» — и это, как ни странно, по-прежнему очень интересный текст, как попытка вообразить, каким должно быть новое социалистическое общество и как вообще может функционировать государство после революции.
Чтобы перевести эти идеи на язык, понятный сегодняшним студентам, я неожиданно для себя стал объяснять их через аналогию с Roblox.
В чём секрет успеха этой платформы? Внутри неё созданы условия, при которых почти любой ребёнок может воспользоваться понятными и доступными инструментами для создания собственных игр и миров, а затем делиться ими с другими. По мере освоения этих инструментов проекты становятся сложнее, масштабнее и разнообразнее. Важный момент: контент производят не владельцы платформы, а сами пользователи — они делают именно то, что им интересно.
Ленин в «Государстве и революции» рассуждает во многом схожим образом. Его идея заключалась в том, что после установления диктатуры пролетариата государство должно постепенно перейти от контроля над людьми к контролю над процессами, а затем — к их передаче самим гражданам. Людям предполагалось дать базовые, понятные инструменты управления: учёт, контроль, участие в принятии решений. Начав с простых функций, они, по мысли Ленина, постепенно разберутся, как работает государство, и смогут взять его функции на себя. В идеале диктатура пролетариата должна была стать временной «платформой», обучающей самоорганизации, а затем — отмереть.
Разумеется, когда большевики пришли к власти и Ленин оказался во главе реального государства, всё пошло совсем не так, как он описывал в теоретическом тексте. Практика радикально разошлась с замыслом, а «платформа» превратилась в жёсткую иерархию.
Но сама идея — государство как набор инструментов, которые можно освоить и затем сделать ненужными, — удивительным образом остаётся актуальной даже в 2025 году. И иногда для её объяснения действительно лучше всего подходит не классическая политическая теория, а пример из мира цифровых платформ и онлайн-игр.
🔥76❤21👍19😁9🤯5👎4😱2
Совершенно неожиданно около 30 каналов поддержали репостом новость о выходе нашей коллективной монографии. В редакции НЛО потом сказали, что конверсия между переходами и покупками оказалась выше обычной примерно в пять раз. Это очень круто — и большое спасибо каждому, кто поделился постом. Как и обещал, рассказываю про дружеские каналы.
Один из них — «Пробковый шлем», который ведёт мой коллега Илья Спектор. Это редкий пример канала, где про Индию рассказывают одновременно увлекательно, внятно и без экзотизации ради экзотики. Кстати, у Ильи недавно вышла книга «Индия в мифах, легендах и сказках: от сотворения мира до конца света» — отличный повод обратить внимание на его тексты.
Вообще советско-индийские отношения — неисчерпаемая тема. Это и особый индийский вариант коммунизма с весьма специфическими партиями, и поддержка буржуазно-демократической Индии в её конфликте с коммунистическим Китаем, и активное развитие торговых связей, символом которых стал тот самый культовый чай со слоном. А ещё — увлечение йогой, камасутрой и «индийской духовностью» в позднем СССР. Тем хватит не то что на десяток постов — на несколько полноценных книг.
При этом сила «Пробкового шлема» именно в подаче: Илья пишет чётко, спокойно и очень информативно. Я сам читаю канал регулярно и почти каждый раз уношу с собой какую-нибудь неожиданную деталь. Из недавнего особенно запомнилось наблюдение о том, что старшее поколение индийских националистов предпочитает шорты, а молодёжь уже перешла на брюки — вроде мелочь, а за ней сразу виден сдвиг эпох и вкусов.
В общем, «Пробковый шлем» — отличное, умное и по-настоящему увлекательное чтение. Остаётся только пожелать Илье писать почаще — и продолжать радовать нас такими историями.
Один из них — «Пробковый шлем», который ведёт мой коллега Илья Спектор. Это редкий пример канала, где про Индию рассказывают одновременно увлекательно, внятно и без экзотизации ради экзотики. Кстати, у Ильи недавно вышла книга «Индия в мифах, легендах и сказках: от сотворения мира до конца света» — отличный повод обратить внимание на его тексты.
