Таинственный корреспондент. Марсель Пруст. Перевод С. Фокина. Издательский дом «Текст», 2021.
Везёт мне на странные книжки. Впрочем, от Пруста ожидаемо, но все равно осталась в некотором замешательстве от этого сборника. Ранние новеллы оказались, вроде, вполне самостоятельными, яркими по замыслу и некоторые - по впечатлению, но осталось ощущение будто смотришь на недоделанный эскиз талантливого художника, и уже даже понимаешь, проникаешься задумкой. Но автор всё бросил, эскиз остался почеркушкой, продолжение будет, но иным и не на этом холсте.
Читать стоит в связке с романом «В поисках потерянного времени», но не только. К этому сборнику хочется «прикрутить» краткое описание истории, как минимум, французского искусства и литературы в период за двадцать лет до начала создания первого произведения - через двадцать лет после смерти автора. А ещё немного Фрейда и Юнга и толику современной толерантности, в той ее части, которая напыщенно-гипертрофированная, как парадный мундир. Проверить на истинность.
Философия здесь не бьет в лоб. И учить не учит. Скорее, она размышляет и сомневается… Цитатно.
* - Аббат, если мужчина умирает от любви к женщине, которая принадлежит другой [sic] и которую ему достало добродетели не пытаться соблазнить, если лишь любовь этой женщины могла бы спасти его от неминуемой смерти, не извинительно ли одарить его этой любовью?..
- … Это значило бы, воспользовавшись слабостью больного, опорочить, разрушить, свести на нет, уничтожить жертву всей его жизни, на которую он пошёл по своей доброй воле и во имя чистоты той, кого любил.
* … будучи свободным от всех условий, … тело было столь же быстрым, как секунда, и столь точным, что ничто в мире не смогло бы задержать его порыва, воспрепятствовать его благосклонности, подавить его вздоха, приглушить его жалобу. В этом точеном, пленительном и утонченном теле мы познаем игры чистых сущностей. Это - душа, облеченная звуком или, точнее, перелёт души через звуки; это - музыка.
* … сегодня я хочу воздать хвалу живописцам, которые стараются для нас, чтобы жизнь и мир были прекраснее. Я знаком с одной дамой, которая, выйдя из Лувра, закрыла глаза, чтобы после совершенных фигур Рафаэля, после гравюр Коро не видеть безобразия парижских улиц и прохожих.
* Больные, которым я покровительствую, часто видят такие вещи, которые ускользают от здоровых. И если у хорошего здоровья есть своя красота, которую здоровые люди не замечают, то болезнь имеет свою благодать, каковой ты изнутри насладишься.
* Неизгладимые образы, всплывающие в мельчайших своих деталях… доносят даже до бесславных наших часов раскаты минувшего смеха и трепыхание крыльев тех желаний, что пролетели мимо нас. Мы смогли осуществить лишь малую толику заложенных в нас возможностей. И они заставляют нас вздохнуть по всем, кто был в нас и кого мы сами принесли в жертву.
* * *
Странная книжка. Но если будете читать - сначала беритесь за авторский текст, а потом знакомьтесь с комментариями создателей, даром что они их разместили в начале каждой новеллы.
Везёт мне на странные книжки. Впрочем, от Пруста ожидаемо, но все равно осталась в некотором замешательстве от этого сборника. Ранние новеллы оказались, вроде, вполне самостоятельными, яркими по замыслу и некоторые - по впечатлению, но осталось ощущение будто смотришь на недоделанный эскиз талантливого художника, и уже даже понимаешь, проникаешься задумкой. Но автор всё бросил, эскиз остался почеркушкой, продолжение будет, но иным и не на этом холсте.
Читать стоит в связке с романом «В поисках потерянного времени», но не только. К этому сборнику хочется «прикрутить» краткое описание истории, как минимум, французского искусства и литературы в период за двадцать лет до начала создания первого произведения - через двадцать лет после смерти автора. А ещё немного Фрейда и Юнга и толику современной толерантности, в той ее части, которая напыщенно-гипертрофированная, как парадный мундир. Проверить на истинность.
Философия здесь не бьет в лоб. И учить не учит. Скорее, она размышляет и сомневается… Цитатно.
* - Аббат, если мужчина умирает от любви к женщине, которая принадлежит другой [sic] и которую ему достало добродетели не пытаться соблазнить, если лишь любовь этой женщины могла бы спасти его от неминуемой смерти, не извинительно ли одарить его этой любовью?..
- … Это значило бы, воспользовавшись слабостью больного, опорочить, разрушить, свести на нет, уничтожить жертву всей его жизни, на которую он пошёл по своей доброй воле и во имя чистоты той, кого любил.
* … будучи свободным от всех условий, … тело было столь же быстрым, как секунда, и столь точным, что ничто в мире не смогло бы задержать его порыва, воспрепятствовать его благосклонности, подавить его вздоха, приглушить его жалобу. В этом точеном, пленительном и утонченном теле мы познаем игры чистых сущностей. Это - душа, облеченная звуком или, точнее, перелёт души через звуки; это - музыка.
* … сегодня я хочу воздать хвалу живописцам, которые стараются для нас, чтобы жизнь и мир были прекраснее. Я знаком с одной дамой, которая, выйдя из Лувра, закрыла глаза, чтобы после совершенных фигур Рафаэля, после гравюр Коро не видеть безобразия парижских улиц и прохожих.
* Больные, которым я покровительствую, часто видят такие вещи, которые ускользают от здоровых. И если у хорошего здоровья есть своя красота, которую здоровые люди не замечают, то болезнь имеет свою благодать, каковой ты изнутри насладишься.
* Неизгладимые образы, всплывающие в мельчайших своих деталях… доносят даже до бесславных наших часов раскаты минувшего смеха и трепыхание крыльев тех желаний, что пролетели мимо нас. Мы смогли осуществить лишь малую толику заложенных в нас возможностей. И они заставляют нас вздохнуть по всем, кто был в нас и кого мы сами принесли в жертву.
* * *
Странная книжка. Но если будете читать - сначала беритесь за авторский текст, а потом знакомьтесь с комментариями создателей, даром что они их разместили в начале каждой новеллы.
Книжный магазин у реки. Ф. Шибек. Перевод Е. Крестовской. Издательство «Эксмо», 2021.
