Многие, кто следит за музыкальной индустрией, наверняка видели новость: культовая советская студия «Мелодия» возвращается к выпуску виниловых пластинок — теперь производство запускают на заводе в Новосибирске. В целом это хорошо ложится в глобальный тренд: уже лет десять продолжается виниловый ренессанс. В эпоху стриминга люди снова покупают проигрыватели и пластинки — иногда даже без проигрывателей. По мировой статистике, около 10% покупателей винила держат пластинки просто как элемент интерьера или коллекционный объект.
У «Мелодии» колоссальный каталог, который в последние годы активно оцифровывается и выходит в виде цифровых релизов. Теперь же редкие и знаковые записи можно будет снова приобрести в аналоговом формате.
Отдельная интрига — качество производства: в советское время пластинки «Мелодии» нередко критиковали за не самые высокие аудиостандарты, так что хочется верить, что новый виток будет технологически аккуратнее.
Но особенно любопытно посмотреть на первые четыре релиза, с которых начинается возвращение винила. С одной стороны — безусловная классика и культ:
Давид Тухманов — «По волне моей памяти» (Deluxe Version)
Disco Alliance
Дос-Мукасан
А с другой — внезапный четвертый пункт, который выбивается из музыкального канона и одновременно идеально в него вписывается по духу советской эпохи:
«Аутогенная тренировка для лиц, злоупотребляющих алкоголем. Сеанс эмоционально-стрессовой психотерапии для желающих бросить курить».
Вот это, конечно, настоящий подарок всем любителям советской культуры: когда рядом с арт-роком, эстрадным авангардом и этно-попом на полке винила спокойно стоит пластинка с психотерапевтическим сеансом. Советский винил во всей его полноте — музыка, идеология заботы о человеке и немного позднесоветской экзотики в одном формате.
У «Мелодии» колоссальный каталог, который в последние годы активно оцифровывается и выходит в виде цифровых релизов. Теперь же редкие и знаковые записи можно будет снова приобрести в аналоговом формате.
Отдельная интрига — качество производства: в советское время пластинки «Мелодии» нередко критиковали за не самые высокие аудиостандарты, так что хочется верить, что новый виток будет технологически аккуратнее.
Но особенно любопытно посмотреть на первые четыре релиза, с которых начинается возвращение винила. С одной стороны — безусловная классика и культ:
Давид Тухманов — «По волне моей памяти» (Deluxe Version)
Disco Alliance
Дос-Мукасан
А с другой — внезапный четвертый пункт, который выбивается из музыкального канона и одновременно идеально в него вписывается по духу советской эпохи:
«Аутогенная тренировка для лиц, злоупотребляющих алкоголем. Сеанс эмоционально-стрессовой психотерапии для желающих бросить курить».
Вот это, конечно, настоящий подарок всем любителям советской культуры: когда рядом с арт-роком, эстрадным авангардом и этно-попом на полке винила спокойно стоит пластинка с психотерапевтическим сеансом. Советский винил во всей его полноте — музыка, идеология заботы о человеке и немного позднесоветской экзотики в одном формате.
🔥35😁25❤10👍4👎2
Увидел анонс презентации книги — и поймал себя на довольно показательной мысли. В академических исследованиях советского прошлого мы часто уходим в сложные концепции, большие структуры и «высокие» сюжеты, при этом почти не замечая тем, которые по-настоящему волнуют массового читателя. Одна из таких тем — дефицит и повседневные практики жизни с ним.
Любопытный момент: при всей «очевидности» дефицита для советского опыта, в русскоязычной академической историографии ему уделено удивительно мало системного внимания. На английском языке ситуация получше дефицит изучают как структурное свойство плановой экономики (Янош Корнаи), как режим распределения и выживания (Елена Осокина), как система неформальных обменов и «блата» (Алена Леденева), как социальная история торговли и потребления (Джули Хесслер). Однако почти все эти работы либо написаны на английском, либо адресованы прежде всего профессиональной академической аудитории.
В русскоязычном поле дефицит чаще существует как мем, анекдот или ностальгический фон — в воспоминаниях, публицистике, художественных текстах, — но реже как самостоятельный объект исследования, собранный в цельный рассказ о практиках «доставания», очередях, неформальных связях и эмоциональной экономике позднего социализма. В этом смысле нон-фикшн сегодня во многом берет на себя работу, которую академическая история по разным причинам делала неохотно или откладывала. И это, на мой взгляд, очень хороший симптом.
19 декабря в «Московском доме книги» на Новом Арбате состоится презентация книги Евгении Смурыгиной «Дефицит. Как в СССР доставали то, что невозможно было достать». Это попытка поговорить о дефиците не как об абстрактном экономическом феномене, а как о жизненном опыте — через воспоминания, эмоции и конкретные истории людей, живших в 1970–1980-е годы. В книге собраны рассказы актеров и режиссеров о том, как в условиях постоянной нехватки не просто «доставали» вещи, но строили отношения, радовались, влюблялись и превращали дефицит в особую форму азарта и социального взаимодействия.
Когда: 19 декабря, 19:00–20:00
Где: Москва, ул. Новый Арбат, д. 8, «Московский дом книги»
Регистрация: https://mos-dom-knigy-events.timepad.ru/event/3716106/#register
Кажется, это как раз тот случай, когда разговор о советском прошлом выходит из узкого академического коридора и возвращается туда, где ему и место, — к живому опыту и человеческой памяти.
Любопытный момент: при всей «очевидности» дефицита для советского опыта, в русскоязычной академической историографии ему уделено удивительно мало системного внимания. На английском языке ситуация получше дефицит изучают как структурное свойство плановой экономики (Янош Корнаи), как режим распределения и выживания (Елена Осокина), как система неформальных обменов и «блата» (Алена Леденева), как социальная история торговли и потребления (Джули Хесслер). Однако почти все эти работы либо написаны на английском, либо адресованы прежде всего профессиональной академической аудитории.
В русскоязычном поле дефицит чаще существует как мем, анекдот или ностальгический фон — в воспоминаниях, публицистике, художественных текстах, — но реже как самостоятельный объект исследования, собранный в цельный рассказ о практиках «доставания», очередях, неформальных связях и эмоциональной экономике позднего социализма. В этом смысле нон-фикшн сегодня во многом берет на себя работу, которую академическая история по разным причинам делала неохотно или откладывала. И это, на мой взгляд, очень хороший симптом.
