«Зверополис+» — это как «Я есть Грут» или «Бэймакс!», только лучше. Смотрится, по крайней мере, не как дорогая залепушка на шесть эпизодов по восемь минут, а как очень даже самостоятельное кино о второстепенных персонажах «Зверополиса»: Хорьковице, Когтяузере, мистере Биге и его дочке Фру-Фру. Сначала выпустить полнометражку с множеством героев, а потом сделать обо всех сериалы — отличная стратегия. Лучшие серии первого (а я верю, что будут еще) сезона — первая (про кроликов) и шестая (про ленивцев). Не потому что там кролики с ленивцами, а из-за действительно остроумных и круто дополняющих сюжеты мультфильма отсылок к нему. Мы узнаём, куда мчал Блиц в финале мультфильма, когда Джуди и Ник остановили его за превышение скорости, и что делали родители Джуди, пока в начале «Зверополиса» она ехала из Кроличьих Нор в Зверополис. Именно такие моменты сейчас называются мультивселенной, и именно в этой мультивселенной я буду рад задержаться подольше.

Новый сингл. Традиционно посвящается тем, кто уехал, и тем, кто остался. Осторожно, не рэп.

Deezer | Yandex Music | Spotify | YouTube Music | YouTube | Apple Music

Русские норм!

Вся наша цивилизация покоится на фундаменте потопа и огня. Но что если теперь это особенно конец света, то есть еще больший конец света: реальный, всамделишный и самый конечный конец (или что-то очень близкое к тому)?

https://gorky.media/context/spasutsya-te-kto-smozhet-pozvolit-sebe-roskosh-spaseniya/

Больше книг про конец света, когда еще, если не сейчас.

Такая вот жизнь секретного агента: я бедный, голодный, злобный — вот моя легенда.

Филипп Карвер едет из Нью-Йорка в нелюбимый Мемфис, где прошло его отрочество. У старших сестер паника — их овдовевший отец собирается опять жениться. И дело не в наследстве (не только в нем, ладно), просто отцу-то за 80, срам-то какой, засмеют-с. У Филиппа свои счеты с отцом, из-за которого ему когда-то пришлось сбежать из дома, и путешествие становится для него причиной покопаться в прошлом семьи Карверов и разобраться в себе.

«Вызову в Мемфис» Питера Тейлора в 1987 году вручили Пулитцеровскую премию за художественную литературу. Очень американский роман: если интересно, чем Мемфис отличается от Нэшвилла и как жил в послевоенные годы Юг США, книга особенно зайдет. В этом отношении «Вызов» не такой универсальный, как Янагихара или «Голландский дом», но понятные каждому темы в нем тоже есть: месть и прощение, родительские обязанности и сепарация от семьи.

Читая книги или смотря кино о семье, я иногда думаю, что остался к 30 годам почти без взрослых родственников. Так странно, что это уже никак не исправишь.

Он сразу начал с того, что женится ровно в полдень, сегодня же, и хочет, чтобы я был с ним. Я ничего не сказал, но согласился, улыбнувшись и медленно кивнув. Тогда он спросил, есть ли у меня другой багаж, кроме сумки в левой руке. Когда я жестом ответил, что нет, он вновь возликовал. Когда мы направились навстречу Алексу, я заметил, как отец почти воровато озирается. И каждый следующий его шаг казался торопливее предыдущего. Тогда я начал подозревать, что он боится, будто мои сестры где-то затаились, готовые наброситься в любой момент. Он объяснил на ходу, что они с миссис Стокуэлл уже обзавелись разрешением на вступление в брак и договорились, что в церкви их встретит пресвитерианский пастор. Разумеется, все задумывалось еще до того, как он узнал о моем присутствии на церемонии. Мой сегодняшний приезд, заверил он нежнейшим тоном, «из тех великих и прекрасных совпадений, которые отличают успех от оглушительного успеха».

Он говорил, что миссис Стокуэлл будет в не меньшем восторге от моего присутствия, но объяснил, что не смог ее об этом предупредить. Алекс и до него-то дозвонился с новостями каких-то два часа назад, а будущая невеста в своих хлопотах этим утром не отвечала на звонки. Но она с подругой присоединится к нам в кабинете пастора без четверти двенадцать. Алекс приветствовал меня с не меньшей теплотой, чем отец. Можно было подумать, будто мое прибытие — одолжение лично ему, Алексу Мерсеру. Когда мы втроем шли решительным ускоренным шагом по большому новом аэропорту, казалось немыслимым, что отцу — восемьдесят один. Темп для двух молодых людей по бокам задавал он — и сегодня, разумеется, он был без трости. Оставалось только подумать, что по крайней мере сегодня — или в этот час — все его недуги, да и прочие свидетельства возраста целиком изгладились.