В этот прекрасный и последний июльский день, солнечный и чуть ветреный, когда вокруг порхают бело-желтые бабочки и чуть истерично чирикают неизвестные мне птахи, расположившиеся на ближайшем парковом дереве, я расскажу вам про книжку, ставшую худшей из прочитанных за последние пять-шесть лет.
В ней плохо почти всё (про почти - под занавес). Странная героиня, которая как бы нордического характера, но беспрестанно эмоционирует аки нервическая француженка-кокаинистка. Странны проблемы героини и ее закатывания глаз в качестве реакции на любой вопрос или ситуацию. Впрочем, они все там их закатывают…
Странное место действия, точнее, его «содержимое», поскольку возникает впечатление, что в британских книжных продают только немного классики и много - Гарри Поттера. Любовная линия тоже странная и примитивная, но на фоне всего остального смотрится примирительно-милой. Да и сам стиль, язык произведения странный, и дело не в переводе: так пишут школьницы-старшеклассницы, воображая свою будущую наполненную страстями жизнь, над историей которой будут вздыхать старшеклассницы следующих поколений.
О логичности написанного можно судить по фразе: «Посмотрев в потолок, Уильям окинул Шарлотту последним ледяным взглядом». Что героиня делала там, на потолке, что удостоилась аж ледяного, да ещё и последнего взгляда?
Обещала в конце написать про почти. В книге встречаются крупицы истинной красоты, но есть подозрение, что это цитаты каких-то известных личностей. А ещё довольно часто мелькают всякие вкусные плюшки и булки, картошка с укропом, сельдь и вино. И фрикадельки. Так что пусть уж…
Удивляет и печалит то, что такое пустое произведение не только стало номинантом всяческих премий, но и переводится на разные языки, включая русский. Как же так?
Цитат не будет. Но замечу, что при должной работе сценариста, талантливом операторе и сильном актерском составе из этой книжки можно сделать фильм-мелодраму, при просмотре которого будет рыдать большая часть женской аудитории. А как книжка - увы.
В этот прекрасный и последний июльский день, солнечный и чуть ветреный, когда вокруг порхают бело-желтые бабочки и чуть истерично чирикают неизвестные мне птахи, расположившиеся на ближайшем парковом дереве, я расскажу вам про книжку, ставшую худшей из прочитанных за последние пять-шесть лет.
В ней плохо почти всё (про почти - под занавес). Странная героиня, которая как бы нордического характера, но беспрестанно эмоционирует аки нервическая француженка-кокаинистка. Странны проблемы героини и ее закатывания глаз в качестве реакции на любой вопрос или ситуацию. Впрочем, они все там их закатывают…
Странное место действия, точнее, его «содержимое», поскольку возникает впечатление, что в британских книжных продают только немного классики и много - Гарри Поттера. Любовная линия тоже странная и примитивная, но на фоне всего остального смотрится примирительно-милой. Да и сам стиль, язык произведения странный, и дело не в переводе: так пишут школьницы-старшеклассницы, воображая свою будущую наполненную страстями жизнь, над историей которой будут вздыхать старшеклассницы следующих поколений.
О логичности написанного можно судить по фразе: «Посмотрев в потолок, Уильям окинул Шарлотту последним ледяным взглядом». Что героиня делала там, на потолке, что удостоилась аж ледяного, да ещё и последнего взгляда?
Обещала в конце написать про почти. В книге встречаются крупицы истинной красоты, но есть подозрение, что это цитаты каких-то известных личностей. А ещё довольно часто мелькают всякие вкусные плюшки и булки, картошка с укропом, сельдь и вино. И фрикадельки. Так что пусть уж…
Удивляет и печалит то, что такое пустое произведение не только стало номинантом всяческих премий, но и переводится на разные языки, включая русский. Как же так?
Цитат не будет. Но замечу, что при должной работе сценариста, талантливом операторе и сильном актерском составе из этой книжки можно сделать фильм-мелодраму, при просмотре которого будет рыдать большая часть женской аудитории. А как книжка - увы.
Воспоминания моей жизни. Б. Геруа. Фонд содействия развитию современной литературы «Люди и книги», 2020.
Вернёмся к серьезным книжкам, точнее, к мемуарам, воспоминаниям в моем любимом сегменте - описаниям жизни в период Первой мировой, революций и Гражданской войны в России. На сей раз автором выступил Борис Владимирович Геруа, генерал-майор Генерального штаба, академик-теоретик, тяготеющий к полевой фронтовой работе, искренне преданный службе и Родине. Между прочим, отец-основатель газеты «Армейский вестник» и вообще человек, талантливо пишущий.
Книжка, конечно, несравнимо более сдержана, чем воспоминания, например, Будберга, Снесарева или Ильина; у Геруа другой темперамент, другое поведение и иные реакции на стресссовые, даже шокирующие ситуации. Но у него острый ум, тактическая мудрость, наблюдательность и разумно-уместная жёсткость. Такой человек может приказать расстрелять, ежели по делу, а может и искренне пожалеть, даже врага.
Он не столь словесно хлёсток в отношении решений Генштаба, сдержано описывает столкновения с командующими выше, но так же, как и прочие, непримиримо не согласен и раздражён в адрес Керенского, Ленина и прочих с красными бантами. И устало вспоминает, сколько ж пришлось говорить, говорить, говорить в последний год войны…
Цитатно.
* В числе раненых был австрийский солдат, большого роста и богатырского телосложения. Осколок снаряда попал ему в живот, положение бедняги было безнадежно, и зияющую рану лишь для приличия прикрыли бинтом и ватой… Ему хотелось поговорить со мной о своих домашних, и он пытался достать и показать мне какие-то письма и фотографии. С моим элементарным немецким языком я не мог быть бойким собеседником, но жестами старался подбодрить и обнадежить его, читая в его добрых, вопрошающих глазах желание одного ответа: что он будет жить! Наконец он попросил меня принести ему воды. Когда, через две или три минуты, я вернулся с чашкой воды, мой австриец уже был мёртв, и по его открытому потускневшему глазу неторопливо ползла муха.
