Мать Ли покончила с собой и превратилась в алую птицу — у девушки есть всего 49 дней, чтобы отыскать ответы на все свои вопросы о случившемся. За ними она летит из США на Тайвань к родителям матери, которых никогда не видела, и тайбэйским призракам, в том числе тех, о ком она не знала. Времени и сил на конфликт с отцом (он не хочет, чтобы она была всего лишь художницей) и первую любовь (общение с Акселем с попытками понять, то ли это, — лучшие страницы книги) у Ли нет, прежде всего надо пережить смерть мамы, принять этот факт и отпустить птицу в небо. Роман Эмили Р. С. Пэн «Ослепительный цвет будущего» — книга о памяти и прощении, любви и семье, депрессии и синестезии. Тут есть не только флэшбеки с Ли — благодаря матери-птице ей становятся доступны и чужие воспоминания. Так она узнаёт историю своих родственников и начинает лучше понимать и их, и саму себя. Эффектный и крутой ход, заставивший меня подумать, решусь ли увидеть чужие воспоминания обо мне я, случись вдруг такие чудеса. Я бы, наверное, воздержался.

Я стою в той самой спальне, где все произошло.

Глаза находят место на ковре, где я видела пятно-в-форме-матери. Но его там нет.

Разумеется, его нет.

— Думаю, не стоит ее поощрять, — говорит отец. Он сидит, прислонившись к спинке кровати, и трет переносицу большим и указательным пальцами. На тумбочке гудит лампа.

Мама лежит с ним рядом, свернувшись в клубок и уставившись в стену. Она не издает ни звука.

— Я беспокоюсь за нее, понимаешь? — говорит папа. — У нее нет братьев и сестер. Даже двоюродных. У нее и друг-то, можно сказать, всего один.

— Зато хороший, — произносит мама; ее голос звучит заторможенно и приглушенно. — Может, ей больше и не нужно.

— Бывает, что друзья меняются, — отвечает папа.

Мама вновь замолкает.

— Это ее увлеченность рисованием зашла слишком далеко. Она только этим и занимается.

— У нее есть страсть, — защищает меня мама.

— И это прекрасно, — продолжает он. — Но ведь хобби тоже меняются, и тогда стоит задаться вопросом, сможет ли это хобби ее прокормить? Сделает ли ее счастливой?

— Она должна делать то, что любит.

Папа поворачивается лицом к маминой спине, затем очень тихо говорит:

— Ты делаешь то, что любишь. Ты счастлива?

Она не отвечает.

— Дори, — произносит он после долгой паузы.

Слышен лишь один звук — папа медленно втягивает носом воздух. Затем вздыхает и выключает свет.

Взрыв новых цветов.

В самом темном углу гостиной слабо светятся стрелки часов: маленькие лунно-зеленые лезвия показывают, что уже перевалило за полночь. Свет падает из коридора косым потоком — его достаточно, чтобы можно было разглядеть комнату. На диване сидит мама, ее глаза закрыты, под головой — подушка, а с плеча сползает плед. Поначалу сложно понять, к какому периоду относятся воспоминания: за эти годы накопилось слишком много ночей, когда она спала внизу, так как спальня стала для нее чем-то вроде берлоги бессонницы.

Но затем в гостиную заходит отец — на нем его любимый жилет времен моих средних классов. Он нагибается через диван, чтобы поднять плед, подоткнуть его маме под подбородком, убрать прядь волос с ее лица.

Он разворачивается, чтобы выйти из комнаты, и, наткнувшись на что-то взглядом, останавливается; поверх нот на пианино лежит рисунок. Я его помню — это конец шестого класса. Мама тогда купила мне дополнительный набор угольных мелков, и я делилась ими с Акселем, так как он не мог позволить себе ничего подобного, но ненавидел материалы в кабинете миссис Донован. Нашим заданием было нарисовать обувь, и, чтобы немного его разнообразить, мы поменялись ботинками. Аксель рисовал мои новые, правда, уже с пятном «конверсы». Я рисовала его кроссовки неизвестной марки — они были настолько старые, что посерели до цвета пыли, и на левом появилась трещина рядом с пальцами.

Изъяны на ботинках Акселя сделали мой рисунок еще интереснее — я, словно одержимая, пыталась изобразить их максимально достоверно, тщательно прорисовывая разводы и частички грязи.