И все же, когда мы шли через главный зал и спускались по эскалатору к стеклянным дверям на парковку, он продолжал бросать подозрительные взгляды на каждый столб, в каждый уголок, в каждый коридор. Только когда мы прошли широкую стоянку и устроились в безопасности заднего сиденья старенького «шеви» Алекса, отец расслабился и снова принялся рассказывать с искрой в голубых глазах, как он рад моему прибытию. Я почувствовал, что он взял меня под руку. Так мы просидели в течение всей поездки до церкви. Как, спрашивал я себя, возможно сопротивляться такому родительскому вниманию и приязни? Но я старался сопротивляться — пусть только потому, что мне было немного стыдно за свою слабость в его присутствии. Думал я и о сестрах, гадая, вдруг они правда подстерегали где-нибудь в аэропорту и действительно смогут вмешаться в брачные планы престарелой четы.

На заднем сиденье «шеви» я также наконец расслабился. Я сидел, держась за руку отца, и теперь целиком находился под его чарами. Я не чувствовал себя виноватым из-за того, что, отвечая на его теплое отношение, одновременно вспоминал старые обиды. Лейтмотивом служила моя недавно сформулированная идея забвения. Она возобладала над остальными чувствами к отцу. Мысль забыть все то, что я против него таил, была сродни мысли забыть о превратностях судьбы. И я не гордился тем, что мне это удалось. Ведь невозможно было взглянуть на сияющее лицо отца и не забыть любые настоящие или выдуманные раны, что он нанес. Так или иначе, в этот момент я снова вернулся к мудрому обобщению и истине, озарившей меня ранее. Забыть несправедливость или кажущуюся несправедливость родителей, пережитую в детстве и юности, — это важная часть любого процесса взросления. Я повторял это про себя, как урок, который когда-то в будущем придется отвечать. Частичное забвение — вот что мы все должны пройти, чтобы стать взрослыми и жить в мире с собой. Внезапно мои сестры перестали казаться мне загадкой. Я понимал все их былое поведение как никогда раньше. Даже в пятьдесят они все еще оставались девочками-подростками, которые одевались в костюмы взрослых и играли роли. Это был их способ не смотреть фактам взрослой жизни в лицо и не принимать их. Сестры не могли забыть старые травмы. Они хотели поддерживать в них жизнь. Они навсегда застыли в роли обиженных подростков.

Большое «Схождение» состоится уже через неделю! 10 декабря займем столы и подоконники Кооператива Чёрный книгами из домашних библиотек. Схема простая (и проверенная): мы отдаем вам книги, а вы нам — донат в пользу комитета Гражданское содействие*.

Можно будет найти книги гаража/стрелки/адмаргинем/вака/хюлепресс/ноукиддинга, путеводители по стамбулу/аргентине/берлину, подшивки комиксов, много художки, все в хорошем состоянии и от 50 рублей.

Будем рады, если вы поделитесь книгами — такими, с которыми сложно расставаться. Чтобы передать книги, нужно заполнить гугл-форму и принести книги прямо на «Схождение» 10 декабря.

Еще во время развала будем принимать гуманитарную помощь для подопечных комитета — предметы личной гигиены, бытовую химию и продукты длительного хранения.

Кооператив Чёрный
Лялин переулок, 5стр1
10 декабря, 12:00-20:00

*Минюст считает комитет иностранным агентом

Справедливости ради, Хабер иногда слишком увлекается затейливыми трактовками. Так, по ее мнению, «колокольчик у ворот, который у Баума приводится в движение кнопкой, у Волкова надо потянуть за веревочку», поскольку так функционируют колокола в православных храмах.

https://gorky.media/reviews/vsya-pravda-ob-izumrudnom-gorode/

«Горький» начал исполнять законы о ЛГБТ-пропаганде, похоже. На фоне новостей про «ЛитРес», «Лабиринт» и офлайн-книжные очень свежо выглядит. Всяко лучше, чем взять и всё поудалять.

— Василий Степанов или Антон Долин?
— Конечно же, я выберу Василия Степанова. Я с ним лучше знаком.

https://vatnikstan.ru/interview/stepanov/

Знаком с Василием Степановым благодаря небесному Канску, а также никогда не забуду, что он написал крутое стихотворение, которое группа СБПЧ превратила в крутую песню.