19 декабря в «Московском доме книги» на Новом Арбате состоится презентация книги Евгении Смурыгиной «Дефицит. Как в СССР доставали то, что невозможно было достать». Это попытка поговорить о дефиците не как об абстрактном экономическом феномене, а как о жизненном опыте — через воспоминания, эмоции и конкретные истории людей, живших в 1970–1980-е годы. В книге собраны рассказы актеров и режиссеров о том, как в условиях постоянной нехватки не просто «доставали» вещи, но строили отношения, радовались, влюблялись и превращали дефицит в особую форму азарта и социального взаимодействия.
Когда: 19 декабря, 19:00–20:00
Где: Москва, ул. Новый Арбат, д. 8, «Московский дом книги»
Регистрация: https://mos-dom-knigy-events.timepad.ru/event/3716106/#register
Кажется, это как раз тот случай, когда разговор о советском прошлом выходит из узкого академического коридора и возвращается туда, где ему и место, — к живому опыту и человеческой памяти.
❤42👍22🔥10👎2
Иногда сам себе удивляюсь.
Сегодня со студентами обсуждали работу Владимира Ленина «Государство и революция» — и это, как ни странно, по-прежнему очень интересный текст, как попытка вообразить, каким должно быть новое социалистическое общество и как вообще может функционировать государство после революции.
Чтобы перевести эти идеи на язык, понятный сегодняшним студентам, я неожиданно для себя стал объяснять их через аналогию с Roblox.
В чём секрет успеха этой платформы? Внутри неё созданы условия, при которых почти любой ребёнок может воспользоваться понятными и доступными инструментами для создания собственных игр и миров, а затем делиться ими с другими. По мере освоения этих инструментов проекты становятся сложнее, масштабнее и разнообразнее. Важный момент: контент производят не владельцы платформы, а сами пользователи — они делают именно то, что им интересно.
Ленин в «Государстве и революции» рассуждает во многом схожим образом. Его идея заключалась в том, что после установления диктатуры пролетариата государство должно постепенно перейти от контроля над людьми к контролю над процессами, а затем — к их передаче самим гражданам. Людям предполагалось дать базовые, понятные инструменты управления: учёт, контроль, участие в принятии решений. Начав с простых функций, они, по мысли Ленина, постепенно разберутся, как работает государство, и смогут взять его функции на себя. В идеале диктатура пролетариата должна была стать временной «платформой», обучающей самоорганизации, а затем — отмереть.
Разумеется, когда большевики пришли к власти и Ленин оказался во главе реального государства, всё пошло совсем не так, как он описывал в теоретическом тексте. Практика радикально разошлась с замыслом, а «платформа» превратилась в жёсткую иерархию.
Но сама идея — государство как набор инструментов, которые можно освоить и затем сделать ненужными, — удивительным образом остаётся актуальной даже в 2025 году. И иногда для её объяснения действительно лучше всего подходит не классическая политическая теория, а пример из мира цифровых платформ и онлайн-игр.
Сегодня со студентами обсуждали работу Владимира Ленина «Государство и революция» — и это, как ни странно, по-прежнему очень интересный текст, как попытка вообразить, каким должно быть новое социалистическое общество и как вообще может функционировать государство после революции.
Чтобы перевести эти идеи на язык, понятный сегодняшним студентам, я неожиданно для себя стал объяснять их через аналогию с Roblox.
В чём секрет успеха этой платформы? Внутри неё созданы условия, при которых почти любой ребёнок может воспользоваться понятными и доступными инструментами для создания собственных игр и миров, а затем делиться ими с другими. По мере освоения этих инструментов проекты становятся сложнее, масштабнее и разнообразнее. Важный момент: контент производят не владельцы платформы, а сами пользователи — они делают именно то, что им интересно.
Ленин в «Государстве и революции» рассуждает во многом схожим образом. Его идея заключалась в том, что после установления диктатуры пролетариата государство должно постепенно перейти от контроля над людьми к контролю над процессами, а затем — к их передаче самим гражданам. Людям предполагалось дать базовые, понятные инструменты управления: учёт, контроль, участие в принятии решений. Начав с простых функций, они, по мысли Ленина, постепенно разберутся, как работает государство, и смогут взять его функции на себя. В идеале диктатура пролетариата должна была стать временной «платформой», обучающей самоорганизации, а затем — отмереть.
Разумеется, когда большевики пришли к власти и Ленин оказался во главе реального государства, всё пошло совсем не так, как он описывал в теоретическом тексте. Практика радикально разошлась с замыслом, а «платформа» превратилась в жёсткую иерархию.
Но сама идея — государство как набор инструментов, которые можно освоить и затем сделать ненужными, — удивительным образом остаётся актуальной даже в 2025 году. И иногда для её объяснения действительно лучше всего подходит не классическая политическая теория, а пример из мира цифровых платформ и онлайн-игр.
🔥76❤21👍19😁9🤯5👎4😱2
Совершенно неожиданно около 30 каналов поддержали репостом новость о выходе нашей коллективной монографии. В редакции НЛО потом сказали, что конверсия между переходами и покупками оказалась выше обычной примерно в пять раз. Это очень круто — и большое спасибо каждому, кто поделился постом. Как и обещал, рассказываю про дружеские каналы.
Один из них — «Пробковый шлем», который ведёт мой коллега Илья Спектор. Это редкий пример канала, где про Индию рассказывают одновременно увлекательно, внятно и без экзотизации ради экзотики. Кстати, у Ильи недавно вышла книга «Индия в мифах, легендах и сказках: от сотворения мира до конца света» — отличный повод обратить внимание на его тексты.
Вообще советско-индийские отношения — неисчерпаемая тема. Это и особый индийский вариант коммунизма с весьма специфическими партиями, и поддержка буржуазно-демократической Индии в её конфликте с коммунистическим Китаем, и активное развитие торговых связей, символом которых стал тот самый культовый чай со слоном. А ещё — увлечение йогой, камасутрой и «индийской духовностью» в позднем СССР. Тем хватит не то что на десяток постов — на несколько полноценных книг.
При этом сила «Пробкового шлема» именно в подаче: Илья пишет чётко, спокойно и очень информативно. Я сам читаю канал регулярно и почти каждый раз уношу с собой какую-нибудь неожиданную деталь. Из недавнего особенно запомнилось наблюдение о том, что старшее поколение индийских националистов предпочитает шорты, а молодёжь уже перешла на брюки — вроде мелочь, а за ней сразу виден сдвиг эпох и вкусов.