А потом я поставила рисунок на пюпитр, чтобы его увидела мама, — я всегда так делала. Я не ожидала, что папа вообще заметит его. В тот год он стал меньше внимания обращать на мои работы. Или, по крайней мере, мне так казалось.

— Хм-м, — бормочет папа. Затем направляется на кухню, вынимает из ящика старый фотоаппарат и делает снимок рисунка; после этого ставит его на место и на цыпочках выходит.

Цвета меняются.

Мама готовит воскресные вафли. Я, видимо, еще не проснулась, потому что Аксель сидит за столом один и крутит в руках кружку с кофе.

Его волосы растрепаны и торчат в разные стороны.

— Вы двое хорошая пара, — говорит мама, зачерпывая свежие взбитые сливки и накладывая ему на тарелку.

— Кто? — спрашивает Аксель. — Я и Ли?

Моя мать кивает.

— Знаешь, ты ей очень дорог.

Аксель нервно смеется.

— Она мой лучший друг.

Мама снова кивает.

— Редко можно встретить такую крепкую дружбу.

Аксель разыгрывает целый спектакль, разрезая две свои вафли на множество микроскопических кусочков.

— А сироп есть? — говорит он.

Мама достает из холодильника небольшой кувшин.

— Я рада, что у нее есть ты, — произносит она с полуулыбкой.

Кухня мерцает и испаряется.

Что касается цен на продукты то разговаривая с крестьянами пассажирами мы узнали что здесь цены гораздо выше чем у нас в Сибири.

https://tayga.info/99472

К слову про 2010-й. Одна из самых крутых публикаций того года — заметки подростка из Купино, побывавшего в Ленинграде на экскурсии в 1929 году. Когда в редакции Тайги.инфо принесли ту старую тетрадку, мы сразу поняли, что это бомба, надо ставить. И я в который раз подумал, что работаю там, где и должен был.

Услышал серф-роковый кавер на Enjoy the Silence, слушая не глядя Яндекс.Музыку (опять), полез смотреть, кто это круто так играет, а это Messer Chups — коллектив Олега Гитаркина, который с Олегом Костровым играл в группе «Нож для фрау Мюллер». Я слушал их 20 лет назад, для меня они когда-то в тогда и остались, за судьбой их не следил, а Гитаркин, как оказалось, под маркой Messer Chups до сих пор выдает две-три пластинки в год. Их трэш-составляющая с вампирами и зомби не особо впечатляет, а вот сами записи интересные. Kraftwerk, Duran Duran, Крис Айзек, Ян Кертис, саундтреки к «Эммануэль», «Твин Пикс» и «Розовой пантере» — и всё это в стиле серф-рок. С моей любовью к хорошим каверам слушаю Messer Chups запоем пятый день и рад, что гитарки Гитаркина мне не надоедают. Электронику эпохи «Ножей» тоже переслушиваю и что-то для себя открываю: допустим, Shostakovich Beat я люблю все эти 20 лет, а Tchaikovskiy Beat прежде почему-то не слышал.

Соловьев как будто смотрит на все происходящее прощальным взглядом, и в этой оптике даже неизбывно трагическое окрашено нежностью и печалью. Жизнь трагична, но жить легко, и все, что в этой жизни было настоящего, обязательно останется — в золотой комнате с серебряными потолками, на светочувствительном слое кинопленки, в фильмах Соловьева Сергея Александровича.

https://arzamas.academy/mag/1088-solovyov

Много раз мог посмотреть в «Лаборатории Крикливого и Панькова» спектакль-хоррор «Калечина-Малечина» да так ни разу не добрался и сейчас шибко жалею. Роман Евгении Некрасовой тоже в этом году только прочитал: хорошо, что хорошие книги живут дольше театральных постановок. Это очень хорошая книга. История девочки Кати, переживающей травлю в школе (со стороны и сверстников, и классной) и не знающей родительской любви дома, разумеется, заставляет вспомнить «Чучело». Судя по наличию персонажа по имени Дима Сомов, Некрасова сама не отрицает генеалогию. У её Кати, впрочем, есть то, чего у Лены Бессольцевой не было, и речь не только о Кикиморе. Катя решает постоять за себя и становится обидчицей сама («монстром стать легко, если тебя никто не любит», блёрб не врёт), и это делает книгу особенно реалистичной, даже с учётом Кикиморы (она явно настоящая, а не какой-нибудь imagine friend). Концовка тоже кажется естественной: любой другой исход «Калечины» — с абсолютным хэппи-эндом или тотальной трагедией — всё бы испортил.