* Два из них, Разумов, банковский чиновник из Одессы, и Мазуров, коммерсант и скрипач, показали себя прекрасного время «великого отхода» из Галиции. Мазуров штыками своей полуроты спас нашу батарею. Пока мы сидели зимой в окопах, он часто давал там концерты на скрипке. Мы слушали его по телефону из штаба полка, а австрийцы - из своих окопов, показывая одобрение аплодисментами.
* В день официальной присяги Луцкого гарнизона Временному правительству… после службы и молебна в церкви состоялось чтение присяги на дворе перед фронтом, пестревшим красными знамёнами и плакатами. Мы, по-старому, держали во время этого чтения поднятой правую руку с пальцами, сложёнными в крестное знамение. До свержения религии ещё было далеко.
* … собирали где-нибудь на линии резервов большой «митинг», и Гутор обращался к густой толпе солдат с нарочно на этот случай установленной платформы… Невоенное зрелище это и море задранных кверху, по направлению к одной точке, солдатских голов производили на меня тяжелое впечатление. Кто мог подумать, что мы давали тогда первый урок военного воздействия на психологию масс в современных условиях при помощи платформы, словоизвержения и природной наклонности толпы превращаться в слепое орудие фанатика-оратора?
* Свою неспособность «фехтовать в тесте» - по меткому выражению Бронштейна-Троцкого о февральских попытках усмирения - Корнилов доказал уже однажды, когда был назначен командовать войсками в Петербурге в первых числах марта. «Пофехтовав» в этой гуще короткое время без успеха, он отпросился обратно в боевую линию на фронт. Там все было много проще, чище и понятнее.
* * *
Отличная книжка, местами жесткая, но без неуместного эмоционирования. Честная и иногда - иронично-добрая.
Вернёмся к серьезным книжкам, точнее, к мемуарам, воспоминаниям в моем любимом сегменте - описаниям жизни в период Первой мировой, революций и Гражданской войны в России. На сей раз автором выступил Борис Владимирович Геруа, генерал-майор Генерального штаба, академик-теоретик, тяготеющий к полевой фронтовой работе, искренне преданный службе и Родине. Между прочим, отец-основатель газеты «Армейский вестник» и вообще человек, талантливо пишущий.
Книжка, конечно, несравнимо более сдержана, чем воспоминания, например, Будберга, Снесарева или Ильина; у Геруа другой темперамент, другое поведение и иные реакции на стресссовые, даже шокирующие ситуации. Но у него острый ум, тактическая мудрость, наблюдательность и разумно-уместная жёсткость. Такой человек может приказать расстрелять, ежели по делу, а может и искренне пожалеть, даже врага.
Он не столь словесно хлёсток в отношении решений Генштаба, сдержано описывает столкновения с командующими выше, но так же, как и прочие, непримиримо не согласен и раздражён в адрес Керенского, Ленина и прочих с красными бантами. И устало вспоминает, сколько ж пришлось говорить, говорить, говорить в последний год войны…
Цитатно.
* В числе раненых был австрийский солдат, большого роста и богатырского телосложения. Осколок снаряда попал ему в живот, положение бедняги было безнадежно, и зияющую рану лишь для приличия прикрыли бинтом и ватой… Ему хотелось поговорить со мной о своих домашних, и он пытался достать и показать мне какие-то письма и фотографии. С моим элементарным немецким языком я не мог быть бойким собеседником, но жестами старался подбодрить и обнадежить его, читая в его добрых, вопрошающих глазах желание одного ответа: что он будет жить! Наконец он попросил меня принести ему воды. Когда, через две или три минуты, я вернулся с чашкой воды, мой австриец уже был мёртв, и по его открытому потускневшему глазу неторопливо ползла муха.
* Два из них, Разумов, банковский чиновник из Одессы, и Мазуров, коммерсант и скрипач, показали себя прекрасного время «великого отхода» из Галиции. Мазуров штыками своей полуроты спас нашу батарею. Пока мы сидели зимой в окопах, он часто давал там концерты на скрипке. Мы слушали его по телефону из штаба полка, а австрийцы - из своих окопов, показывая одобрение аплодисментами.
* В день официальной присяги Луцкого гарнизона Временному правительству… после службы и молебна в церкви состоялось чтение присяги на дворе перед фронтом, пестревшим красными знамёнами и плакатами. Мы, по-старому, держали во время этого чтения поднятой правую руку с пальцами, сложёнными в крестное знамение. До свержения религии ещё было далеко.
* … собирали где-нибудь на линии резервов большой «митинг», и Гутор обращался к густой толпе солдат с нарочно на этот случай установленной платформы… Невоенное зрелище это и море задранных кверху, по направлению к одной точке, солдатских голов производили на меня тяжелое впечатление. Кто мог подумать, что мы давали тогда первый урок военного воздействия на психологию масс в современных условиях при помощи платформы, словоизвержения и природной наклонности толпы превращаться в слепое орудие фанатика-оратора?
* Свою неспособность «фехтовать в тесте» - по меткому выражению Бронштейна-Троцкого о февральских попытках усмирения - Корнилов доказал уже однажды, когда был назначен командовать войсками в Петербурге в первых числах марта. «Пофехтовав» в этой гуще короткое время без успеха, он отпросился обратно в боевую линию на фронт. Там все было много проще, чище и понятнее.
* * *
Отличная книжка, местами жесткая, но без неуместного эмоционирования. Честная и иногда - иронично-добрая.
Мои великие современники. У. Черчилль. Перевод С. Струкова. Издательство «Захаров», 2011.
Черчилль давно манит своей биографией, но пока полноценного знакомства не случилось. Слишком много всего в этой объемной личности, поэтому до сих пор продолжаю наслаждаться эпизодами. На сей раз - до 1935 года, и в книжке представлена не столько биография, сколько черчиллевское восхищение (и не только) великими знакомцами, вершителями судеб мира или хотя бы Великобритании, что, считай, и есть мир, если сам ты - англичанин.
Пишет Черчилль предвзято и очень в духе времени, в классическом стиле, порой высокопарно до слезы, но получается неожиданно живо. В моменты искренности, когда сэр Уинстон рассказывает о по-настоящему дорогих ему людях, текст буквально искрится и светится, но не стоит обольщаться: любит он далеко не всех. В адрес, например, Гитлера или Троцкого его заметки меняют стиль, прям видишь как надменный Черчилль презрительно поджимает губы.