В общем, «Пробковый шлем» — отличное, умное и по-настоящему увлекательное чтение. Остаётся только пожелать Илье писать почаще — и продолжать радовать нас такими историями.
Один из них — «Пробковый шлем», который ведёт мой коллега Илья Спектор. Это редкий пример канала, где про Индию рассказывают одновременно увлекательно, внятно и без экзотизации ради экзотики. Кстати, у Ильи недавно вышла книга «Индия в мифах, легендах и сказках: от сотворения мира до конца света» — отличный повод обратить внимание на его тексты.
Вообще советско-индийские отношения — неисчерпаемая тема. Это и особый индийский вариант коммунизма с весьма специфическими партиями, и поддержка буржуазно-демократической Индии в её конфликте с коммунистическим Китаем, и активное развитие торговых связей, символом которых стал тот самый культовый чай со слоном. А ещё — увлечение йогой, камасутрой и «индийской духовностью» в позднем СССР. Тем хватит не то что на десяток постов — на несколько полноценных книг.
При этом сила «Пробкового шлема» именно в подаче: Илья пишет чётко, спокойно и очень информативно. Я сам читаю канал регулярно и почти каждый раз уношу с собой какую-нибудь неожиданную деталь. Из недавнего особенно запомнилось наблюдение о том, что старшее поколение индийских националистов предпочитает шорты, а молодёжь уже перешла на брюки — вроде мелочь, а за ней сразу виден сдвиг эпох и вкусов.
В общем, «Пробковый шлем» — отличное, умное и по-настоящему увлекательное чтение. Остаётся только пожелать Илье писать почаще — и продолжать радовать нас такими историями.
👍44❤17🔥6👎4
Как известно, всё уже было в «Симпсонах». А до этого — в советских журналах.
Сегодня в мире в целом и в России в частности популярен жанр про "крепкую мужскую дружбу" (маньхуа, дунхуа, телесериалы и тд): герои сражаются с многочисленными врагами, прикрывают друг друга и одновременно заботятся о товарищах. Хотя у этого жанра есть долгая литературная история часто считается, что в привычном нам виде он оформился лишь с массовым распространением интернета и появлением платформ, где любой желающий мог попробовать себя в литературе и начать бесконечно воспроизводить знакомые сюжетные схемы.
Но если заглянуть, например, в журнал «Мурзилка» за 1938 год, можно обнаружить вполне завершённый образец такого нарратива. Там есть выразительный рассказ о временах Гражданской войны, в котором товарищ Сталин, рискуя собственной жизнью, спасает своего боевого друга Климента Ефремовича. Динамика, опасность, личная верность и пафос героического жеста — всё на месте. А в финале, разумеется, эффектная точка: герой спокойно затягивается трубкой, подтверждая и пережитое испытание, и незыблемость дружеского союза.
Сегодня в мире в целом и в России в частности популярен жанр про "крепкую мужскую дружбу" (маньхуа, дунхуа, телесериалы и тд): герои сражаются с многочисленными врагами, прикрывают друг друга и одновременно заботятся о товарищах. Хотя у этого жанра есть долгая литературная история часто считается, что в привычном нам виде он оформился лишь с массовым распространением интернета и появлением платформ, где любой желающий мог попробовать себя в литературе и начать бесконечно воспроизводить знакомые сюжетные схемы.
Но если заглянуть, например, в журнал «Мурзилка» за 1938 год, можно обнаружить вполне завершённый образец такого нарратива. Там есть выразительный рассказ о временах Гражданской войны, в котором товарищ Сталин, рискуя собственной жизнью, спасает своего боевого друга Климента Ефремовича. Динамика, опасность, личная верность и пафос героического жеста — всё на месте. А в финале, разумеется, эффектная точка: герой спокойно затягивается трубкой, подтверждая и пережитое испытание, и незыблемость дружеского союза.
👍46😁35❤8🔥6
Продолжу рассказ о дружественных каналах и людях — и сегодня хочется написать о тех, без кого нашей книги просто не могло бы быть.
1. Издательство «Новое литературное обозрение»
Тут, казалось бы, и говорить особенно нечего — всё и так известно. Страшно подумать, но НЛО существует с 1992 года. За это время издательство выпустило сотни книг — отечественных и переводных — и самым прямым образом сформировало гуманитарный ландшафт постсоветской России. Без преувеличения: как исследователь я во многом вырос на книгах НЛО, и нашей монографии просто не было бы без их издательских программ, редакторской политики и готовности поддерживать сложные, «некоммерческие» темы. Это тот редкий случай, когда издательство — не просто площадка для печати, а полноценный интеллектуальный институт.
2. Лена Дудукина
Поэтесса, журналист, редактор — и литературный редактор нашей книги. На исследователей часто давит академический стиль: он уместен для внутрицехового общения, но редко помогает говорить с читателем вне академии. Лена стала именно тем посредником, без которого этот выход «наружу» был бы невозможен. Работая с исходными текстами, она делала их точнее, чище и понятнее, не упрощая и не огрубляя смыслы. Я бы сравнил её работу с работой ювелира: в руках оказался алмаз — сырой, неровный, с острыми гранями, — и в результате огранки получился бриллиант.
Про таких людей обычно вспоминают мельком, а зря: именно они делают возможным тот редкий момент, когда академический текст становится книгой, которую хочется не только цитировать, но и читать.
1. Издательство «Новое литературное обозрение»
Тут, казалось бы, и говорить особенно нечего — всё и так известно. Страшно подумать, но НЛО существует с 1992 года. За это время издательство выпустило сотни книг — отечественных и переводных — и самым прямым образом сформировало гуманитарный ландшафт постсоветской России. Без преувеличения: как исследователь я во многом вырос на книгах НЛО, и нашей монографии просто не было бы без их издательских программ, редакторской политики и готовности поддерживать сложные, «некоммерческие» темы. Это тот редкий случай, когда издательство — не просто площадка для печати, а полноценный интеллектуальный институт.