Вообще советско-индийские отношения — неисчерпаемая тема. Это и особый индийский вариант коммунизма с весьма специфическими партиями, и поддержка буржуазно-демократической Индии в её конфликте с коммунистическим Китаем, и активное развитие торговых связей, символом которых стал тот самый культовый чай со слоном. А ещё — увлечение йогой, камасутрой и «индийской духовностью» в позднем СССР. Тем хватит не то что на десяток постов — на несколько полноценных книг.
При этом сила «Пробкового шлема» именно в подаче: Илья пишет чётко, спокойно и очень информативно. Я сам читаю канал регулярно и почти каждый раз уношу с собой какую-нибудь неожиданную деталь. Из недавнего особенно запомнилось наблюдение о том, что старшее поколение индийских националистов предпочитает шорты, а молодёжь уже перешла на брюки — вроде мелочь, а за ней сразу виден сдвиг эпох и вкусов.
В общем, «Пробковый шлем» — отличное, умное и по-настоящему увлекательное чтение. Остаётся только пожелать Илье писать почаще — и продолжать радовать нас такими историями.
👍44❤17🔥6👎4
Как известно, всё уже было в «Симпсонах». А до этого — в советских журналах.
Сегодня в мире в целом и в России в частности популярен жанр про "крепкую мужскую дружбу" (маньхуа, дунхуа, телесериалы и тд): герои сражаются с многочисленными врагами, прикрывают друг друга и одновременно заботятся о товарищах. Хотя у этого жанра есть долгая литературная история часто считается, что в привычном нам виде он оформился лишь с массовым распространением интернета и появлением платформ, где любой желающий мог попробовать себя в литературе и начать бесконечно воспроизводить знакомые сюжетные схемы.
Но если заглянуть, например, в журнал «Мурзилка» за 1938 год, можно обнаружить вполне завершённый образец такого нарратива. Там есть выразительный рассказ о временах Гражданской войны, в котором товарищ Сталин, рискуя собственной жизнью, спасает своего боевого друга Климента Ефремовича. Динамика, опасность, личная верность и пафос героического жеста — всё на месте. А в финале, разумеется, эффектная точка: герой спокойно затягивается трубкой, подтверждая и пережитое испытание, и незыблемость дружеского союза.
Сегодня в мире в целом и в России в частности популярен жанр про "крепкую мужскую дружбу" (маньхуа, дунхуа, телесериалы и тд): герои сражаются с многочисленными врагами, прикрывают друг друга и одновременно заботятся о товарищах. Хотя у этого жанра есть долгая литературная история часто считается, что в привычном нам виде он оформился лишь с массовым распространением интернета и появлением платформ, где любой желающий мог попробовать себя в литературе и начать бесконечно воспроизводить знакомые сюжетные схемы.
Но если заглянуть, например, в журнал «Мурзилка» за 1938 год, можно обнаружить вполне завершённый образец такого нарратива. Там есть выразительный рассказ о временах Гражданской войны, в котором товарищ Сталин, рискуя собственной жизнью, спасает своего боевого друга Климента Ефремовича. Динамика, опасность, личная верность и пафос героического жеста — всё на месте. А в финале, разумеется, эффектная точка: герой спокойно затягивается трубкой, подтверждая и пережитое испытание, и незыблемость дружеского союза.
👍46😁35❤8🔥6
Продолжу рассказ о дружественных каналах и людях — и сегодня хочется написать о тех, без кого нашей книги просто не могло бы быть.
1. Издательство «Новое литературное обозрение»
Тут, казалось бы, и говорить особенно нечего — всё и так известно. Страшно подумать, но НЛО существует с 1992 года. За это время издательство выпустило сотни книг — отечественных и переводных — и самым прямым образом сформировало гуманитарный ландшафт постсоветской России. Без преувеличения: как исследователь я во многом вырос на книгах НЛО, и нашей монографии просто не было бы без их издательских программ, редакторской политики и готовности поддерживать сложные, «некоммерческие» темы. Это тот редкий случай, когда издательство — не просто площадка для печати, а полноценный интеллектуальный институт.
2. Лена Дудукина
Поэтесса, журналист, редактор — и литературный редактор нашей книги. На исследователей часто давит академический стиль: он уместен для внутрицехового общения, но редко помогает говорить с читателем вне академии. Лена стала именно тем посредником, без которого этот выход «наружу» был бы невозможен. Работая с исходными текстами, она делала их точнее, чище и понятнее, не упрощая и не огрубляя смыслы. Я бы сравнил её работу с работой ювелира: в руках оказался алмаз — сырой, неровный, с острыми гранями, — и в результате огранки получился бриллиант.
