Роман «Имени такого-то» вышел в декабре, но после 24 февраля читается особенно зловеще. Линор Горалик помещает историю эвакуации из Москвы психиатрической больницы имени Кащенко, легендарной «Канатчиковой дачи», в ирреальный мир страшной сказки. Животные тут выступают «волшебными помощниками», вся техника одушевленная и истекает кровью после «ранений», близнецы-сироты по ночам превращаются в двухголового котенка, а под конец возникают молочные реки и кисельные берега. Безумием героев это не объясняется, для Горалик было «важно не превратить всё в "корабль дураков", это слишком простой и слишком плохой ход»: кто врач, кто матрос, кто психически нездоровый человек, во время войны не важно, «все ведут себя совершенно рационально в совершенно иррациональной реальности». Естественно, бросается в глаза параллель с «Ленинградскими сказками», но эта «производственная драма в аду», конечно, взрослее. Я не соприкасался раньше с прозой Линор Горалик, лишь с переводами, стихами и Зайцем ПЦ; она волшебная во всех смыслах.
ашдщдщпштщаа
Роман «Имени такого-то» вышел в декабре, но после 24 февраля читается особенно зловеще. Линор Горалик помещает историю эвакуации из Москвы психиатрической больницы имени Кащенко, легендарной «Канатчиковой дачи», в ирреальный мир страшной сказки. Животные тут…
Лиса была грязная, страшная, с совершенно собачьей мордой, и ясно было, что если загнать ее в гараж, к давно помертвевшему без бензина автомобилю и с таким трудом и унижением добытой вместе с подводою тощей малахольной лошади, кончится это для лошади очень плохо. Ничего страшнее этой лисы Райсс в жизни не видела, а уж она-то видела кое-что.
«Пусть она уйдет, — подумала Райсс слабовольно, — пусть она просто убежит», — но отпускать такую лису нельзя, это было ясно, и Райсс бледным голосом сказала:
— Кис-кис-кис-кис-кис.
Лиса легла. Громадные торчащие ребра ходили ходуном, «Сейчас умрет», — подумала Райсс с облегчением, но лиса смотрела на нее и не умирала. Мелькнула стыдная мысль, что хорошо бы сюда Гороновского, но Гороновскому было не до лисы, а от сестры-хозяйки, прячущейся у главврача за спиной, толку было ноль. Тогда Райсс сделала несколько шагов вперед и протянула к покрытой черными сосульками остроухой голове размером с хороший арбуз трясущуюся руку. Лиса оскалилась. Райсс отскочила.
— С буренку будет, — крикнул из окна Борухов.
— Вы бы спустились и помогли, — злобно сказала Райсс.
Неожиданно лиса вскочила на ноги и зарычала; Малышка взвизгнула и отбежала к крыльцу.
— А и спущусь, — крикнул Борухов. — Не нравитесь вы ей! — но остался торчать в окне.
Тогда главврач попятилась к гаражу, медленно, не сводя с лисы глаз, и лиса, не переставая скалиться, все-таки пошла за ней, оставляя на еще позднеоктябрьском снегу красивые следы с треугольниками острых когтей. Стало видно, что она шатается и что там, где всю дорогу лежал у нее на спине примерзший Касимов, не хватает нескольких клочьев шерсти.
— Намордник надо! Там же лошадь! — крикнул из окна Борухов. — Подождите, я спущусь!
— Без вас непонятно про лошадь, — раздраженно прошептала Райсс, но остановилась, и остановилась лиса.
— Покормить надо, — вдруг жалостливо сказала Малышка.
— Надо, да чем? — спросила Райсс растерянно.
— Кашки найду, — сказала Малышка и побежала черным ходом в кухни, и Райсс представила себе, как Малышке там будут рады.
Борухов действительно спустился, волоча больную ногу, и принес как-то ловко завязанную веревку, но остановился в нескольких метрах от лисы и затоптался на месте.
— Ну давайте, — насмешливо сказала Райсс.
— Вам хорошо, а я не убегу, — сказал Борухов резонно. — Дайте руку, я покажу, как набрасывать, у меня мастифф был.
Он показал, но надо было дождаться каши, и Малышка действительно пришла с холодной кашей и картошкой в большой алюминиевой миске и сказала: «Я сама». Лиса слизнула месиво в одно мгновение и прикрыла глаза, Райсс мелкими шажками побежала вперед, держа руки так, будто собиралась играть в веревочку, но лиса оскалилась, Райсс бросилась назад, Борухов ойкнул. Лиса пошла в гараж, медленно, повесив голову, и, рухнув у заоравшей лошади под боком, заснула.