2. Лена Дудукина
Поэтесса, журналист, редактор — и литературный редактор нашей книги. На исследователей часто давит академический стиль: он уместен для внутрицехового общения, но редко помогает говорить с читателем вне академии. Лена стала именно тем посредником, без которого этот выход «наружу» был бы невозможен. Работая с исходными текстами, она делала их точнее, чище и понятнее, не упрощая и не огрубляя смыслы. Я бы сравнил её работу с работой ювелира: в руках оказался алмаз — сырой, неровный, с острыми гранями, — и в результате огранки получился бриллиант.
Про таких людей обычно вспоминают мельком, а зря: именно они делают возможным тот редкий момент, когда академический текст становится книгой, которую хочется не только цитировать, но и читать.
❤23👍12
Культурное воскресенье
Сегодня — про выставку, которая формально не о советском прошлом, но корнями уходит в том числе туда.
В Музее Москвы работает выставка «Выставка про ПНИ». ПНИ — это психоневрологические интернаты, в которых сегодня в России проживает более 160 тысяч человек. Как подчёркивают создатели выставки, признать человека недееспособным в современной России можно сравнительно легко, а вот вернуть себе дееспособность — процесс долгий, мучительный и часто растягивающийся на годы судебных разбирательств.
В ПНИ «получатели социальных услуг» живут за забором, с решётками на окнах, по жёсткому распорядку: подъём, завтрак, приём лекарств, редкие прогулки — и то не для всех. Всем выдают одинаковую одежду, кормят из года в год однообразной и невкусной едой, а сама жизнь оказывается сведена к режиму и контролю. Это замкнутое пространство, где человек постепенно превращается в функцию системы.
О проблеме ПНИ я впервые подробно узнал из книги антрополога Анны Клепиковой «Наверное, я дурак», изданной ЕУСПб. Это исследование, основанное на полевых дневниках и опыте работы внутри системы интернатов, — тяжёлое, но чрезвычайно важное чтение, помогающее понять, как устроена эта институциональная реальность изнутри.
Выставка в Музее Москвы — тоже непростая. Она почти гарантированно оставляет тяжёлое впечатление. Но в этом и её важность: о ПНИ говорят и показывают открыто, публично, в самом центре Москвы, а не где-то на периферии общественного внимания.
Если вы не доберётесь до выставки, есть и другой способ включиться — поучаствовать в благотворительной акции и сделать новогодний подарок людям, живущим в системе ПНИ. Иногда даже небольшой жест внимания оказывается способом напомнить, что за институциями и аббревиатурами стоят живые люди.
Сегодня — про выставку, которая формально не о советском прошлом, но корнями уходит в том числе туда.
В Музее Москвы работает выставка «Выставка про ПНИ». ПНИ — это психоневрологические интернаты, в которых сегодня в России проживает более 160 тысяч человек. Как подчёркивают создатели выставки, признать человека недееспособным в современной России можно сравнительно легко, а вот вернуть себе дееспособность — процесс долгий, мучительный и часто растягивающийся на годы судебных разбирательств.
В ПНИ «получатели социальных услуг» живут за забором, с решётками на окнах, по жёсткому распорядку: подъём, завтрак, приём лекарств, редкие прогулки — и то не для всех. Всем выдают одинаковую одежду, кормят из года в год однообразной и невкусной едой, а сама жизнь оказывается сведена к режиму и контролю. Это замкнутое пространство, где человек постепенно превращается в функцию системы.
О проблеме ПНИ я впервые подробно узнал из книги антрополога Анны Клепиковой «Наверное, я дурак», изданной ЕУСПб. Это исследование, основанное на полевых дневниках и опыте работы внутри системы интернатов, — тяжёлое, но чрезвычайно важное чтение, помогающее понять, как устроена эта институциональная реальность изнутри.
Выставка в Музее Москвы — тоже непростая. Она почти гарантированно оставляет тяжёлое впечатление. Но в этом и её важность: о ПНИ говорят и показывают открыто, публично, в самом центре Москвы, а не где-то на периферии общественного внимания.
Если вы не доберётесь до выставки, есть и другой способ включиться — поучаствовать в благотворительной акции и сделать новогодний подарок людям, живущим в системе ПНИ. Иногда даже небольшой жест внимания оказывается способом напомнить, что за институциями и аббревиатурами стоят живые люди.
👍23❤15😢7👎1
Продолжим рубрику #непрошеные_советы
(первый выпуск, второй выпуск)
Сегодня — про один из самых спорных пунктов формальных требований к ВКР и диссертациям в России. Про тот самый элемент, вокруг которого всегда больше всего дискуссий и который, на мой взгляд, является скорее академическим рудиментом, чем реально полезным инструментом. Речь пойдёт об объекте и предмете исследования.
В мире диссертаций это, без преувеличения, Вупсень и Пупсень. Их постоянно путают, каждый научный руководитель объясняет их по-своему, а на предзащитах я не раз наблюдал вполне настоящие конфликты на этой почве. По ощущениям, это чем-то похоже на спор старообрядцев и никониан о том, двумя или тремя перстами следует креститься: у каждой стороны свои аргументы, своя традиция и своя правда.
Попробую изложить собственное видение.
Во-первых, многие академические культуры прекрасно обходятся без этой пары понятий. Никто в Гарварде или Сорбонне не испытывает экзистенциальных страданий из-за отсутствия чётко прописанных объекта и предмета. Более того, в дореволюционной российской диссертационной традиции такого требования тоже не существовало. Исследования были, и часто весьма высокого уровня, а вот обязательства формулировать объект и предмет — нет.
Дореволюционная система в целом «держалась» не на стандартизированном введении, а на институциональных формах контроля качества: диспуте, оппонировании, рецензировании, репутационных механизмах научных школ. Термины могли встречаться, но как элементы научной риторики, а не как обязательные рубрики. В текстах можно найти формулы вроде «предмет настоящего исследования», «задача сочинения», «цель автора», однако это не был аттестационный шаблон в современном смысле.
Ситуация меняется уже в раннесоветский период, когда введение начинает выполнять функцию демонстрации соответствия квалификационным ожиданиям. А в позднесоветское и постсоветское время логика становится всё более регламентной: введение всё чаще оформляется как набор стандартных блоков — актуальность, степень разработанности, объект и предмет, цель и задачи, методология, научная новизна, апробация, положения, выносимые на защиту, объём и структура работы.
Если всё-таки попытаться дать короткое и понятное определение, то в российской традиции обычно подразумевается следующее.
Объект исследования — это явление, процесс или система, в рамках которых существует исследовательская проблема и которые существуют независимо от исследователя. Проще говоря, объект задаёт то «поле реальности», куда направлено исследование.