Про таких людей обычно вспоминают мельком, а зря: именно они делают возможным тот редкий момент, когда академический текст становится книгой, которую хочется не только цитировать, но и читать.
1. Издательство «Новое литературное обозрение»
Тут, казалось бы, и говорить особенно нечего — всё и так известно. Страшно подумать, но НЛО существует с 1992 года. За это время издательство выпустило сотни книг — отечественных и переводных — и самым прямым образом сформировало гуманитарный ландшафт постсоветской России. Без преувеличения: как исследователь я во многом вырос на книгах НЛО, и нашей монографии просто не было бы без их издательских программ, редакторской политики и готовности поддерживать сложные, «некоммерческие» темы. Это тот редкий случай, когда издательство — не просто площадка для печати, а полноценный интеллектуальный институт.
2. Лена Дудукина
Поэтесса, журналист, редактор — и литературный редактор нашей книги. На исследователей часто давит академический стиль: он уместен для внутрицехового общения, но редко помогает говорить с читателем вне академии. Лена стала именно тем посредником, без которого этот выход «наружу» был бы невозможен. Работая с исходными текстами, она делала их точнее, чище и понятнее, не упрощая и не огрубляя смыслы. Я бы сравнил её работу с работой ювелира: в руках оказался алмаз — сырой, неровный, с острыми гранями, — и в результате огранки получился бриллиант.
Про таких людей обычно вспоминают мельком, а зря: именно они делают возможным тот редкий момент, когда академический текст становится книгой, которую хочется не только цитировать, но и читать.
❤23👍12
Культурное воскресенье
Сегодня — про выставку, которая формально не о советском прошлом, но корнями уходит в том числе туда.
В Музее Москвы работает выставка «Выставка про ПНИ». ПНИ — это психоневрологические интернаты, в которых сегодня в России проживает более 160 тысяч человек. Как подчёркивают создатели выставки, признать человека недееспособным в современной России можно сравнительно легко, а вот вернуть себе дееспособность — процесс долгий, мучительный и часто растягивающийся на годы судебных разбирательств.
В ПНИ «получатели социальных услуг» живут за забором, с решётками на окнах, по жёсткому распорядку: подъём, завтрак, приём лекарств, редкие прогулки — и то не для всех. Всем выдают одинаковую одежду, кормят из года в год однообразной и невкусной едой, а сама жизнь оказывается сведена к режиму и контролю. Это замкнутое пространство, где человек постепенно превращается в функцию системы.
О проблеме ПНИ я впервые подробно узнал из книги антрополога Анны Клепиковой «Наверное, я дурак», изданной ЕУСПб. Это исследование, основанное на полевых дневниках и опыте работы внутри системы интернатов, — тяжёлое, но чрезвычайно важное чтение, помогающее понять, как устроена эта институциональная реальность изнутри.
Выставка в Музее Москвы — тоже непростая. Она почти гарантированно оставляет тяжёлое впечатление. Но в этом и её важность: о ПНИ говорят и показывают открыто, публично, в самом центре Москвы, а не где-то на периферии общественного внимания.
Если вы не доберётесь до выставки, есть и другой способ включиться — поучаствовать в благотворительной акции и сделать новогодний подарок людям, живущим в системе ПНИ. Иногда даже небольшой жест внимания оказывается способом напомнить, что за институциями и аббревиатурами стоят живые люди.
Сегодня — про выставку, которая формально не о советском прошлом, но корнями уходит в том числе туда.
В Музее Москвы работает выставка «Выставка про ПНИ». ПНИ — это психоневрологические интернаты, в которых сегодня в России проживает более 160 тысяч человек. Как подчёркивают создатели выставки, признать человека недееспособным в современной России можно сравнительно легко, а вот вернуть себе дееспособность — процесс долгий, мучительный и часто растягивающийся на годы судебных разбирательств.
В ПНИ «получатели социальных услуг» живут за забором, с решётками на окнах, по жёсткому распорядку: подъём, завтрак, приём лекарств, редкие прогулки — и то не для всех. Всем выдают одинаковую одежду, кормят из года в год однообразной и невкусной едой, а сама жизнь оказывается сведена к режиму и контролю. Это замкнутое пространство, где человек постепенно превращается в функцию системы.