— Вяжите! Вяжите! — зашептал Борухов, но Райсс сунула веревку ему в руки и вдруг почувствовала, что сейчас ляжет здесь же, рядом с лисой, так же закроет глаза и больше не сдвинется с места. Тогда она развернулась, обогнула Борухова и пошла наверх, в процедурные.
— Давайте ее Сашкой назовем, — сказал ей в спину Борухов.
— Будет Василиса, — сказала Райсс, не оборачиваясь.
«Пусть она уйдет, — подумала Райсс слабовольно, — пусть она просто убежит», — но отпускать такую лису нельзя, это было ясно, и Райсс бледным голосом сказала:
— Кис-кис-кис-кис-кис.
Лиса легла. Громадные торчащие ребра ходили ходуном, «Сейчас умрет», — подумала Райсс с облегчением, но лиса смотрела на нее и не умирала. Мелькнула стыдная мысль, что хорошо бы сюда Гороновского, но Гороновскому было не до лисы, а от сестры-хозяйки, прячущейся у главврача за спиной, толку было ноль. Тогда Райсс сделала несколько шагов вперед и протянула к покрытой черными сосульками остроухой голове размером с хороший арбуз трясущуюся руку. Лиса оскалилась. Райсс отскочила.
— С буренку будет, — крикнул из окна Борухов.
— Вы бы спустились и помогли, — злобно сказала Райсс.
Неожиданно лиса вскочила на ноги и зарычала; Малышка взвизгнула и отбежала к крыльцу.
— А и спущусь, — крикнул Борухов. — Не нравитесь вы ей! — но остался торчать в окне.
Тогда главврач попятилась к гаражу, медленно, не сводя с лисы глаз, и лиса, не переставая скалиться, все-таки пошла за ней, оставляя на еще позднеоктябрьском снегу красивые следы с треугольниками острых когтей. Стало видно, что она шатается и что там, где всю дорогу лежал у нее на спине примерзший Касимов, не хватает нескольких клочьев шерсти.
— Намордник надо! Там же лошадь! — крикнул из окна Борухов. — Подождите, я спущусь!
— Без вас непонятно про лошадь, — раздраженно прошептала Райсс, но остановилась, и остановилась лиса.
— Покормить надо, — вдруг жалостливо сказала Малышка.
— Надо, да чем? — спросила Райсс растерянно.
— Кашки найду, — сказала Малышка и побежала черным ходом в кухни, и Райсс представила себе, как Малышке там будут рады.
Борухов действительно спустился, волоча больную ногу, и принес как-то ловко завязанную веревку, но остановился в нескольких метрах от лисы и затоптался на месте.
— Ну давайте, — насмешливо сказала Райсс.
— Вам хорошо, а я не убегу, — сказал Борухов резонно. — Дайте руку, я покажу, как набрасывать, у меня мастифф был.
Он показал, но надо было дождаться каши, и Малышка действительно пришла с холодной кашей и картошкой в большой алюминиевой миске и сказала: «Я сама». Лиса слизнула месиво в одно мгновение и прикрыла глаза, Райсс мелкими шажками побежала вперед, держа руки так, будто собиралась играть в веревочку, но лиса оскалилась, Райсс бросилась назад, Борухов ойкнул. Лиса пошла в гараж, медленно, повесив голову, и, рухнув у заоравшей лошади под боком, заснула.
— Вяжите! Вяжите! — зашептал Борухов, но Райсс сунула веревку ему в руки и вдруг почувствовала, что сейчас ляжет здесь же, рядом с лисой, так же закроет глаза и больше не сдвинется с места. Тогда она развернулась, обогнула Борухова и пошла наверх, в процедурные.
— Давайте ее Сашкой назовем, — сказал ей в спину Борухов.
— Будет Василиса, — сказала Райсс, не оборачиваясь.
Он заснул мгновенно. Ему снилось лицо отца со светлыми ресницами над губой. Он проснулся от внезапно нахлынувшей тоски по этой чужой улице после долгой разлуки накануне войны и по покойнику, совсем не изменившемуся с тех пор, как умер, — словно все хорошо кончилось вчерашней ночью.
https://gorky.media/context/ona-ochen-horosho-govorila-russkim-yazykom/
https://gorky.media/context/ona-ochen-horosho-govorila-russkim-yazykom/
«Горький»
«Она очень хорошо говорила русским языком»
Что получится, если нейросеть будет писать «под Набокова»
В стране происходят фантасмагорические превращения: вчерашних героев судят как преступников. В сказках иногда злодеи оказываются добрыми и пересматривают свою систему ценностей. Советской действительности это было не свойственно.
https://knife.media/soviet-djinni/
https://knife.media/soviet-djinni/
Нож
СССР глазами джинна. Чего больше в книге о старике Хоттабыче — волшебной сказки или суровой правды жизни?