Предмет исследования — это часть объекта: конкретный аспект, свойство, отношение, механизм, практика, структура, динамика или причинно-следственная связь, то есть то, что исследователь анализирует непосредственно, чтобы решить поставленную проблему и достичь цели.
Отсюда вытекают и типовые ошибки, с которыми сталкиваются почти все:
объект и предмет дублируют тему диссертации с минимальной перестановкой слов;
объект и предмет совпадают между собой или различаются чисто формально;
объект сформулирован слишком общо;
предмет чрезмерно широк и расплывчат;
предмет не соответствует заявленным методам и источникам.
Чтобы было понятнее, приведу несколько примеров.
Тема: «Повседневные практики потребления в позднесоветском городе (1970–1980-е годы)».
Объект: городская повседневность и социально-экономические процессы позднесоветского периода в СССР (1970–1980-е гг.).
Предмет: механизмы обеспечения потребления (распределение, дефицит, «блат», торговая инфраструктура) в городском пространстве в 1970–1980-е гг.
Тема: «Репрезентация исторической памяти в цифровых медиа».
Объект: цифровые медиа как среда публичной коммуникации исторической памяти.
Предмет: дискурсивные стратегии и жанровые форматы репрезентации исторической памяти в выбранном сегменте цифровых медиа (конкретные платформы, период, корпус материалов).
(первый выпуск, второй выпуск)
Сегодня — про один из самых спорных пунктов формальных требований к ВКР и диссертациям в России. Про тот самый элемент, вокруг которого всегда больше всего дискуссий и который, на мой взгляд, является скорее академическим рудиментом, чем реально полезным инструментом. Речь пойдёт об объекте и предмете исследования.
В мире диссертаций это, без преувеличения, Вупсень и Пупсень. Их постоянно путают, каждый научный руководитель объясняет их по-своему, а на предзащитах я не раз наблюдал вполне настоящие конфликты на этой почве. По ощущениям, это чем-то похоже на спор старообрядцев и никониан о том, двумя или тремя перстами следует креститься: у каждой стороны свои аргументы, своя традиция и своя правда.
Попробую изложить собственное видение.
Во-первых, многие академические культуры прекрасно обходятся без этой пары понятий. Никто в Гарварде или Сорбонне не испытывает экзистенциальных страданий из-за отсутствия чётко прописанных объекта и предмета. Более того, в дореволюционной российской диссертационной традиции такого требования тоже не существовало. Исследования были, и часто весьма высокого уровня, а вот обязательства формулировать объект и предмет — нет.
Дореволюционная система в целом «держалась» не на стандартизированном введении, а на институциональных формах контроля качества: диспуте, оппонировании, рецензировании, репутационных механизмах научных школ. Термины могли встречаться, но как элементы научной риторики, а не как обязательные рубрики. В текстах можно найти формулы вроде «предмет настоящего исследования», «задача сочинения», «цель автора», однако это не был аттестационный шаблон в современном смысле.
Ситуация меняется уже в раннесоветский период, когда введение начинает выполнять функцию демонстрации соответствия квалификационным ожиданиям. А в позднесоветское и постсоветское время логика становится всё более регламентной: введение всё чаще оформляется как набор стандартных блоков — актуальность, степень разработанности, объект и предмет, цель и задачи, методология, научная новизна, апробация, положения, выносимые на защиту, объём и структура работы.
Если всё-таки попытаться дать короткое и понятное определение, то в российской традиции обычно подразумевается следующее.
Объект исследования — это явление, процесс или система, в рамках которых существует исследовательская проблема и которые существуют независимо от исследователя. Проще говоря, объект задаёт то «поле реальности», куда направлено исследование.
Предмет исследования — это часть объекта: конкретный аспект, свойство, отношение, механизм, практика, структура, динамика или причинно-следственная связь, то есть то, что исследователь анализирует непосредственно, чтобы решить поставленную проблему и достичь цели.
Отсюда вытекают и типовые ошибки, с которыми сталкиваются почти все:
объект и предмет дублируют тему диссертации с минимальной перестановкой слов;
объект и предмет совпадают между собой или различаются чисто формально;
объект сформулирован слишком общо;
предмет чрезмерно широк и расплывчат;
предмет не соответствует заявленным методам и источникам.
Чтобы было понятнее, приведу несколько примеров.
Тема: «Повседневные практики потребления в позднесоветском городе (1970–1980-е годы)».
Объект: городская повседневность и социально-экономические процессы позднесоветского периода в СССР (1970–1980-е гг.).
Предмет: механизмы обеспечения потребления (распределение, дефицит, «блат», торговая инфраструктура) в городском пространстве в 1970–1980-е гг.
Тема: «Репрезентация исторической памяти в цифровых медиа».
Объект: цифровые медиа как среда публичной коммуникации исторической памяти.
Предмет: дискурсивные стратегии и жанровые форматы репрезентации исторической памяти в выбранном сегменте цифровых медиа (конкретные платформы, период, корпус материалов).
🔥48👍32❤10🤯6👎1
Увидел у коллеги карикатуру из немецкого журнала с подписью «Ортодоксальный сталинист». Сначала это срабатывает как чисто комический образ, но потом ловишь себя на другой мысли: в современном мире почти всё может быть превращено в товар — вне зависимости от первоначального смысла и идеологического заряда.
Самый хрестоматийный пример — Че Гевара. Человек, который боролся с капитализмом и обществом потребления, в итоге стал одним из самых тиражируемых визуальных образов XX века и буквально превратился в бренд. Его лицо давно живёт на футболках, кружках и постерах, прекрасно встроившись в ту самую логику рынка, против которой он выступал.
Думаю, со Сталиным в современной России подобный трюк провернуть ещё проще. Собственно, он уже давно реализуется. Сталинские учебники, календари, портреты и сувениры стабильно продаются и находят своего покупателя. Но при желании эту логику можно развить куда дальше — вплоть до полноценных капсульных коллекций, где исторический персонаж окончательно утратит политическую плоть и станет просто стилевым маркером.
В этом, пожалуй, и заключается главный парадокс: даже самые жёсткие антикапиталистические или антибуржуазные фигуры отлично переживают вторую жизнь именно как элементы потребительской культуры.
История в таком виде перестаёт быть спором о прошлом — и становится витриной.