Читалась эта книжка долго, но не из-за языка (о нём - в конце). Часть личностей, о которых пишет автор, оказалась знакома, за что спасибо нежным отношениям с историей России и Первой мировой, а вот часть пришлось «добирать». И сколько там оказалось интересного!
Но цитатно.
* … Лидерство избранных ушло в прошлое, но оно не заменилось лидерством талантливых. Мы попали в область, где действуют массы. Пьедесталы, пустовавшие несколько лет, снесены. Но мир не остановился и теперь движется так быстро, что лишь немногие находят время задаться вопросом - куда? И в ответ эти немногие слышат лишь рёв вавилонской толпы.
* Вспоминаю один момент. Премьер-министр утверждал, что революции - как болезни - подчиняются своим законам развития, что худшее для России уже позади… Савинков тогда сказал в свойственной ему манере: « Господин премьер-министр, окажите мне честь и согласитесь с моим замечанием о том, что за падением Римской империей последовали времена мрачного Средневековья».
* [Бальфур] всегда быстро реагировал на ситуации, когда спорный или неприятный вопрос отклонял беседу от истины, здравого смысла или вкуса в том виде, как он их представлял себе. Он и Сократа поставил бы на место, начни этот старик играть с ним в свои диалектические фокусы. Когда я попаду на небо, я попытаюсь устроить этой парочке беседу между собой, только не слишком заумную, чтобы и мне было понятно.
* Гитлер был сыном гнева и горя могущественной империи и народа, которые потерпели ошеломляющее поражение в войне. Это он, изгоняя беса отчаяния из сознания немцев, заменял его не менее зловещим, но менее опасным бесом мести. Когда немецкие армии откатывались назад по всем фронтам…, когда гордый и волевой прусский народ подломился под тяжестью поражений…, когда имперское правительство… позорно рухнуло, оставив своих верных подданных без защиты и без оружия перед гневом тяжело раненных победоносных союзников, тогда на сцену, для того чтобы вернуть все назад, вышел один капрал, бывший австрийский маляр.
* Однажды в своём кабинете в военном министерстве [Клемансо] сказал мне слова, которые потом неоднократно говорил с трибуны: «Я буду воевать перед Парижем, в Париже и за Парижем». Все знали, что это не пустая похвальба. От Парижа могли остаться руины, как от Ипра или Арраса, это не повлияло бы на решимость Клемансо… Счастлив народ, который в минуту, когда решается его судьба, имеет возможность найти такого тирана и такого защитника.
* * *
Отличная книжка. И про язык. Струков - превосходный переводчик, но вдруг оказалось, что переводчику можно ввести в переводимую книжку свои оценки и эмоции. И не через подобранные по смыслу слова, а прямым текстом: внизу, под линией сносок Сергей оставляет комментарии, оценки, возмущения и даже ехидство. А так теперь все делают или это только Струкову можно?
Черчилль давно манит своей биографией, но пока полноценного знакомства не случилось. Слишком много всего в этой объемной личности, поэтому до сих пор продолжаю наслаждаться эпизодами. На сей раз - до 1935 года, и в книжке представлена не столько биография, сколько черчиллевское восхищение (и не только) великими знакомцами, вершителями судеб мира или хотя бы Великобритании, что, считай, и есть мир, если сам ты - англичанин.
Пишет Черчилль предвзято и очень в духе времени, в классическом стиле, порой высокопарно до слезы, но получается неожиданно живо. В моменты искренности, когда сэр Уинстон рассказывает о по-настоящему дорогих ему людях, текст буквально искрится и светится, но не стоит обольщаться: любит он далеко не всех. В адрес, например, Гитлера или Троцкого его заметки меняют стиль, прям видишь как надменный Черчилль презрительно поджимает губы.
Читалась эта книжка долго, но не из-за языка (о нём - в конце). Часть личностей, о которых пишет автор, оказалась знакома, за что спасибо нежным отношениям с историей России и Первой мировой, а вот часть пришлось «добирать». И сколько там оказалось интересного!
Но цитатно.
* … Лидерство избранных ушло в прошлое, но оно не заменилось лидерством талантливых. Мы попали в область, где действуют массы. Пьедесталы, пустовавшие несколько лет, снесены. Но мир не остановился и теперь движется так быстро, что лишь немногие находят время задаться вопросом - куда? И в ответ эти немногие слышат лишь рёв вавилонской толпы.
* Вспоминаю один момент. Премьер-министр утверждал, что революции - как болезни - подчиняются своим законам развития, что худшее для России уже позади… Савинков тогда сказал в свойственной ему манере: « Господин премьер-министр, окажите мне честь и согласитесь с моим замечанием о том, что за падением Римской империей последовали времена мрачного Средневековья».
* [Бальфур] всегда быстро реагировал на ситуации, когда спорный или неприятный вопрос отклонял беседу от истины, здравого смысла или вкуса в том виде, как он их представлял себе. Он и Сократа поставил бы на место, начни этот старик играть с ним в свои диалектические фокусы. Когда я попаду на небо, я попытаюсь устроить этой парочке беседу между собой, только не слишком заумную, чтобы и мне было понятно.
* Гитлер был сыном гнева и горя могущественной империи и народа, которые потерпели ошеломляющее поражение в войне. Это он, изгоняя беса отчаяния из сознания немцев, заменял его не менее зловещим, но менее опасным бесом мести. Когда немецкие армии откатывались назад по всем фронтам…, когда гордый и волевой прусский народ подломился под тяжестью поражений…, когда имперское правительство… позорно рухнуло, оставив своих верных подданных без защиты и без оружия перед гневом тяжело раненных победоносных союзников, тогда на сцену, для того чтобы вернуть все назад, вышел один капрал, бывший австрийский маляр.
* Однажды в своём кабинете в военном министерстве [Клемансо] сказал мне слова, которые потом неоднократно говорил с трибуны: «Я буду воевать перед Парижем, в Париже и за Парижем». Все знали, что это не пустая похвальба. От Парижа могли остаться руины, как от Ипра или Арраса, это не повлияло бы на решимость Клемансо… Счастлив народ, который в минуту, когда решается его судьба, имеет возможность найти такого тирана и такого защитника.