Как могущественному джинну Гассану Абдуррахману ибн Хоттабу в конце концов удалось стать рядовым советским гражданином?
Forwarded from vsegdaholodno
Пятьдесят девятый день: за Киру
Как вы там говорите - скорей бы мира?
Коляска через ступеньку летит по лестнице.
Девочку из Одессы назвали Кира.
Кире было три месяца.
В три месяца начинают держать игрушку,
Учатся переворачиваться на спинку.
В три месяца человек похож на зверушку -
Белочку или свинку.
Улыбается маме, уставшей от вечных стирок,
Начинает другие лица вокруг учить.
Кирина мама погибла в Одессе с Кирой,
Теперь никто не сумеет их разлучить.
У мамы на запястье старая фенечка,
Сказали, что защитит. Видно, обманули.
У Киры в приданом - купальник размера "феечка",
Должна была примерить его в июле.
Как они там "а давай напишем им "с пасхой вас",
Сейчас докурю и ракетку им в тыл закину".
Жители ада выйдут, боясь испачкаться,
На дверях напишут:
"За Киру".
Alja Khajtlina
Как вы там говорите - скорей бы мира?
Коляска через ступеньку летит по лестнице.
Девочку из Одессы назвали Кира.
Кире было три месяца.
В три месяца начинают держать игрушку,
Учатся переворачиваться на спинку.
В три месяца человек похож на зверушку -
Белочку или свинку.
Улыбается маме, уставшей от вечных стирок,
Начинает другие лица вокруг учить.
Кирина мама погибла в Одессе с Кирой,
Теперь никто не сумеет их разлучить.
У мамы на запястье старая фенечка,
Сказали, что защитит. Видно, обманули.
У Киры в приданом - купальник размера "феечка",
Должна была примерить его в июле.
Как они там "а давай напишем им "с пасхой вас",
Сейчас докурю и ракетку им в тыл закину".
Жители ада выйдут, боясь испачкаться,
На дверях напишут:
"За Киру".
Alja Khajtlina
Мать Ли покончила с собой и превратилась в алую птицу — у девушки есть всего 49 дней, чтобы отыскать ответы на все свои вопросы о случившемся. За ними она летит из США на Тайвань к родителям матери, которых никогда не видела, и тайбэйским призракам, в том числе тех, о ком она не знала. Времени и сил на конфликт с отцом (он не хочет, чтобы она была всего лишь художницей) и первую любовь (общение с Акселем с попытками понять, то ли это, — лучшие страницы книги) у Ли нет, прежде всего надо пережить смерть мамы, принять этот факт и отпустить птицу в небо. Роман Эмили Р. С. Пэн «Ослепительный цвет будущего» — книга о памяти и прощении, любви и семье, депрессии и синестезии. Тут есть не только флэшбеки с Ли — благодаря матери-птице ей становятся доступны и чужие воспоминания. Так она узнаёт историю своих родственников и начинает лучше понимать и их, и саму себя. Эффектный и крутой ход, заставивший меня подумать, решусь ли увидеть чужие воспоминания обо мне я, случись вдруг такие чудеса. Я бы, наверное, воздержался.
ашдщдщпштщаа
Мать Ли покончила с собой и превратилась в алую птицу — у девушки есть всего 49 дней, чтобы отыскать ответы на все свои вопросы о случившемся. За ними она летит из США на Тайвань к родителям матери, которых никогда не видела, и тайбэйским призракам, в том…
Я стою в той самой спальне, где все произошло.
Глаза находят место на ковре, где я видела пятно-в-форме-матери. Но его там нет.
Разумеется, его нет.
— Думаю, не стоит ее поощрять, — говорит отец. Он сидит, прислонившись к спинке кровати, и трет переносицу большим и указательным пальцами. На тумбочке гудит лампа.
Мама лежит с ним рядом, свернувшись в клубок и уставившись в стену. Она не издает ни звука.
— Я беспокоюсь за нее, понимаешь? — говорит папа. — У нее нет братьев и сестер. Даже двоюродных. У нее и друг-то, можно сказать, всего один.
— Зато хороший, — произносит мама; ее голос звучит заторможенно и приглушенно. — Может, ей больше и не нужно.
— Бывает, что друзья меняются, — отвечает папа.
Мама вновь замолкает.
— Это ее увлеченность рисованием зашла слишком далеко. Она только этим и занимается.
— У нее есть страсть, — защищает меня мама.
— И это прекрасно, — продолжает он. — Но ведь хобби тоже меняются, и тогда стоит задаться вопросом, сможет ли это хобби ее прокормить? Сделает ли ее счастливой?
— Она должна делать то, что любит.
Папа поворачивается лицом к маминой спине, затем очень тихо говорит:
— Ты делаешь то, что любишь. Ты счастлива?
Она не отвечает.