Самый хрестоматийный пример — Че Гевара. Человек, который боролся с капитализмом и обществом потребления, в итоге стал одним из самых тиражируемых визуальных образов XX века и буквально превратился в бренд. Его лицо давно живёт на футболках, кружках и постерах, прекрасно встроившись в ту самую логику рынка, против которой он выступал.
Думаю, со Сталиным в современной России подобный трюк провернуть ещё проще. Собственно, он уже давно реализуется. Сталинские учебники, календари, портреты и сувениры стабильно продаются и находят своего покупателя. Но при желании эту логику можно развить куда дальше — вплоть до полноценных капсульных коллекций, где исторический персонаж окончательно утратит политическую плоть и станет просто стилевым маркером.
В этом, пожалуй, и заключается главный парадокс: даже самые жёсткие антикапиталистические или антибуржуазные фигуры отлично переживают вторую жизнь именно как элементы потребительской культуры.
История в таком виде перестаёт быть спором о прошлом — и становится витриной.
👍61😭26😁10❤7🔥6🤬1
Forwarded from AnthropoLOGS
Рад сообщить, что в журнале Антропологический форум вышла подборка Советское этнографическое «поле»: теории, практики, дискурсы, которая является отголоском завершившегося в прошлом году проекта по исследованию истории советской этнографии. В подборку вошли статьи, в которых обсуждаются различные проекты роли полевой работы для самоопределения дисциплины, в том числе относительно смежных наук, бытовавшее разнообразие взглядов на методику полевых исследований (и их унификацию), а так же связь всего этого с общественно-политическими событиями в СССР.
Начинается подборка с введения от Сергея Алымова и Станислава Петряшина, где обобщается роль "поля" в истории мировой антропологии, и место в этой истории советской этнографии. В статье Станислава Петряшина рассматривается удивительный проект этнографических станций 1920-х, которые должны были стать стационарными пунктами изучения культуры при помощи местных краеведческих кадров, но, увы, не стали. Дальше в своей статье Женихи этнографии я препарирую последний временной срез (1929 год), когда в СССР существовал плюрализм в науке и несколько школ в этнографии, каждая из которых имела свой собственный взгляд "поле" и его место в самоопределении этнографии. В статье Анастасии Лызловой и Светланы Подрезовой рассказывается про этнографические студенческие экпедиции в Карелию начала 1930-х, когда в условиях начавшегося разгрома старых институтов, происходит гибридизация методов полевой работы ленинградских этнографических школ. Наконец, в статье Дарьи Москвиной рассматривается уже отчасти результат всех этих процессов, когда в позднесовесткое время в "историзированной" этнографии полевой дневник становится архивным документом, и одновременном бюрократическим отчётным результатом экспедиции.
Милости прошу читать, всё это чрезвычайно интересно! 🙂
Начинается подборка с введения от Сергея Алымова и Станислава Петряшина, где обобщается роль "поля" в истории мировой антропологии, и место в этой истории советской этнографии. В статье Станислава Петряшина рассматривается удивительный проект этнографических станций 1920-х, которые должны были стать стационарными пунктами изучения культуры при помощи местных краеведческих кадров, но, увы, не стали. Дальше в своей статье Женихи этнографии я препарирую последний временной срез (1929 год), когда в СССР существовал плюрализм в науке и несколько школ в этнографии, каждая из которых имела свой собственный взгляд "поле" и его место в самоопределении этнографии. В статье Анастасии Лызловой и Светланы Подрезовой рассказывается про этнографические студенческие экпедиции в Карелию начала 1930-х, когда в условиях начавшегося разгрома старых институтов, происходит гибридизация методов полевой работы ленинградских этнографических школ. Наконец, в статье Дарьи Москвиной рассматривается уже отчасти результат всех этих процессов, когда в позднесовесткое время в "историзированной" этнографии полевой дневник становится архивным документом, и одновременном бюрократическим отчётным результатом экспедиции.
Милости прошу читать, всё это чрезвычайно интересно! 🙂
👍18❤8🔥6
Продолжу тему антропологии — и сделаю ответный пост про каналы антропологов и примкнувших к ним востоковедов. Про тех, кто работает с культурами, смыслами, повседневностью и тем самым «человеческим измерением», без которого любые большие структуры начинают выглядеть слишком абстрактно.
AnthropoLOGS
Хорошая точка входа в современную антропологию. Канал делает именно то, что редко удаётся академическим текстам: показывает, что антропология — это не экзотика ради экзотики, а способ думать об обществе, культуре и социальных практиках здесь и сейчас. Много размышлений, ссылок и поводов посмотреть на привычные вещи под непривычным углом.
Антрополе
Канал с выраженным «полевым» нервом. Социология, антропология, наблюдения из исследований, повседневные заметки и попытки схватить живую ткань социальной реальности. Хорошо чувствуется, что за текстами стоят не только прочитанные книги, но и опыт реальной работы «на земле».
Южная Луна
Научно-популярный востоковедческий журнал в формате телеграм-канала. Древние и современные культуры Ближнего и Дальнего Востока, религии, тексты, символы — от ведизма до ислама. Канал аккуратно балансирует между академической точностью и доступным изложением, что для востоковедения вообще редкое и ценное сочетание.
Диана | Арабский и книги
Образовательный канал про арабский язык, книги и Восток в самом широком смысле. Здесь язык — не просто набор правил, а вход в культурный контекст, тексты и способы мышления. Отдельный плюс — живой тон и ощущение, что Восток здесь не экзотизируется, а становится понятнее и ближе.
Если интересна антропология, полевые исследования, языки и культуры вне привычного европейского канона — все эти каналы точно стоит добавить в ленту. Они хорошо показывают, что гуманитарное знание может быть и строгим, и живым одновременно.
AnthropoLOGS
Хорошая точка входа в современную антропологию. Канал делает именно то, что редко удаётся академическим текстам: показывает, что антропология — это не экзотика ради экзотики, а способ думать об обществе, культуре и социальных практиках здесь и сейчас. Много размышлений, ссылок и поводов посмотреть на привычные вещи под непривычным углом.
Антрополе
Канал с выраженным «полевым» нервом. Социология, антропология, наблюдения из исследований, повседневные заметки и попытки схватить живую ткань социальной реальности. Хорошо чувствуется, что за текстами стоят не только прочитанные книги, но и опыт реальной работы «на земле».