О проблеме ПНИ я впервые подробно узнал из книги антрополога Анны Клепиковой «Наверное, я дурак», изданной ЕУСПб. Это исследование, основанное на полевых дневниках и опыте работы внутри системы интернатов, — тяжёлое, но чрезвычайно важное чтение, помогающее понять, как устроена эта институциональная реальность изнутри.
Выставка в Музее Москвы — тоже непростая. Она почти гарантированно оставляет тяжёлое впечатление. Но в этом и её важность: о ПНИ говорят и показывают открыто, публично, в самом центре Москвы, а не где-то на периферии общественного внимания.
Если вы не доберётесь до выставки, есть и другой способ включиться — поучаствовать в благотворительной акции и сделать новогодний подарок людям, живущим в системе ПНИ. Иногда даже небольшой жест внимания оказывается способом напомнить, что за институциями и аббревиатурами стоят живые люди.
👍23❤15😢7👎1
Продолжим рубрику #непрошеные_советы
(первый выпуск, второй выпуск)
Сегодня — про один из самых спорных пунктов формальных требований к ВКР и диссертациям в России. Про тот самый элемент, вокруг которого всегда больше всего дискуссий и который, на мой взгляд, является скорее академическим рудиментом, чем реально полезным инструментом. Речь пойдёт об объекте и предмете исследования.
В мире диссертаций это, без преувеличения, Вупсень и Пупсень. Их постоянно путают, каждый научный руководитель объясняет их по-своему, а на предзащитах я не раз наблюдал вполне настоящие конфликты на этой почве. По ощущениям, это чем-то похоже на спор старообрядцев и никониан о том, двумя или тремя перстами следует креститься: у каждой стороны свои аргументы, своя традиция и своя правда.
Попробую изложить собственное видение.
Во-первых, многие академические культуры прекрасно обходятся без этой пары понятий. Никто в Гарварде или Сорбонне не испытывает экзистенциальных страданий из-за отсутствия чётко прописанных объекта и предмета. Более того, в дореволюционной российской диссертационной традиции такого требования тоже не существовало. Исследования были, и часто весьма высокого уровня, а вот обязательства формулировать объект и предмет — нет.
Дореволюционная система в целом «держалась» не на стандартизированном введении, а на институциональных формах контроля качества: диспуте, оппонировании, рецензировании, репутационных механизмах научных школ. Термины могли встречаться, но как элементы научной риторики, а не как обязательные рубрики. В текстах можно найти формулы вроде «предмет настоящего исследования», «задача сочинения», «цель автора», однако это не был аттестационный шаблон в современном смысле.
Ситуация меняется уже в раннесоветский период, когда введение начинает выполнять функцию демонстрации соответствия квалификационным ожиданиям. А в позднесоветское и постсоветское время логика становится всё более регламентной: введение всё чаще оформляется как набор стандартных блоков — актуальность, степень разработанности, объект и предмет, цель и задачи, методология, научная новизна, апробация, положения, выносимые на защиту, объём и структура работы.
Если всё-таки попытаться дать короткое и понятное определение, то в российской традиции обычно подразумевается следующее.
Объект исследования — это явление, процесс или система, в рамках которых существует исследовательская проблема и которые существуют независимо от исследователя. Проще говоря, объект задаёт то «поле реальности», куда направлено исследование.
Предмет исследования — это часть объекта: конкретный аспект, свойство, отношение, механизм, практика, структура, динамика или причинно-следственная связь, то есть то, что исследователь анализирует непосредственно, чтобы решить поставленную проблему и достичь цели.
Отсюда вытекают и типовые ошибки, с которыми сталкиваются почти все:
объект и предмет дублируют тему диссертации с минимальной перестановкой слов;
объект и предмет совпадают между собой или различаются чисто формально;
объект сформулирован слишком общо;
предмет чрезмерно широк и расплывчат;
предмет не соответствует заявленным методам и источникам.
Чтобы было понятнее, приведу несколько примеров.
Тема: «Повседневные практики потребления в позднесоветском городе (1970–1980-е годы)».