— Дори, — произносит он после долгой паузы.
Слышен лишь один звук — папа медленно втягивает носом воздух. Затем вздыхает и выключает свет.
Взрыв новых цветов.
В самом темном углу гостиной слабо светятся стрелки часов: маленькие лунно-зеленые лезвия показывают, что уже перевалило за полночь. Свет падает из коридора косым потоком — его достаточно, чтобы можно было разглядеть комнату. На диване сидит мама, ее глаза закрыты, под головой — подушка, а с плеча сползает плед. Поначалу сложно понять, к какому периоду относятся воспоминания: за эти годы накопилось слишком много ночей, когда она спала внизу, так как спальня стала для нее чем-то вроде берлоги бессонницы.
Но затем в гостиную заходит отец — на нем его любимый жилет времен моих средних классов. Он нагибается через диван, чтобы поднять плед, подоткнуть его маме под подбородком, убрать прядь волос с ее лица.
Он разворачивается, чтобы выйти из комнаты, и, наткнувшись на что-то взглядом, останавливается; поверх нот на пианино лежит рисунок. Я его помню — это конец шестого класса. Мама тогда купила мне дополнительный набор угольных мелков, и я делилась ими с Акселем, так как он не мог позволить себе ничего подобного, но ненавидел материалы в кабинете миссис Донован. Нашим заданием было нарисовать обувь, и, чтобы немного его разнообразить, мы поменялись ботинками. Аксель рисовал мои новые, правда, уже с пятном «конверсы». Я рисовала его кроссовки неизвестной марки — они были настолько старые, что посерели до цвета пыли, и на левом появилась трещина рядом с пальцами.
Изъяны на ботинках Акселя сделали мой рисунок еще интереснее — я, словно одержимая, пыталась изобразить их максимально достоверно, тщательно прорисовывая разводы и частички грязи.
А потом я поставила рисунок на пюпитр, чтобы его увидела мама, — я всегда так делала. Я не ожидала, что папа вообще заметит его. В тот год он стал меньше внимания обращать на мои работы. Или, по крайней мере, мне так казалось.
— Хм-м, — бормочет папа. Затем направляется на кухню, вынимает из ящика старый фотоаппарат и делает снимок рисунка; после этого ставит его на место и на цыпочках выходит.
Цвета меняются.
Мама готовит воскресные вафли. Я, видимо, еще не проснулась, потому что Аксель сидит за столом один и крутит в руках кружку с кофе.
Его волосы растрепаны и торчат в разные стороны.
— Вы двое хорошая пара, — говорит мама, зачерпывая свежие взбитые сливки и накладывая ему на тарелку.
— Кто? — спрашивает Аксель. — Я и Ли?
Моя мать кивает.
— Знаешь, ты ей очень дорог.
Аксель нервно смеется.
— Она мой лучший друг.
Мама снова кивает.
— Редко можно встретить такую крепкую дружбу.
Аксель разыгрывает целый спектакль, разрезая две свои вафли на множество микроскопических кусочков.
— А сироп есть? — говорит он.
Мама достает из холодильника небольшой кувшин.
— Я рада, что у нее есть ты, — произносит она с полуулыбкой.
Кухня мерцает и испаряется.
Глаза находят место на ковре, где я видела пятно-в-форме-матери. Но его там нет.
Разумеется, его нет.
— Думаю, не стоит ее поощрять, — говорит отец. Он сидит, прислонившись к спинке кровати, и трет переносицу большим и указательным пальцами. На тумбочке гудит лампа.
Мама лежит с ним рядом, свернувшись в клубок и уставившись в стену. Она не издает ни звука.
— Я беспокоюсь за нее, понимаешь? — говорит папа. — У нее нет братьев и сестер. Даже двоюродных. У нее и друг-то, можно сказать, всего один.
— Зато хороший, — произносит мама; ее голос звучит заторможенно и приглушенно. — Может, ей больше и не нужно.
— Бывает, что друзья меняются, — отвечает папа.
Мама вновь замолкает.
— Это ее увлеченность рисованием зашла слишком далеко. Она только этим и занимается.
— У нее есть страсть, — защищает меня мама.
— И это прекрасно, — продолжает он. — Но ведь хобби тоже меняются, и тогда стоит задаться вопросом, сможет ли это хобби ее прокормить? Сделает ли ее счастливой?
— Она должна делать то, что любит.
Папа поворачивается лицом к маминой спине, затем очень тихо говорит:
— Ты делаешь то, что любишь. Ты счастлива?
Она не отвечает.
— Дори, — произносит он после долгой паузы.
Слышен лишь один звук — папа медленно втягивает носом воздух. Затем вздыхает и выключает свет.
Взрыв новых цветов.