* * *
Отличная книжка. И про язык. Струков - превосходный переводчик, но вдруг оказалось, что переводчику можно ввести в переводимую книжку свои оценки и эмоции. И не через подобранные по смыслу слова, а прямым текстом: внизу, под линией сносок Сергей оставляет комментарии, оценки, возмущения и даже ехидство. А так теперь все делают или это только Струкову можно?
Амедео Модильяни в воспоминаниях дочери и современников. Ж. Модильяни и др. Издательство «БуксМАрт», 2020.
Книжку купила в музее имени Пушкина, а потом увидела ее же на книжной ярмарке. Продавец из издательства фыркнул: «У нас есть прекрасный Миро или, вот, Беклемишев, а все тянутся за Модильяни». Увы и ах, но да.
Впрочем, от книжки не ждала многого, всё же дочь пишет об отце… Оказалось, что, во-первых, Жанна младшая довольно долгое время не решалась на исследование наследия и тренировалась на Ван Гоге (по разным причинам, но почему бы и нет). Во-вторых, она и не взялась бы, но выбесили искусствоведы, которые писали о папе всякую понасобранную ерунду, а ближайшие родственники настолько запутались в показаниях, что начали противоречить друг другу. Ну, и в-третьих, пора было ввести в научный оборот что-то ещё о Модильяни, кроме его итальяно-сефардского пьянства, кутежей и нетрезвого, но виртуозно-художественного цитирования Данте русским поэтессам.
Книжка получилась интересной. Не без обид или предвзятости, точно с попыткой изменить общее мнение, пусть и чуть дистанцируясь, но после прочтения мой личный образ Модильяни стал другим. И он сам, и его тихая Жанна, и его кипучая, испепеляющая жизнь, и бесчисленные портреты…
Цитатно.
* … во время пресловутого тифа и скачков температуры Амедео действительно открыл матери свою страсть к живописи, которую он скрывал из гордости и скромности, также правда и то, что за четырнадцать лет его жизни в Париже алкоголь и наркотики помогали ему преодолевать барьер неуверенности, но это были вторичные явления, сопутствующие творчеству… недостаточно заболеть брюшным тифом и лежать в бреду, как недостаточно и напиваться, чтобы стать талантливым художником.
* Он почти всегда изображает сидящего человека, руки лежат на коленях. Конечно, это естественная поза покоя, но в ней к тому же есть что-то типично тосканское, ее можно найти и у Фаттори. Это свойственное итальянцам видение покоя, отдыха Модильяни вывез во Францию и там драматизировал.
* Во время своего первого приезда в Венецию Модильяни высказал [де Сарате] «свою мечту стать скульптором и жаловался на дороговизну материалов. Он занимался живописью за неимением лучшего. Его истинное стремление - работа с камнем, и это страстное желание он пронёс через всю жизнь.
* Ренуар предложил Остерлинду и Модильяни дойти до его мастерской… и взглянуть на двух обнаженных - последние работы великого художника. Модильяни посмотрел на них, ничего не сказал и не стал возвращаться в домик художника. Остерлинд попробовал уговорить его… Модильяни покорно пошёл с ним и молча сел в углу. «Вы видели моих обнаженных?» - спросил его Ренуар. «Да», - был весь ответ Модильяни.
* Иногда он чувствовал близость смерти. Как-то вечером он преодолел подъем на Монмартр, чтобы повидаться с Сюзанной Валадон… Он попросил выпить и, как рассказывают свидетели, плакал и напевал еврейскую религиозную песню. Возможно, это был кадиш, еврейская поминальная молитва, только не и знали в неверующей семье Модильяни.
* * *
Хорошая книжка. А знали б вы, какое прекрасное, трогательное письмо написал Зборовский через несколько дней после смерти Амедео его брату! Оно тоже есть в книжке.
Книжку купила в музее имени Пушкина, а потом увидела ее же на книжной ярмарке. Продавец из издательства фыркнул: «У нас есть прекрасный Миро или, вот, Беклемишев, а все тянутся за Модильяни». Увы и ах, но да.
Впрочем, от книжки не ждала многого, всё же дочь пишет об отце… Оказалось, что, во-первых, Жанна младшая довольно долгое время не решалась на исследование наследия и тренировалась на Ван Гоге (по разным причинам, но почему бы и нет). Во-вторых, она и не взялась бы, но выбесили искусствоведы, которые писали о папе всякую понасобранную ерунду, а ближайшие родственники настолько запутались в показаниях, что начали противоречить друг другу. Ну, и в-третьих, пора было ввести в научный оборот что-то ещё о Модильяни, кроме его итальяно-сефардского пьянства, кутежей и нетрезвого, но виртуозно-художественного цитирования Данте русским поэтессам.
Книжка получилась интересной. Не без обид или предвзятости, точно с попыткой изменить общее мнение, пусть и чуть дистанцируясь, но после прочтения мой личный образ Модильяни стал другим. И он сам, и его тихая Жанна, и его кипучая, испепеляющая жизнь, и бесчисленные портреты…
Цитатно.
* … во время пресловутого тифа и скачков температуры Амедео действительно открыл матери свою страсть к живописи, которую он скрывал из гордости и скромности, также правда и то, что за четырнадцать лет его жизни в Париже алкоголь и наркотики помогали ему преодолевать барьер неуверенности, но это были вторичные явления, сопутствующие творчеству… недостаточно заболеть брюшным тифом и лежать в бреду, как недостаточно и напиваться, чтобы стать талантливым художником.
* Он почти всегда изображает сидящего человека, руки лежат на коленях. Конечно, это естественная поза покоя, но в ней к тому же есть что-то типично тосканское, ее можно найти и у Фаттори. Это свойственное итальянцам видение покоя, отдыха Модильяни вывез во Францию и там драматизировал.
* Во время своего первого приезда в Венецию Модильяни высказал [де Сарате] «свою мечту стать скульптором и жаловался на дороговизну материалов. Он занимался живописью за неимением лучшего. Его истинное стремление - работа с камнем, и это страстное желание он пронёс через всю жизнь.