Страх уже подошёл близко и морозно дышал на щиколотки. Вдруг Катя на краешке отчаяния нащупала ответ. Будущее нужно отменить. Сделать так, чтобы оно не катилось, не колошматилось — не наступало вовсе.

Катя вскочила с табуретки. Страх не понял и застыл на месте. Она сбегала в свою комнату, надела на голую ногу тапок. Катя вернулась на кухню, страх залез в мешок картошки. Достала нож в ящике стола, оглядела его с разных сторон, попиликала им легко по запястью, как скрипач по скрипке. Подумала, подошла к холодильнику прямо с ножом. Открыла дверцу, из нутра пахнуло порченым. Катя выудила из холодильниковых кишок сыр, развернула с трудом одной рукой прозрачную упаковку, на весу отрезала кусок и положила в рот, прожевала. Потом ещё один и ещё три. Холодильник почему-то не возмущался своей распахнутости. Катя запихнула сыр обратно, закрыла дверцу, отнесла нож на дно раковины. Подтащила табурет к кухонной мебели, забралась на него и открыла навесной шкафчик. Тут валялись залежи лекарств, таблеток, тюбиков, спреев и мазей. Мама часто болела из-за того, что сменила климат, и сильно уставала. От головы, от горла, от живота, от насморка, от кашля, от-чего-не-ясно. Катя ничего не понимала в лекарствах и не знала, от каких именно ждать нужного результата. Поперебирала серебристые пластинки, послушала издаваемую ими музыку. Слезла с табуретки, села на неё, начала задумываться и вдруг увидела плиту.

Катя пододвинула табурет к столу. Сбегала в туалет, тщательно несколько раз спустила воду (папа часто кричал на неё за то, что она забывала смывать). Возвратилась на кухню, оттащила от стены сложенную прямо с постельным бельём раскладушку. Разложила её и подвинула, тяжело дыша, прямо к плите. Потом поснимала с плиты кастрюлю, сковородку, чайник и по очереди отнесла их на стол. Открыла все газовые конфорки, не поднося к ним горящей спички. На кухне как будто зашипели сразу четыре змеи. Солнце из окна ткнуло Катю в голову.

«Свети сколько влезет», — это подумала Катя, залезла на раскладушку, накрылась одеялом и сбросила сначала один, потом второй тапок.

Потом приподнялась, протянула руку и со скрипом раскрыла полностью дверцу духовки. В кухне зашипела пятая и самая толстая змея. Катя закрыла глаза. Самая тоненькая газовая змея от самой маленькой конфорки, на которой мама по выходным варила кофе, пробралась в мешок картошки и задушила страх. Катя улыбнулась и сразу заснула, не от газа, но от усталости после бессонно-вязательной ночи. Ей моментально приснилось, что они с Ларой в вязанных Катей варежках (на каждой правой — неприкрытый большой палец) играют в хорошие, нехолодные и неболезненные снежки.

Газовые змеи ползали между тем по кухне, забирались в дальние углы, облизывали стол, сковородки, табуреты, шторы, ручку холодильника, стёкла и возвращались к Кате. Посидели по очереди у неё на груди, потрепали её по щекам. Тоненькая кофейная полезла ей в левую ноздрю. Ещё одна, потолще, — в правую. Катя открыла во сне рот, и туда полезла та, что была от суповой конфорки. Снежки в их с Ларой руках превратились в хлопковую вату. Мир стал стремительно слипаться, сворачиваться и исчезать кусками. Катя тяжело дышало, сыпя почти как выросшая. Солнце настырно било лучами по её лицу, но без какого-либо результата.

Послышался хриплый и дребезжащий кашель. Он становился всё чаще и громче. Заскрипело. Одним боком от стены отодвинулась плита, и дверца духовки упёрлась в Катин лоб. Из-за плиты вылезло, сердито покашливая, низенькое созданьице в цветных тряпках. Оно походило на помесь старушки и трёхлетнего ребёнка и носило что-то вроде платка на голове и что-то вроде платья с нацепленными на него предметами. Ноги у созданьица были в виде куриной когтистой лапы, а руки — вроде человечьих — старушечьих с длинными извилистыми ногтями. Морда у созданьица получалась совершенно неясная — будто набор кожных тряпочек. Нос её был кручён спиралью, человечьи глаза желтели и обрамлялись длинными рыжими пучками ресниц.