В самом темном углу гостиной слабо светятся стрелки часов: маленькие лунно-зеленые лезвия показывают, что уже перевалило за полночь. Свет падает из коридора косым потоком — его достаточно, чтобы можно было разглядеть комнату. На диване сидит мама, ее глаза закрыты, под головой — подушка, а с плеча сползает плед. Поначалу сложно понять, к какому периоду относятся воспоминания: за эти годы накопилось слишком много ночей, когда она спала внизу, так как спальня стала для нее чем-то вроде берлоги бессонницы.
Но затем в гостиную заходит отец — на нем его любимый жилет времен моих средних классов. Он нагибается через диван, чтобы поднять плед, подоткнуть его маме под подбородком, убрать прядь волос с ее лица.
Он разворачивается, чтобы выйти из комнаты, и, наткнувшись на что-то взглядом, останавливается; поверх нот на пианино лежит рисунок. Я его помню — это конец шестого класса. Мама тогда купила мне дополнительный набор угольных мелков, и я делилась ими с Акселем, так как он не мог позволить себе ничего подобного, но ненавидел материалы в кабинете миссис Донован. Нашим заданием было нарисовать обувь, и, чтобы немного его разнообразить, мы поменялись ботинками. Аксель рисовал мои новые, правда, уже с пятном «конверсы». Я рисовала его кроссовки неизвестной марки — они были настолько старые, что посерели до цвета пыли, и на левом появилась трещина рядом с пальцами.
Изъяны на ботинках Акселя сделали мой рисунок еще интереснее — я, словно одержимая, пыталась изобразить их максимально достоверно, тщательно прорисовывая разводы и частички грязи.
А потом я поставила рисунок на пюпитр, чтобы его увидела мама, — я всегда так делала. Я не ожидала, что папа вообще заметит его. В тот год он стал меньше внимания обращать на мои работы. Или, по крайней мере, мне так казалось.
— Хм-м, — бормочет папа. Затем направляется на кухню, вынимает из ящика старый фотоаппарат и делает снимок рисунка; после этого ставит его на место и на цыпочках выходит.
Цвета меняются.
Мама готовит воскресные вафли. Я, видимо, еще не проснулась, потому что Аксель сидит за столом один и крутит в руках кружку с кофе.
Его волосы растрепаны и торчат в разные стороны.
— Вы двое хорошая пара, — говорит мама, зачерпывая свежие взбитые сливки и накладывая ему на тарелку.
— Кто? — спрашивает Аксель. — Я и Ли?
Моя мать кивает.
— Знаешь, ты ей очень дорог.
Аксель нервно смеется.
— Она мой лучший друг.
Мама снова кивает.
— Редко можно встретить такую крепкую дружбу.
Аксель разыгрывает целый спектакль, разрезая две свои вафли на множество микроскопических кусочков.
— А сироп есть? — говорит он.
Мама достает из холодильника небольшой кувшин.
— Я рада, что у нее есть ты, — произносит она с полуулыбкой.
Кухня мерцает и испаряется.
Что касается цен на продукты то разговаривая с крестьянами пассажирами мы узнали что здесь цены гораздо выше чем у нас в Сибири.
https://tayga.info/99472
К слову про 2010-й. Одна из самых крутых публикаций того года — заметки подростка из Купино, побывавшего в Ленинграде на экскурсии в 1929 году. Когда в редакции Тайги.инфо принесли ту старую тетрадку, мы сразу поняли, что это бомба, надо ставить. И я в который раз подумал, что работаю там, где и должен был.
https://tayga.info/99472
К слову про 2010-й. Одна из самых крутых публикаций того года — заметки подростка из Купино, побывавшего в Ленинграде на экскурсии в 1929 году. Когда в редакции Тайги.инфо принесли ту старую тетрадку, мы сразу поняли, что это бомба, надо ставить. И я в который раз подумал, что работаю там, где и должен был.
тайга.инфо
Экскурсия в Ленинград: из тетради сибирского школьника 1929 года
Летом 1929 года группа учащихся железнодорожной школы в Купино (Сибирский край, сейчас — Новосибирская область) съездила на экскурсию в Ленинград. Тайга.инфо публикует записи из тетради одного из учеников с сохранением авторской орфографии и пунктуации.