* Ренуар предложил Остерлинду и Модильяни дойти до его мастерской… и взглянуть на двух обнаженных - последние работы великого художника. Модильяни посмотрел на них, ничего не сказал и не стал возвращаться в домик художника. Остерлинд попробовал уговорить его… Модильяни покорно пошёл с ним и молча сел в углу. «Вы видели моих обнаженных?» - спросил его Ренуар. «Да», - был весь ответ Модильяни.
* Иногда он чувствовал близость смерти. Как-то вечером он преодолел подъем на Монмартр, чтобы повидаться с Сюзанной Валадон… Он попросил выпить и, как рассказывают свидетели, плакал и напевал еврейскую религиозную песню. Возможно, это был кадиш, еврейская поминальная молитва, только не и знали в неверующей семье Модильяни.
* * *
Хорошая книжка. А знали б вы, какое прекрасное, трогательное письмо написал Зборовский через несколько дней после смерти Амедео его брату! Оно тоже есть в книжке.
Капитан Панталеон и Рота добрых услуг. М. В. Льоса. Перевод Л. Синянской. Издательство «Прогресс», 1979.
«Одно из самых известных произведений перуанского писателя - блестящая социальная сатира… Предметом осмеяния Льосы становится военно-бюрократическая машина, духовенство и вся государственная система, уродующая человека». Это из аннотации. И какое ж это упрощение сюжета, смысла и содержания! И стиля!
Да, Льоса смеётся, но не высмеивает. Скорее, он рисует слишком реальный, слишком воплощаемый сценарий, в деталях описывает жизнь, до жути похожую на окружающую нас, приземляет ее до абсурда (впрочем, может, и поднимает ввысь) и… жалеет. Всех. Иначе финал был бы другим.
Сюжет довольно прост, но не буду лишать открытия; скажу лишь, что речь немного о судьбе, семье и религии и много - о жарком влажном климате Амазонии, невоюющей армии и толпе прекрасных, неограниченно продажных женщин.
Честно говоря, не знаю, как же эту книгу печатали в СССР тиражами в десятки тысяч и как её восприняли в Перу в момент появления. Она скандальна до умолчания, невыразима, неозвучиваема. О таком можно скабрезно сплетничать, но писать книгу? писателю с мировым именем, да ещё и во время латиноамериканского литературного бума?
Да. Доводя порой читателя до колик и слёз, ибо не смеяться невозможно.
Сдержанно-цитатно, дабы не раскрывать интриги.
* … Из двадцати двух сержантов и солдат в список кандидатов в потребители записался двадцать один человек, исключение поставил нижний чин Сегундо Пачас, который объяснил свой отказ тем, что опыт будет проводиться во вторник 13 числа, а он суеверный и убеждён, что это добром для него не кончится.
* Не лежит у меня душа впутывать в это дело армию… Сражаться с ведьмами и фанатиками - дело священников или полиции. А не солдат.
* … Добрая услуга несовместима с блудом, извините за выражение, - наставляет сеньор Пантоха. - Вы вольнонаемные Сухопутных войск, а не вольные торговки сексом.
* Мне очень жаль, Тигр, но я должен сказать, что Пантоха хоть и псих, но при этом воплощение здравого смысла. Его аргументы неопровержимы.
* … Правда, что солдаты прикладами расчищали путь к кресту? - Печуса орудует в Вифлееме, в Нанае, Печуса открывает собственное заведение на шоссе в Сан-Хуан, у неё нет отбоя от клиентов, дело процветает, счёт в банке растёт. - И что крест рубили топором? А потом брата Франсиско вместе с крестом выбросили в реку на съедение пираньям?..
* * *
Прекрасная книжка с прекрасным переводом. С кучей замечательных деталей, вроде «ногой стирает в порошок муравьиное семейство, тащившее листик», с выверенными, точно бьющими фразами… Надо подарить эту книгу Тарантино, получится шикарный фильм.
«Одно из самых известных произведений перуанского писателя - блестящая социальная сатира… Предметом осмеяния Льосы становится военно-бюрократическая машина, духовенство и вся государственная система, уродующая человека». Это из аннотации. И какое ж это упрощение сюжета, смысла и содержания! И стиля!
Да, Льоса смеётся, но не высмеивает. Скорее, он рисует слишком реальный, слишком воплощаемый сценарий, в деталях описывает жизнь, до жути похожую на окружающую нас, приземляет ее до абсурда (впрочем, может, и поднимает ввысь) и… жалеет. Всех. Иначе финал был бы другим.
Сюжет довольно прост, но не буду лишать открытия; скажу лишь, что речь немного о судьбе, семье и религии и много - о жарком влажном климате Амазонии, невоюющей армии и толпе прекрасных, неограниченно продажных женщин.
Честно говоря, не знаю, как же эту книгу печатали в СССР тиражами в десятки тысяч и как её восприняли в Перу в момент появления. Она скандальна до умолчания, невыразима, неозвучиваема. О таком можно скабрезно сплетничать, но писать книгу? писателю с мировым именем, да ещё и во время латиноамериканского литературного бума?
Да. Доводя порой читателя до колик и слёз, ибо не смеяться невозможно.
Сдержанно-цитатно, дабы не раскрывать интриги.
* … Из двадцати двух сержантов и солдат в список кандидатов в потребители записался двадцать один человек, исключение поставил нижний чин Сегундо Пачас, который объяснил свой отказ тем, что опыт будет проводиться во вторник 13 числа, а он суеверный и убеждён, что это добром для него не кончится.
* Не лежит у меня душа впутывать в это дело армию… Сражаться с ведьмами и фанатиками - дело священников или полиции. А не солдат.
* … Добрая услуга несовместима с блудом, извините за выражение, - наставляет сеньор Пантоха. - Вы вольнонаемные Сухопутных войск, а не вольные торговки сексом.
* Мне очень жаль, Тигр, но я должен сказать, что Пантоха хоть и псих, но при этом воплощение здравого смысла. Его аргументы неопровержимы.
* … Правда, что солдаты прикладами расчищали путь к кресту? - Печуса орудует в Вифлееме, в Нанае, Печуса открывает собственное заведение на шоссе в Сан-Хуан, у неё нет отбоя от клиентов, дело процветает, счёт в банке растёт. - И что крест рубили топором? А потом брата Франсиско вместе с крестом выбросили в реку на съедение пираньям?..