Увидев Катю, созданьице прекратило кашлять. Огляделось и когтистой рукой принялось крутить конфорки, пока не завернуло все их в изначальное положение.

Предметом специфической гордости стал даже тот факт, что длина кишечника у японцев больше, чем у европейцев — ввиду того, что основу традиционной диеты японцев составляют продукты растительного происхождения.

https://knife.media/meshcheriakov/

Погулял в окрестностях НГПУ, вернувшись в прошлое. За 20 лет очень многое изменилось (как пела Зыкина, «знаешь, у нас понастроили нового»), но какие-то тропы, здания, точки зрения я все равно отчетливо помню. Не только из-за учебы и не столько из-за нее: 4 мая будет годовщина знакомства с будущей Музой, например; сегодня я нашел пятиэтажку, в которой Быковы тогда жили, и даже подъезд их опознал. Так и не понял пока, как пережить то, что я про какие-то важные события должен говорить уже «Это было 20 лет назад», при этом дальше эти цифры будут становиться только больше.

Однажды летним утром я шел с Фабричной на Советскую по мосту над железной дорогой, слушая «Ar Lan Y Mor» группы «Точка Юг» со снегиревского сборника «Жуланчики». За 50 секунд до финала в и без того красивый трек (это уэльсская народная песня, послушайте версию «Точки Юг» целиком, она гениальная) вонзается пронзительное гитарное соло, и в этот самый момент в глаза ударило солнце, — и сразу же захотелось жить счастливо и долго, так идеально совпало всё. Этот фрагмент трека я и выбрал для нового выпуска нашей нерегулярной рубрики. Почему в 2007 году я написал стихотворение «Двоеточие» именно 8 марта, не расскажу, потому что не помню. Самим же текстом — и звукописью, и рифмами (бесит, правда, что у слова «альпака» ударение на самом деле на последний слог!), и ритмом, и образами — я до сих пор очень доволен. Фотография старше текста на 13 лет — это я возвращаюсь в точку Б из точки А в Сибирь из командировки на Урал, за несколько дней до «длинных выходных» из-за пандемии.

«Если “Рана” была о матери, то “Степь” — книга про отца»: подобной аннотации к «новой Васякиной» недостаточно, по ощущениям это очень разные книги. Смерть отца отдалена во времени, телесной связи с ним, как с матерью, у Оксаны не было, всё это позволяет ей рассказывать про него более отстраненно. Это тоже автофикшн, но традиционную прозу он напоминает сильнее. Дальнобойщики, мир мужчин в девяностые и нулевые, блатные песни, поездки по России 2010 года сквозь дым от пожаров, сопоставление Юга с Сибирью, тема СПИДа, мысли о смерти и смертности — это тоже отличная книга, но точно не «вторая “Рана”», не ждите от «Степи» того же масштаба. С другой стороны, «Степь» выглядит как роман, который не случился бы без «Раны». Дилогия Васякиной однозначно войдет в историю; отец авторки, думаю, остался бы доволен. «Чтобы быть писателем, продолжал отец, нужна особенная, писательская мудрость, писатель должен уметь любить и жалеть любого человека. Но для начала, обратилась я к отцу, нужно, чтобы писатель понимал, кто он сам».

На кладбище у гроба я смотрела, как другие подходят к телу отца и прощаются. По правилам ритуала все должно было быть иначе: сначала должны прощаться ближайшие родственники, а после них уже все остальные: дальние родственники, друзья и, наконец, коллеги. В жизни отца все складывалось таким образом, что на первом месте у него стояли друзья, которые были и его коллегами. Мать его за это презирала. Тем, кто попадался ему после рейса, первым доставались любые подарки. Узнав эту его черту, Илона встречала его после разгрузки. В противном случае до дома он мог донести только необходимую для жизни сумму. Однажды отец купил мне арбуз, а по дороге из гаража встретил своего старого знакомого. Узнав, что старый знакомый стал отцом, мой отец, заметив бедный вид этого старого знакомого, отдал ему арбуз для дочки. Когда он зашел домой, он уже не помнил, что вез арбуз для меня, а я знала, что по дороге в Астрахань он заезжал на бахчу, и спросила его, где мой арбуз. Отец только развел руками. Мать беспомощно и зло говорила, что его дружки всегда ему дороже. После его смерти Федор взял на себя обязательства по заботе над бабкой. Он раз в месяц возил ее на кладбище и, когда шли овощи, снабжал картошкой, помидорами и баклажанами. Экономика безрассудной щедрости давала свои скромные плоды.