Услышал серф-роковый кавер на Enjoy the Silence, слушая не глядя Яндекс.Музыку (опять), полез смотреть, кто это круто так играет, а это Messer Chups — коллектив Олега Гитаркина, который с Олегом Костровым играл в группе «Нож для фрау Мюллер». Я слушал их 20 лет назад, для меня они когда-то в тогда и остались, за судьбой их не следил, а Гитаркин, как оказалось, под маркой Messer Chups до сих пор выдает две-три пластинки в год. Их трэш-составляющая с вампирами и зомби не особо впечатляет, а вот сами записи интересные. Kraftwerk, Duran Duran, Крис Айзек, Ян Кертис, саундтреки к «Эммануэль», «Твин Пикс» и «Розовой пантере» — и всё это в стиле серф-рок. С моей любовью к хорошим каверам слушаю Messer Chups запоем пятый день и рад, что гитарки Гитаркина мне не надоедают. Электронику эпохи «Ножей» тоже переслушиваю и что-то для себя открываю: допустим, Shostakovich Beat я люблю все эти 20 лет, а Tchaikovskiy Beat прежде почему-то не слышал.
Соловьев как будто смотрит на все происходящее прощальным взглядом, и в этой оптике даже неизбывно трагическое окрашено нежностью и печалью. Жизнь трагична, но жить легко, и все, что в этой жизни было настоящего, обязательно останется — в золотой комнате с серебряными потолками, на светочувствительном слое кинопленки, в фильмах Соловьева Сергея Александровича.
https://arzamas.academy/mag/1088-solovyov
https://arzamas.academy/mag/1088-solovyov
Arzamas
Сергей Соловьев: как начать смотреть его фильмы
Юрий Сапрыкин — об «Ассе», «Черной розе» и других кинохитах
Много раз мог посмотреть в «Лаборатории Крикливого и Панькова» спектакль-хоррор «Калечина-Малечина» да так ни разу не добрался и сейчас шибко жалею. Роман Евгении Некрасовой тоже в этом году только прочитал: хорошо, что хорошие книги живут дольше театральных постановок. Это очень хорошая книга. История девочки Кати, переживающей травлю в школе (со стороны и сверстников, и классной) и не знающей родительской любви дома, разумеется, заставляет вспомнить «Чучело». Судя по наличию персонажа по имени Дима Сомов, Некрасова сама не отрицает генеалогию. У её Кати, впрочем, есть то, чего у Лены Бессольцевой не было, и речь не только о Кикиморе. Катя решает постоять за себя и становится обидчицей сама («монстром стать легко, если тебя никто не любит», блёрб не врёт), и это делает книгу особенно реалистичной, даже с учётом Кикиморы (она явно настоящая, а не какой-нибудь imagine friend). Концовка тоже кажется естественной: любой другой исход «Калечины» — с абсолютным хэппи-эндом или тотальной трагедией — всё бы испортил.
ашдщдщпштщаа
Много раз мог посмотреть в «Лаборатории Крикливого и Панькова» спектакль-хоррор «Калечина-Малечина» да так ни разу не добрался и сейчас шибко жалею. Роман Евгении Некрасовой тоже в этом году только прочитал: хорошо, что хорошие книги живут дольше театральных…
Страх уже подошёл близко и морозно дышал на щиколотки. Вдруг Катя на краешке отчаяния нащупала ответ. Будущее нужно отменить. Сделать так, чтобы оно не катилось, не колошматилось — не наступало вовсе.
Катя вскочила с табуретки. Страх не понял и застыл на месте. Она сбегала в свою комнату, надела на голую ногу тапок. Катя вернулась на кухню, страх залез в мешок картошки. Достала нож в ящике стола, оглядела его с разных сторон, попиликала им легко по запястью, как скрипач по скрипке. Подумала, подошла к холодильнику прямо с ножом. Открыла дверцу, из нутра пахнуло порченым. Катя выудила из холодильниковых кишок сыр, развернула с трудом одной рукой прозрачную упаковку, на весу отрезала кусок и положила в рот, прожевала. Потом ещё один и ещё три. Холодильник почему-то не возмущался своей распахнутости. Катя запихнула сыр обратно, закрыла дверцу, отнесла нож на дно раковины. Подтащила табурет к кухонной мебели, забралась на него и открыла навесной шкафчик. Тут валялись залежи лекарств, таблеток, тюбиков, спреев и мазей. Мама часто болела из-за того, что сменила климат, и сильно уставала. От головы, от горла, от живота, от насморка, от кашля, от-чего-не-ясно. Катя ничего не понимала в лекарствах и не знала, от каких именно ждать нужного результата. Поперебирала серебристые пластинки, послушала издаваемую ими музыку. Слезла с табуретки, села на неё, начала задумываться и вдруг увидела плиту.
Катя пододвинула табурет к столу. Сбегала в туалет, тщательно несколько раз спустила воду (папа часто кричал на неё за то, что она забывала смывать). Возвратилась на кухню, оттащила от стены сложенную прямо с постельным бельём раскладушку. Разложила её и подвинула, тяжело дыша, прямо к плите. Потом поснимала с плиты кастрюлю, сковородку, чайник и по очереди отнесла их на стол. Открыла все газовые конфорки, не поднося к ним горящей спички. На кухне как будто зашипели сразу четыре змеи. Солнце из окна ткнуло Катю в голову.