* * *
Прекрасная книжка с прекрасным переводом. С кучей замечательных деталей, вроде «ногой стирает в порошок муравьиное семейство, тащившее листик», с выверенными, точно бьющими фразами… Надо подарить эту книгу Тарантино, получится шикарный фильм.
Оправдание острова. Е. Водолазкин. Издательство АСТ, 2021.
Уже писала, что к Водолазкину у меня претензия: его произведения нужно выжимать, выдавливать, прессовать, чтобы из них ушла вода, оставив важную суть. Конечно, можно доверить этот процесс времени, но полагаю, писатель не готов ждать: у него же контракты, ожидания издателя, обязательства, амбиции…
В этом романе, о котором уже написали немало восторженных отзывов, всё настолько сыро, что к концу его буквально домучивала. Или он меня. Сыро, скучно, дублированно. Да, Евгению виртуозно даётся осовремененный старорусский слог, но развития нет - лишь повторы оборотов. Стилистика вот-вот начнёт стагнировать, и дело не в «автор исписался»; проблема, кажется, в том, что ему некогда подумать, зависнуть, сосредоточиться.
Это замечание касается и сюжета: задумка хороша, своеобразна, но всё как-то недовылеплено, недотерто, с проплешинами. Опять не хватило времени? Того самого, которое - канва, холст, партитура романа… Или я пытаюсь оправдать симпатичного мне современника? Или, наоборот, предвзято гноблю?
Цитатно.
* * *
* Наивысшая гармония шахматных фигур существует при их первоначальной расстановке; первый же ход является её нарушением. Всякий следующий ход только усугубляет дело, но не ходить - нельзя. Таков неумолимый закон шахмат, и не играющие его придумали.
* И… усомнился я в том, что технический прогресс способствует прогрессу человеков. Второе существует независимо от первого, а, положа руку на сердце, скорее, что и не существует. Паровоз делает путь удобнее, но сами путники не становятся лучше.
* Мы в Париже… Сквозь платаны пробивается майское солнце, его блики дрожат на наши лицах. Где-то вверху хлопают края тента. Легкий матерчатый звук. Матерчатый и бордовый. Смешивается с золотым - рекламная растяжка через весь бульвар…
* Послушав некоторое время обсуждение, Касьян спросил у спорящих: Что есть константа? Вопрос этот поставил в тупик всех исследователей, кроме одного лишь ректора, рекшего: Ваша Светлейшая Будущность, константа - это вы… Покраснев от удовольствия… Касьян признался, что со словом константа он познакомился по дороге в Университет, листая учебник математики. Вопрос его был вызван тем, что он не знал значения вычитанного слова. Ректор и тут не потерялся, заявив, что… очень легко не заметить глубину собственного вопроса. Касьян, подумав, кивнул и сообщил, что подобная история у него уже случалась со словом доминанта.
* После съёмок я все-таки спросила Жана-Мари, чем его не устраивает говорящая [отрубленная] голова…
- Знаете, я ведь даже допускаю, что голова говорила, но мы исходим из общепринятых представлений о реальности. Реальность - это не то, что было, а то, что, с точки зрения вероятности, могло бы быть.
* * *
Странная книжка. Могу дать почитать - для оппонирование и переубеждений )
Уже писала, что к Водолазкину у меня претензия: его произведения нужно выжимать, выдавливать, прессовать, чтобы из них ушла вода, оставив важную суть. Конечно, можно доверить этот процесс времени, но полагаю, писатель не готов ждать: у него же контракты, ожидания издателя, обязательства, амбиции…
В этом романе, о котором уже написали немало восторженных отзывов, всё настолько сыро, что к концу его буквально домучивала. Или он меня. Сыро, скучно, дублированно. Да, Евгению виртуозно даётся осовремененный старорусский слог, но развития нет - лишь повторы оборотов. Стилистика вот-вот начнёт стагнировать, и дело не в «автор исписался»; проблема, кажется, в том, что ему некогда подумать, зависнуть, сосредоточиться.
Это замечание касается и сюжета: задумка хороша, своеобразна, но всё как-то недовылеплено, недотерто, с проплешинами. Опять не хватило времени? Того самого, которое - канва, холст, партитура романа… Или я пытаюсь оправдать симпатичного мне современника? Или, наоборот, предвзято гноблю?
Цитатно.
* * *
* Наивысшая гармония шахматных фигур существует при их первоначальной расстановке; первый же ход является её нарушением. Всякий следующий ход только усугубляет дело, но не ходить - нельзя. Таков неумолимый закон шахмат, и не играющие его придумали.
* И… усомнился я в том, что технический прогресс способствует прогрессу человеков. Второе существует независимо от первого, а, положа руку на сердце, скорее, что и не существует. Паровоз делает путь удобнее, но сами путники не становятся лучше.
* Мы в Париже… Сквозь платаны пробивается майское солнце, его блики дрожат на наши лицах. Где-то вверху хлопают края тента. Легкий матерчатый звук. Матерчатый и бордовый. Смешивается с золотым - рекламная растяжка через весь бульвар…
* Послушав некоторое время обсуждение, Касьян спросил у спорящих: Что есть константа? Вопрос этот поставил в тупик всех исследователей, кроме одного лишь ректора, рекшего: Ваша Светлейшая Будущность, константа - это вы… Покраснев от удовольствия… Касьян признался, что со словом константа он познакомился по дороге в Университет, листая учебник математики. Вопрос его был вызван тем, что он не знал значения вычитанного слова. Ректор и тут не потерялся, заявив, что… очень легко не заметить глубину собственного вопроса. Касьян, подумав, кивнул и сообщил, что подобная история у него уже случалась со словом доминанта.
* После съёмок я все-таки спросила Жана-Мари, чем его не устраивает говорящая [отрубленная] голова…
- Знаете, я ведь даже допускаю, что голова говорила, но мы исходим из общепринятых представлений о реальности. Реальность - это не то, что было, а то, что, с точки зрения вероятности, могло бы быть.
* * *
Странная книжка. Могу дать почитать - для оппонирование и переубеждений )
История искусства в шести эмоциях. К. Д’Орацио. Перевод И. Ярославцевой. Издательство «Эксмо», 2020.