Южная Луна
Научно-популярный востоковедческий журнал в формате телеграм-канала. Древние и современные культуры Ближнего и Дальнего Востока, религии, тексты, символы — от ведизма до ислама. Канал аккуратно балансирует между академической точностью и доступным изложением, что для востоковедения вообще редкое и ценное сочетание.
Диана | Арабский и книги
Образовательный канал про арабский язык, книги и Восток в самом широком смысле. Здесь язык — не просто набор правил, а вход в культурный контекст, тексты и способы мышления. Отдельный плюс — живой тон и ощущение, что Восток здесь не экзотизируется, а становится понятнее и ближе.
Если интересна антропология, полевые исследования, языки и культуры вне привычного европейского канона — все эти каналы точно стоит добавить в ленту. Они хорошо показывают, что гуманитарное знание может быть и строгим, и живым одновременно.
👍15❤10🔥2
В нашей книге мы много говорим о советских вещах — и в том числе о том, как они живут в современной России. Лично мне ближе всего определение «одомашнивание советского»: ситуация, когда на первый план выходит не идеология, а символические, эстетические и эмоциональные мотивы. Советское здесь перестаёт быть политическим проектом и превращается в набор узнаваемых форм, фактур и настроений.
Это ещё можно понять, когда речь идёт о людях, ностальгирующих по собственному детству или юности. Но куда любопытнее, что этот тренд очевиден и среди тех, кто СССР не застал вовсе — более того, многие из них не помнят даже 1990-е. На днях захожу в студенческую столовую — а там новогодняя ёлка, украшенная в таком аккуратном псевдосоветском стиле. Старые игрушки, узнаваемая эстетика, чуть приглушённые цвета.
С одной стороны, это может быть отсылка к миру бабушек и дедушек, к «домашнему прошлому», которое передаётся через интерьер, вещи и рассказы. С другой — здесь хорошо видно, как «одомашненное советское» становится безопасным. Оно больше не требует согласия или несогласия, не провоцирует острых вопросов, не втягивает в конфликт интерпретаций.
В этом смысле ситуация парадоксально напоминает 1930-е годы. Тогда было опасно писать романы и снимать фильмы о современности: сегодняшний герой завтра мог оказаться «врагом народа». Зато можно было обращаться к Суворову или Александру Невскому — прошлое уже не способно преподнести неприятных сюрпризов.
Сегодня логика похожая. Делать акцент на актуальности — рискованно: всегда есть шанс, что кто-то «войдёт не в ту дверь». А советское прошлое в его декоративном, обезвреженном виде — уже не подаёт сигналов тревоги. Оно стабильно, узнаваемо и, что особенно важно, кажется управляемым. Именно поэтому оно так легко вписывается и в студенческую столовую, и в дизайн, и в повседневные практики людей, для которых СССР — не опыт, а образ.
Это ещё можно понять, когда речь идёт о людях, ностальгирующих по собственному детству или юности. Но куда любопытнее, что этот тренд очевиден и среди тех, кто СССР не застал вовсе — более того, многие из них не помнят даже 1990-е. На днях захожу в студенческую столовую — а там новогодняя ёлка, украшенная в таком аккуратном псевдосоветском стиле. Старые игрушки, узнаваемая эстетика, чуть приглушённые цвета.
С одной стороны, это может быть отсылка к миру бабушек и дедушек, к «домашнему прошлому», которое передаётся через интерьер, вещи и рассказы. С другой — здесь хорошо видно, как «одомашненное советское» становится безопасным. Оно больше не требует согласия или несогласия, не провоцирует острых вопросов, не втягивает в конфликт интерпретаций.
В этом смысле ситуация парадоксально напоминает 1930-е годы. Тогда было опасно писать романы и снимать фильмы о современности: сегодняшний герой завтра мог оказаться «врагом народа». Зато можно было обращаться к Суворову или Александру Невскому — прошлое уже не способно преподнести неприятных сюрпризов.
Сегодня логика похожая. Делать акцент на актуальности — рискованно: всегда есть шанс, что кто-то «войдёт не в ту дверь». А советское прошлое в его декоративном, обезвреженном виде — уже не подаёт сигналов тревоги. Оно стабильно, узнаваемо и, что особенно важно, кажется управляемым. Именно поэтому оно так легко вписывается и в студенческую столовую, и в дизайн, и в повседневные практики людей, для которых СССР — не опыт, а образ.
👍45😢22❤14🔥6👎1
Иногда попадается крошечный сюжет и сразу становится ясно: за ним могла бы скрываться полноценная человеческая драма. Но источников больше нет, и ты словно подглядываешь в замочную скважину истории, не имея возможности увидеть комнату целиком.
Вот, например, Литва, 1959 год. Молодой человек, студент сельскохозяйственной академии, увлекается националистическими идеями и накануне Дня независимости Литвы вместе с друзьями разбрасывает листовки и делает надписи на зданиях. В советском контексте это чрезвычайно чувствительная история: национализм в СССР воспринимался как одна из самых опасных угроз — по степени подозрительности рядом с ним стояли разве что религия и «антисоветская агитация».
Естественно, делом занимается КГБ. И вот первый неожиданный поворот: с учётом возраста фигуранта органы решают дело прекратить. Формально — по гуманным соображениям. Не будем наивны: вполне возможно, что за этим стояли попытки давления, профилактики или даже вербовки. Но документ об этом молчит.
А дальше происходит второй, куда более парадоксальный поворот. На собрании студентов той самой сельхозакадемии товарищи по учёбе требуют… привлечь его к уголовной ответственности. Инициатива идёт не сверху, не от спецслужб, а снизу — от «общественности». В результате дело возобновляют.
Получается странная и по-своему показательная ситуация: в этом конкретном эпизоде студенческий коллектив оказался строже и принципиальнее, чем КГБ. Органы готовы были закрыть глаза, а низовая советская среда — нет.
Вот, например, Литва, 1959 год. Молодой человек, студент сельскохозяйственной академии, увлекается националистическими идеями и накануне Дня независимости Литвы вместе с друзьями разбрасывает листовки и делает надписи на зданиях. В советском контексте это чрезвычайно чувствительная история: национализм в СССР воспринимался как одна из самых опасных угроз — по степени подозрительности рядом с ним стояли разве что религия и «антисоветская агитация».