<…> Я медленно подошла к фиолетовому гробу на свежесрубленных козлах и посмотрела на землистое лицо мертвого отца. Мелкие холодные капли дождя падали мне на лицо, они были похожи на железную стружку. Я уже видела его мертвый профиль, когда мы ехали на кладбище. Меня усадили в катафалк, которым был обыкновенный фургон с перекроенным салоном: все сиденья, кроме тех, что по периметру, были сняты, а посередине похоронное агентство установило деревянный лафет, обитый листовым железом. В машине стоял смрад. По ноге отца быстро скользила черная блестящая муха, Илона согнала ее, и муха начала летать над потолком и жужжать. Когда катафалк забрался на мост, бабка завопила, что по этому мосту Юра ездил в рейс. Теперь, застенала она, он едет в свой последний рейс.

Я слушала плач Илоны и бабкин стон, думая: странное дело, пока я не оказалась рядом с мертвым отцом, я чувствовала тяжелую муку утраты. А теперь он лежал передо мной, но я ничего не чувствую. Я рассматривала фактуру мертвой кожи, неестественной формы растянутые сероватые губы. Визажистки в морге нарисовали на лице отца темные размашистые брови, и теперь он походил на татарского хана. Бумажная рубашка персикового цвета вздымалась между лацканами дешевого пиджака с металлическим отливом. Я вдруг обратила внимание на то, какие большие у отца были руки, я никогда не замечала этого. Все мое внимание было занято рассматриванием похоронной бутафории. Не было чувства горя, было чувство обиды. Мне было обидно, что все убранство похоже на одноразовые безделушки из киоска «Союзпечать». Между белыми складками внутренней стороны гроба я рассмотрела скобу степлера, а протянув руку и раздвинув ткань, увидела, что синтетический бархат и белый атлас неаккуратно прибиты к деревянной доске. На ощупь гроб был твердым ящиком. Я не понимала, почему Илона и бабка все время держатся за гроб так, словно это рука отца или что-то живое, за что есть смысл держаться. Пощупав гроб, я убрала руку на колени и почувствовала, какая теплая у меня нога. Это и есть быть живой, а когда ты умираешь, ты становишься пустой холодной вещью.

Федор провел меня между стоящими людьми к гробу отца. Теперь я посмотрела на его мертвое лицо сверху: впавшие глаза казались совсем маленькими, волосы едва успели отрасти после бритья под ноль. Воздух пах открытой землей, капли мелкого дождя падали на лицо и рубашку. Федор тихо сказал, что я могу поцеловать отца в лоб, и я, задержав дыхание, наклонилась и прикоснулась губами к венчику из папиросной бумаги. <…> Как только я успела поднять голову, гроб тут же закрыли и начали заколачивать. Белое степное небо быстро забирало эхо глухих ударов молотков. Женщины тихо взвывали после каждого удара. Я бросила горсть земли и отошла. <…> Сыпал дождь, и степь была распахнутой и неприглядной.

В рубрике «Пересмотрел» — «Гараж» Эльдара Рязанова, один из главных и любимых советских кинофильмов. Могу включить на любой сцене и уже не смочь выключить, но, если смотреть его именно от начала до конца (фильм идет всего 1,5 часа, оказывается, никогда не думал об этом), «Гараж» производит совсем оглушительное впечатление. Про него многое написано и сказано (рекомендую беседу Филиппа Дзядко и Ирины Дмитриевны Прохоровой в «Кинотеатре Arzamas»), но самое главное — в телеграме с персонажами «Гаража» есть минимум два великих стикерпака (один сделала Наташа Гредина, спасибо ей), и достаточно одного этого факта, чтобы оправдать само существование стикерпаков.