«Свети сколько влезет», — это подумала Катя, залезла на раскладушку, накрылась одеялом и сбросила сначала один, потом второй тапок.
Потом приподнялась, протянула руку и со скрипом раскрыла полностью дверцу духовки. В кухне зашипела пятая и самая толстая змея. Катя закрыла глаза. Самая тоненькая газовая змея от самой маленькой конфорки, на которой мама по выходным варила кофе, пробралась в мешок картошки и задушила страх. Катя улыбнулась и сразу заснула, не от газа, но от усталости после бессонно-вязательной ночи. Ей моментально приснилось, что они с Ларой в вязанных Катей варежках (на каждой правой — неприкрытый большой палец) играют в хорошие, нехолодные и неболезненные снежки.
Газовые змеи ползали между тем по кухне, забирались в дальние углы, облизывали стол, сковородки, табуреты, шторы, ручку холодильника, стёкла и возвращались к Кате. Посидели по очереди у неё на груди, потрепали её по щекам. Тоненькая кофейная полезла ей в левую ноздрю. Ещё одна, потолще, — в правую. Катя открыла во сне рот, и туда полезла та, что была от суповой конфорки. Снежки в их с Ларой руках превратились в хлопковую вату. Мир стал стремительно слипаться, сворачиваться и исчезать кусками. Катя тяжело дышало, сыпя почти как выросшая. Солнце настырно било лучами по её лицу, но без какого-либо результата.
Послышался хриплый и дребезжащий кашель. Он становился всё чаще и громче. Заскрипело. Одним боком от стены отодвинулась плита, и дверца духовки упёрлась в Катин лоб. Из-за плиты вылезло, сердито покашливая, низенькое созданьице в цветных тряпках. Оно походило на помесь старушки и трёхлетнего ребёнка и носило что-то вроде платка на голове и что-то вроде платья с нацепленными на него предметами. Ноги у созданьица были в виде куриной когтистой лапы, а руки — вроде человечьих — старушечьих с длинными извилистыми ногтями. Морда у созданьица получалась совершенно неясная — будто набор кожных тряпочек. Нос её был кручён спиралью, человечьи глаза желтели и обрамлялись длинными рыжими пучками ресниц.
Увидев Катю, созданьице прекратило кашлять. Огляделось и когтистой рукой принялось крутить конфорки, пока не завернуло все их в изначальное положение.
Катя вскочила с табуретки. Страх не понял и застыл на месте. Она сбегала в свою комнату, надела на голую ногу тапок. Катя вернулась на кухню, страх залез в мешок картошки. Достала нож в ящике стола, оглядела его с разных сторон, попиликала им легко по запястью, как скрипач по скрипке. Подумала, подошла к холодильнику прямо с ножом. Открыла дверцу, из нутра пахнуло порченым. Катя выудила из холодильниковых кишок сыр, развернула с трудом одной рукой прозрачную упаковку, на весу отрезала кусок и положила в рот, прожевала. Потом ещё один и ещё три. Холодильник почему-то не возмущался своей распахнутости. Катя запихнула сыр обратно, закрыла дверцу, отнесла нож на дно раковины. Подтащила табурет к кухонной мебели, забралась на него и открыла навесной шкафчик. Тут валялись залежи лекарств, таблеток, тюбиков, спреев и мазей. Мама часто болела из-за того, что сменила климат, и сильно уставала. От головы, от горла, от живота, от насморка, от кашля, от-чего-не-ясно. Катя ничего не понимала в лекарствах и не знала, от каких именно ждать нужного результата. Поперебирала серебристые пластинки, послушала издаваемую ими музыку. Слезла с табуретки, села на неё, начала задумываться и вдруг увидела плиту.
Катя пододвинула табурет к столу. Сбегала в туалет, тщательно несколько раз спустила воду (папа часто кричал на неё за то, что она забывала смывать). Возвратилась на кухню, оттащила от стены сложенную прямо с постельным бельём раскладушку. Разложила её и подвинула, тяжело дыша, прямо к плите. Потом поснимала с плиты кастрюлю, сковородку, чайник и по очереди отнесла их на стол. Открыла все газовые конфорки, не поднося к ним горящей спички. На кухне как будто зашипели сразу четыре змеи. Солнце из окна ткнуло Катю в голову.
«Свети сколько влезет», — это подумала Катя, залезла на раскладушку, накрылась одеялом и сбросила сначала один, потом второй тапок.