Естественно, делом занимается КГБ. И вот первый неожиданный поворот: с учётом возраста фигуранта органы решают дело прекратить. Формально — по гуманным соображениям. Не будем наивны: вполне возможно, что за этим стояли попытки давления, профилактики или даже вербовки. Но документ об этом молчит.
А дальше происходит второй, куда более парадоксальный поворот. На собрании студентов той самой сельхозакадемии товарищи по учёбе требуют… привлечь его к уголовной ответственности. Инициатива идёт не сверху, не от спецслужб, а снизу — от «общественности». В результате дело возобновляют.
Получается странная и по-своему показательная ситуация: в этом конкретном эпизоде студенческий коллектив оказался строже и принципиальнее, чем КГБ. Органы готовы были закрыть глаза, а низовая советская среда — нет.
🤯33👍23😢11🔥7👎4😁3❤1
Forwarded from По-советски
Историко-правовая наука спешит на помощь
USSResearch опубликовал крошечный сюжет о литовском студенте и посетовал на отсутствие источников об этом человеке и о случившимся с ним происшествии. Для начала хотелось бы понимать, откуда взят приведенный фрагмент? Но и представленной информации достаточно для того, чтобы сделать к сюжету историко-правовой комментарий, который позволит лучше понять происходящее.
Дополнительную информацию о деле можно найти здесь.
🔹 Григайтису на момент совершения деяния исполнилось 18 лет. Согласно Основам уголовного законодательства Союза ССР и союзный республик от 25 декабря 1958 г. уголовная ответственность по общему правилу наступала с 16 лет. Для отдельных преступлений возраст был снижен до 14 лет. Таким образом, Григайтис мог быть привлечен к уголовной ответственности.
🔹 На тот момент в Литовской ССР еще не было своего Уголовно-процессуального кодекса, там действовал УПК РСФСР. Общие основания прекращения уголовного дела изложены в ст. 4 УПК РСФРС 1923 г. Кроме того, в ст. 204 УПК РСФСР сказано:
В ст. 4 УПК РСФСР ничего не сказано про прекращение уголовного дела в связи с возрастом. Возможно, у КГБ было недостаточно улик, и поэтому прекратили дело? Или мы видим явное нарушение советских законов со стороны КГБ? Можно предположить, что у КГБ были свои инструкции о проведении следствия, но я не могу даже вообразить, что возраст был основанием для прекращения уголовного дела.
🔹 Григайтис был осужден по ч. 1 ст. 7 закона СССР от 25 декабря 1958 г. "Об уголовной ответственности за государственные преступления". Ч. 1 ст. 7 "Антисоветская агитация и пропаганда" предусматривала наказание в виде лишения свободы на срок от шести месяцев до семи лет или ссылки на срок от двух до пяти лет. Григайтиса приговорили к 1 году исправительно-трудовых лагерей. Полагаю, что это довольно мягкий приговор для того времени. Почему ему дали столько? Возможно, что оснований для большего не нашлось, а приговорить к чему-то было нужно.
🔹 Решение по делу было принято Верховным Судом Литовской СССР. Сейчас дело хранится в ГА РФ, в фонде Прокуратуры СССР, в описи Надзорные производства. Можно предположить, что с решением по делу были недовольны в прокуратуре. А вот что было дальше можно узнать, сходив в ГА РФ. Но фонд 8131 теперь выдают после проверки дела. Думаю, что дело Григайтиса не выдадут из-за наличия персональных данных...
USSResearch опубликовал крошечный сюжет о литовском студенте и посетовал на отсутствие источников об этом человеке и о случившимся с ним происшествии. Для начала хотелось бы понимать, откуда взят приведенный фрагмент? Но и представленной информации достаточно для того, чтобы сделать к сюжету историко-правовой комментарий, который позволит лучше понять происходящее.
Дополнительную информацию о деле можно найти здесь.
"Учитывая его возраст, КГБ прекратили его дело".
Орган расследования прекращает дело:
а) при наличии оснований, указанных в ст. 4;
б) при недостаточности улик для предания обвиняемого суду.
В ст. 4 УПК РСФСР ничего не сказано про прекращение уголовного дела в связи с возрастом. Возможно, у КГБ было недостаточно улик, и поэтому прекратили дело? Или мы видим явное нарушение советских законов со стороны КГБ? Можно предположить, что у КГБ были свои инструкции о проведении следствия, но я не могу даже вообразить, что возраст был основанием для прекращения уголовного дела.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤32👍2
Интернет и социальные связи — великая вещь.
Стоило мне написать, что по сюжету почти нет дополнительных источников, как подписчица канала Лаура прислала ссылку на материалы по делу Сигитаса Григайтиса. А там — и его фотография, и снимки плакатов, и надпись на школьной стене. История, которая только что выглядела как «подглядывание в замочную скважину», вдруг обрела плоть и фактуру.
Согласно документам, Сигитас Григайтис был приговорён Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Литовской ССР к одному году лишения свободы. В 1961 году он был освобождён из Дубравлага (Мордовская АССР).
Фото 1. Сигитас Григайтис в следственном изоляторе Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров Литовской ССР, Вильнюс.
Фото 2. Плакаты из ткани, вывешенные вечером 15 февраля 1958 года на электрических проводах на улицах Капсукаса (ныне — Мариямполе) Сигитасом Григайтисом и его товарищами.
Фото 3. Надпись «Да здравствует День независимости — 16 февраля!» на стене 3-й средней школы г. Капсукас.
Стоило мне написать, что по сюжету почти нет дополнительных источников, как подписчица канала Лаура прислала ссылку на материалы по делу Сигитаса Григайтиса. А там — и его фотография, и снимки плакатов, и надпись на школьной стене. История, которая только что выглядела как «подглядывание в замочную скважину», вдруг обрела плоть и фактуру.
Согласно документам, Сигитас Григайтис был приговорён Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Литовской ССР к одному году лишения свободы. В 1961 году он был освобождён из Дубравлага (Мордовская АССР).
Фото 1. Сигитас Григайтис в следственном изоляторе Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров Литовской ССР, Вильнюс.
Фото 2. Плакаты из ткани, вывешенные вечером 15 февраля 1958 года на электрических проводах на улицах Капсукаса (ныне — Мариямполе) Сигитасом Григайтисом и его товарищами.
Фото 3. Надпись «Да здравствует День независимости — 16 февраля!» на стене 3-й средней школы г. Капсукас.
❤43👍13🔥3