Книга, которую непросто читать без подготовки, но которую стоит прочитать даже очень подготовленным. История искусства не препарируется автором, но он её тщательно просматривает, цепляется за детали и фиксирует собственные эмоции и мысли. С ним не всегда соглашаешься, но сколько ж нового! А уж в связке со временем и современниками творений…
Последний раз такое количество открытий я сделала, читая Фергюсона, но там был акцент на политиков, писателей и поэтов, а здесь - опять поэты, но вместе с художниками, скульпторами, коллекционерами и меценатами. Самые яркие, дерзкие, провоцирующие, начиная от древних греков, визуализирующих алчное божественное вожделение, и заканчивая Доминичисом, Абрамович и Виолой.
Читая, удивляешься, что мы, прожившие и пережившие эпатаж, демонстрации, вызовы, акции и коллаборации от всяких разных исторических и «искусственных» личностей, современные мы редко задумываемся, что есть эмоция в предмете искусства, как именно она выражена и какое чудо, что каждый из нас, видящих, слышащих, осязающих, чувствует её, всего лишь наблюдая за артистичным «деланным» воплощением. Чувствует и понимает.
Цитатно.
* * *
* Для того, чтобы живописное полотно или скульптура были включены в перечень произведений искусства, их содержание должно всегда оставаться многомерным. Их задача - властно взять нас за руку и помочь переступить через порог повседневности, правильно поставить вопросы, на которые невозможно дать немедленный ответ, оставить след и заронить в нашу душу зерно беспокойства, от которого нам трудно было бы избавиться, мысль, к которой мы бы постоянно возвращались.
* Окончательный упадок Римской империи способствовал нарастанию хаоса в изображении желания. Казалось, что искусство утратило какие-либо правила или направления развития. Можно было любить кого угодно, желать и отталкивать в одно и то же время, совокупляться с существами любой природы, погрузившись в поток изменчивых чувств, отражавших нарастающий хаос и иррациональность в обществе.
* Испанская культура XVII в. отличалась пристальным вниманием к проявлениям безумия и приступам помешательства. Сумасшедшие были фигурами, знакомыми испанским интеллектуалам XVII в., постепенно они утрачивали свою угрожающую природу. Более того, после публикации «Дон Кихота» Сервантеса в 1605 г. безумие начало восприниматься в ореоле героичности, оно вызывало интерес и даже определенную симпатию.
* Сомнение - это чувство, которое чаще всего испытывает человек наедине с самим собой. В древности оно было результатом вопросов, встававших перед философами, изучавшими природу, в XVI в. уже позволялось подвергать сомнению веру в Бога. В XIX в. оно стало фактом приватной жизни, отличительной чертой поэтов и художников.
*… такие перформансы часто проходили в общественных местах или привлекали внимание прохожих на улице, поскольку художественные провокации оправданы только в том случае, когда они служат выражением значимого общественного содержания. Это было отступлением от правила, неожиданным и неприемлемым поведением, которому художник подыскивал интеллектуальное оправдание…
* * *
Btw, качество иллюстраций в книге ужасное, но это не умаляет ее великолепия. Замечательная книжка. А картинки можно посмотреть в интернете )
Книга, которую непросто читать без подготовки, но которую стоит прочитать даже очень подготовленным. История искусства не препарируется автором, но он её тщательно просматривает, цепляется за детали и фиксирует собственные эмоции и мысли. С ним не всегда соглашаешься, но сколько ж нового! А уж в связке со временем и современниками творений…
Последний раз такое количество открытий я сделала, читая Фергюсона, но там был акцент на политиков, писателей и поэтов, а здесь - опять поэты, но вместе с художниками, скульпторами, коллекционерами и меценатами. Самые яркие, дерзкие, провоцирующие, начиная от древних греков, визуализирующих алчное божественное вожделение, и заканчивая Доминичисом, Абрамович и Виолой.
Читая, удивляешься, что мы, прожившие и пережившие эпатаж, демонстрации, вызовы, акции и коллаборации от всяких разных исторических и «искусственных» личностей, современные мы редко задумываемся, что есть эмоция в предмете искусства, как именно она выражена и какое чудо, что каждый из нас, видящих, слышащих, осязающих, чувствует её, всего лишь наблюдая за артистичным «деланным» воплощением. Чувствует и понимает.
Цитатно.
* * *
* Для того, чтобы живописное полотно или скульптура были включены в перечень произведений искусства, их содержание должно всегда оставаться многомерным. Их задача - властно взять нас за руку и помочь переступить через порог повседневности, правильно поставить вопросы, на которые невозможно дать немедленный ответ, оставить след и заронить в нашу душу зерно беспокойства, от которого нам трудно было бы избавиться, мысль, к которой мы бы постоянно возвращались.
* Окончательный упадок Римской империи способствовал нарастанию хаоса в изображении желания. Казалось, что искусство утратило какие-либо правила или направления развития. Можно было любить кого угодно, желать и отталкивать в одно и то же время, совокупляться с существами любой природы, погрузившись в поток изменчивых чувств, отражавших нарастающий хаос и иррациональность в обществе.
* Испанская культура XVII в. отличалась пристальным вниманием к проявлениям безумия и приступам помешательства. Сумасшедшие были фигурами, знакомыми испанским интеллектуалам XVII в., постепенно они утрачивали свою угрожающую природу. Более того, после публикации «Дон Кихота» Сервантеса в 1605 г. безумие начало восприниматься в ореоле героичности, оно вызывало интерес и даже определенную симпатию.
* Сомнение - это чувство, которое чаще всего испытывает человек наедине с самим собой. В древности оно было результатом вопросов, встававших перед философами, изучавшими природу, в XVI в. уже позволялось подвергать сомнению веру в Бога. В XIX в. оно стало фактом приватной жизни, отличительной чертой поэтов и художников.
*… такие перформансы часто проходили в общественных местах или привлекали внимание прохожих на улице, поскольку художественные провокации оправданы только в том случае, когда они служат выражением значимого общественного содержания. Это было отступлением от правила, неожиданным и неприемлемым поведением, которому художник подыскивал интеллектуальное оправдание…
* * *
Btw, качество иллюстраций в книге ужасное, но это не умаляет ее великолепия. Замечательная книжка. А картинки можно посмотреть в интернете )