Потом приподнялась, протянула руку и со скрипом раскрыла полностью дверцу духовки. В кухне зашипела пятая и самая толстая змея. Катя закрыла глаза. Самая тоненькая газовая змея от самой маленькой конфорки, на которой мама по выходным варила кофе, пробралась в мешок картошки и задушила страх. Катя улыбнулась и сразу заснула, не от газа, но от усталости после бессонно-вязательной ночи. Ей моментально приснилось, что они с Ларой в вязанных Катей варежках (на каждой правой — неприкрытый большой палец) играют в хорошие, нехолодные и неболезненные снежки.
Газовые змеи ползали между тем по кухне, забирались в дальние углы, облизывали стол, сковородки, табуреты, шторы, ручку холодильника, стёкла и возвращались к Кате. Посидели по очереди у неё на груди, потрепали её по щекам. Тоненькая кофейная полезла ей в левую ноздрю. Ещё одна, потолще, — в правую. Катя открыла во сне рот, и туда полезла та, что была от суповой конфорки. Снежки в их с Ларой руках превратились в хлопковую вату. Мир стал стремительно слипаться, сворачиваться и исчезать кусками. Катя тяжело дышало, сыпя почти как выросшая. Солнце настырно било лучами по её лицу, но без какого-либо результата.
Послышался хриплый и дребезжащий кашель. Он становился всё чаще и громче. Заскрипело. Одним боком от стены отодвинулась плита, и дверца духовки упёрлась в Катин лоб. Из-за плиты вылезло, сердито покашливая, низенькое созданьице в цветных тряпках. Оно походило на помесь старушки и трёхлетнего ребёнка и носило что-то вроде платка на голове и что-то вроде платья с нацепленными на него предметами. Ноги у созданьица были в виде куриной когтистой лапы, а руки — вроде человечьих — старушечьих с длинными извилистыми ногтями. Морда у созданьица получалась совершенно неясная — будто набор кожных тряпочек. Нос её был кручён спиралью, человечьи глаза желтели и обрамлялись длинными рыжими пучками ресниц.
Увидев Катю, созданьице прекратило кашлять. Огляделось и когтистой рукой принялось крутить конфорки, пока не завернуло все их в изначальное положение.
Предметом специфической гордости стал даже тот факт, что длина кишечника у японцев больше, чем у европейцев — ввиду того, что основу традиционной диеты японцев составляют продукты растительного происхождения.
https://knife.media/meshcheriakov/
https://knife.media/meshcheriakov/
Нож
Без реваншизма и без покаяния: как Япония преодолела травму Второй мировой войны и стала процветающей демократической страной
Могла ли Япония победить во Второй мировой войне? Что такое японское экономическое чудо? Как изменилась японская семья после 1945 года? Кто такой Янагита Кунио и почему его называют «отцом японской нации»? Читайте в интервью с японоведом Александром Мещеряковым.
Погулял в окрестностях НГПУ, вернувшись в прошлое. За 20 лет очень многое изменилось (как пела Зыкина, «знаешь, у нас понастроили нового»), но какие-то тропы, здания, точки зрения я все равно отчетливо помню. Не только из-за учебы и не столько из-за нее: 4 мая будет годовщина знакомства с будущей Музой, например; сегодня я нашел пятиэтажку, в которой Быковы тогда жили, и даже подъезд их опознал. Так и не понял пока, как пережить то, что я про какие-то важные события должен говорить уже «Это было 20 лет назад», при этом дальше эти цифры будут становиться только больше.
«Книга Бобы Фетта» кажется, с одной стороны, еще одним сезоном «Мандалорца». Но с другой стороны в нем больше отсылок к канонам, появление классических персонажей не воспринимается как камео, и из-за этого сериал смотрится действительно как «Звездные войны», а не как вариация на тему. Истинные фанаты «ЗВ» найдут до чего докопаться, а я просто получил удовольствие.
ашдщдщпштщаа
Voice message
Однажды летним утром я шел с Фабричной на Советскую по мосту над железной дорогой, слушая «Ar Lan Y Mor» группы «Точка Юг» со снегиревского сборника «Жуланчики». За 50 секунд до финала в и без того красивый трек (это уэльсская народная песня, послушайте версию «Точки Юг» целиком, она гениальная) вонзается пронзительное гитарное соло, и в этот самый момент в глаза ударило солнце, — и сразу же захотелось жить счастливо и долго, так идеально совпало всё. Этот фрагмент трека я и выбрал для нового выпуска нашей нерегулярной рубрики. Почему в 2007 году я написал стихотворение «Двоеточие» именно 8 марта, не расскажу, потому что не помню. Самим же текстом — и звукописью, и рифмами (бесит, правда, что у слова «альпака» ударение на самом деле на последний слог!), и ритмом, и образами — я до сих пор очень доволен. Фотография старше текста на 13 лет — это я возвращаюсь в точку Б из точки А в Сибирь из командировки на Урал, за несколько дней до «длинных выходных» из-за пандемии.