Редактором третьей «Новой критики», рассматривающей музыку за пределами столиц, был Денис Бояринов, и книга напоминает сборник статей с «Кольты». Преимущественно одинаковых и похожих не на критические разборы, а на журналистские тексты. Это не значит, что всё плохо, есть крутые работы — про «Газель смерти», рейвы на автомойке в Кирове, «Темноямск» из Светлогорска или «Оргазм Нострадамуса» из Улан-Удэ. Интересно было узнать, что Воронеж — город не только «Сектора Газа», но и Вени Дркина, «Бутырки» и хора Пятницкого. Монументален текст Серёжи Мезенова про «сложность применения системного подхода к анализу творческих процессов в Сибири — регулярно оказывается, что системе попросту не из чего выстроиться, что всё держится на индивидуальных решениях отдельных людей, оказавшихся в данных обстоятельствах». Татарстан, Кубань, черкесская музыка (зачем-то сразу две статьи), уральский интеллектуальный андерграунд — побольше бы «сцен и явлений», страна-то огромная, а книга все равно, увы, вышла только в электронном виде.

Как говорит музыковед и исследователь татарской музыки Вадим Дулат-Алеев, музыка как система идентичности — сложное понятие. Если исключить вокал, восприятие начинает зависеть от немузыкальных факторов: «Убрали из песни татарский язык — и она стала менее татарской. А переведенные на английский язык татарские песни превращаются в английские».

Дулат-Алеев считает, что основным признаком национальной идентичности является метроритм. В тюркской музыке — это аруз, система ритмоформул, в которую укладывается любая старинная песня. Аруз возник в арабской поэзии, его теория была впервые разработана в VIII веке, позже его стали применять и в тюркских языках. Аруз — это схемы, в которых чередуется краткий слог (открытый слог с кратким гласным) и долгий слог (открытый слог с долгим гласным либо закрытый слог с кратким гласным). Из комбинация долгих и кратких слогов получается 8 основных видов стоп, а из них — 16 метров-бахров.

«То есть маркер татарскости — это связь с языком через метро­ритм, — продолжает профессор. — Звучит ли татарский текст вместе с этой музыкой как единое целое? Второй маркер — тембр голоса, насколько он является “татарским”».

«Взять хотя бы трек «Төн» из татарского альбома “АИГЕЛ”, — рассуждает на ту же тему основатель лейбла Yummy Music Ильяс Гафаров.— В нем абсолютно жанровая аранжировка, состоящая скорее из саунд-дизайна, чем из нот, приобретает характерные национальные черты с появлением в ней голоса Айгель. А вокалистка и автор текста, в свою очередь, подобрала слова так, словно они были заранее отсортированы по звучанию максимально по-татарски, подчиняясь четкому ритму и закону сингармонизма, как образцовая конница».

Нынешняя татарская песня, считает Дулат-Алеев, отдаляется от восточных корней в сторону европейской культуры: вместо композиций-настроений с горизонтальной эстетикой, выстроенных вокруг мелодий и ритмов и с огромными возможностями для импровизации, возникли песни с четкими гармониями, вступлениями, куплетами и кодами. Поэтому один из путей развития татарской альтернативы — возврат к мусульманской традиции, в сторону горизонтальных структур и изучения ритмики, мелодики и инструментария, возникших еще в Средние века. Об этом говорит и этномузыколог Геннадий Макаров: «Нам нужно историческое многообразие. Нельзя сводить все к мелизматике. Необходимо показывать музыку татар из разных регионов и разных эпох».

Но мало придумать песню, нужно, чтобы ее еще и правильно поняли. Решить эту проблему могла бы просветительская и образовательная деятельность в области музыкальной истории. Ведь публика протестует против барабанов, потому что не знает, что они не чужды татарской музыке, так же как не знает, что ассимиляция мелодий и ритмов других народов присуща национальной культуре. Надо менять и отношение к татарской музыке среди иноязычных критиков: языку как маркеру идентичности они уделяют недостаточно внимания, а представления о «татарском» в музыке ограничены советским периодом. Впрочем, это касается не только наблюдателей извне. Татарские музыканты, даже если они обращаются к традиции, чаще всего отталкиваются от фольклора, описанного в XX веке. Можно сказать, что значительная часть современных авторов, пишущих на татарском, плохо знакома с собственной культурой, и работает с ней так же, как, условно говоря, с регги, кельтским фолком или блюзом.

Год назад в святом «Паросе» было хорошо. Последний раз там было хорошо 17 февраля. Очень хочется туда и в тогда.