Объект: городская повседневность и социально-экономические процессы позднесоветского периода в СССР (1970–1980-е гг.).
Предмет: механизмы обеспечения потребления (распределение, дефицит, «блат», торговая инфраструктура) в городском пространстве в 1970–1980-е гг.
Тема: «Репрезентация исторической памяти в цифровых медиа».
Объект: цифровые медиа как среда публичной коммуникации исторической памяти.
Предмет: дискурсивные стратегии и жанровые форматы репрезентации исторической памяти в выбранном сегменте цифровых медиа (конкретные платформы, период, корпус материалов).
(первый выпуск, второй выпуск)
Сегодня — про один из самых спорных пунктов формальных требований к ВКР и диссертациям в России. Про тот самый элемент, вокруг которого всегда больше всего дискуссий и который, на мой взгляд, является скорее академическим рудиментом, чем реально полезным инструментом. Речь пойдёт об объекте и предмете исследования.
В мире диссертаций это, без преувеличения, Вупсень и Пупсень. Их постоянно путают, каждый научный руководитель объясняет их по-своему, а на предзащитах я не раз наблюдал вполне настоящие конфликты на этой почве. По ощущениям, это чем-то похоже на спор старообрядцев и никониан о том, двумя или тремя перстами следует креститься: у каждой стороны свои аргументы, своя традиция и своя правда.
Попробую изложить собственное видение.
Во-первых, многие академические культуры прекрасно обходятся без этой пары понятий. Никто в Гарварде или Сорбонне не испытывает экзистенциальных страданий из-за отсутствия чётко прописанных объекта и предмета. Более того, в дореволюционной российской диссертационной традиции такого требования тоже не существовало. Исследования были, и часто весьма высокого уровня, а вот обязательства формулировать объект и предмет — нет.
Дореволюционная система в целом «держалась» не на стандартизированном введении, а на институциональных формах контроля качества: диспуте, оппонировании, рецензировании, репутационных механизмах научных школ. Термины могли встречаться, но как элементы научной риторики, а не как обязательные рубрики. В текстах можно найти формулы вроде «предмет настоящего исследования», «задача сочинения», «цель автора», однако это не был аттестационный шаблон в современном смысле.
Ситуация меняется уже в раннесоветский период, когда введение начинает выполнять функцию демонстрации соответствия квалификационным ожиданиям. А в позднесоветское и постсоветское время логика становится всё более регламентной: введение всё чаще оформляется как набор стандартных блоков — актуальность, степень разработанности, объект и предмет, цель и задачи, методология, научная новизна, апробация, положения, выносимые на защиту, объём и структура работы.
Если всё-таки попытаться дать короткое и понятное определение, то в российской традиции обычно подразумевается следующее.
Объект исследования — это явление, процесс или система, в рамках которых существует исследовательская проблема и которые существуют независимо от исследователя. Проще говоря, объект задаёт то «поле реальности», куда направлено исследование.
Предмет исследования — это часть объекта: конкретный аспект, свойство, отношение, механизм, практика, структура, динамика или причинно-следственная связь, то есть то, что исследователь анализирует непосредственно, чтобы решить поставленную проблему и достичь цели.
Отсюда вытекают и типовые ошибки, с которыми сталкиваются почти все:
объект и предмет дублируют тему диссертации с минимальной перестановкой слов;
объект и предмет совпадают между собой или различаются чисто формально;
объект сформулирован слишком общо;
предмет чрезмерно широк и расплывчат;
предмет не соответствует заявленным методам и источникам.
Чтобы было понятнее, приведу несколько примеров.
Тема: «Повседневные практики потребления в позднесоветском городе (1970–1980-е годы)».
Объект: городская повседневность и социально-экономические процессы позднесоветского периода в СССР (1970–1980-е гг.).
Предмет: механизмы обеспечения потребления (распределение, дефицит, «блат», торговая инфраструктура) в городском пространстве в 1970–1980-е гг.
Тема: «Репрезентация исторической памяти в цифровых медиа».
Объект: цифровые медиа как среда публичной коммуникации исторической памяти.
Предмет: дискурсивные стратегии и жанровые форматы репрезентации исторической памяти в выбранном сегменте цифровых медиа (конкретные платформы, период, корпус материалов).
🔥48👍32❤10🤯6👎1