Критики объявили «Андора» лучшим сериалом вселенной Star Wars в середине сезона и оказались правы. У истории маленького человека тоже может быть эпичный размах — как и в «Изгое-один», где мы увидели Кассиана Андора впервые. Сериал же доводит до идеала еще одну важную линию: добро не безусловно, а зло — не абсолютно. Андор убивает людей, даже когда мог бы обойтись без этого, а у имперцев тоже есть мамы. Это уже не сказка о далекой-далекой Галактике, а вполне серьезное кино. Здесь есть сцены, достойные встать в строй с самыми эпичными моментами эпизодов Лукаса — например, поток метеоров на Альдани или похороны на Ферриксе. В то же время есть особый резон и у неспешного повествования, когда может даже казаться, что сюжет забуксовал. Побег из тюрьмы на Наркине-5 не был бы столь эффектным, если бы мы с Андором не готовились к нему именно так. За Энди Сёркиса переживаю до сих пор (лучшая роль второго плана наравне со Стелланом Скарсгардом и Фионой Шоу), как и за Андора, хотя и знаю, когда и как всё у него кончится.
Книга максимально неудобна для чтения: кирпич 17 на 24,5 см толщиной в 960 стр., купи за 4000 руб, ставь на полку и смотри. Но книга эпохальная, конечно, спасибо издателям, что выложили электронную версию в свободный доступ. Хочется сравнивать с трудом Кушнира о советском роке, и не только из-за значимости: к субъективности Горбачева тоже есть вопросики (почему именно эта песня? почему та группа есть, а этой нет?!), он их знает. Но это же авторская энциклопедия постсоветской поп-музыки, составьте свою, если что-то не нравится. Как и в суперномере «Афиши», из которого выросла книга, тексты про 1990-е мне зашли больше, чем про нулевые: я обожаю ту попсу, она ведь у всех нас на подкорке! Хотя интервью о хитах 2010-х тоже оказались интересными: как будто нынешние хитмейкеры в чём-то стали перекликаться с эпохой, когда юный я аудиокассеты покупал и радио слушал. Завершается книга «Не надо стесняться» словами Славы Марлоу «Всё супер. И очень интересно, что будет дальше». В конце 2022-го читать это особенно грустно.
ашдщдщпштщаа
Книга максимально неудобна для чтения: кирпич 17 на 24,5 см толщиной в 960 стр., купи за 4000 руб, ставь на полку и смотри. Но книга эпохальная, конечно, спасибо издателям, что выложили электронную версию в свободный доступ. Хочется сравнивать с трудом Кушнира…
Александр Войтинский, продюсер
После «Тату» я подумал, что надо что-то делать, и попросил Борю Пехтелева, который для «Тату» искал солисток, провести кастинг мальчиков. Мимо. С мальчиками вообще беда, как выясняется. Но потом я понял, что среди тех, кто придет сидеть в очереди на прослушивание, звезды не будет. Звезда — это качество врожденное; они не ходят на кастинги, это ниже их достоинства. С Валерой Полиенко [писавшим тексты для «Тату»] я продолжал нежно дружить — и вот однажды он познакомил меня со своим земляком. Рома пришел поздно вечером в студию и спел несколько песен — злых, диких, магически непонятных таганрогских авторских песен. Я был в шоке: такого голоса и такой красивой ярости я никогда не встречал. Был сражен наповал — сразу решил, что это он, что мы будем работать.
Опыт, полученный в «Тату», безусловно, помог. Мы же с Ваней [Шаповаловым] прежде всего относились к проекту как к массовой коммуникации. В «Зверях» моя главная работа заключалась в том, чтобы найти образ — без него никакой массовой коммуникации не будет. И я его нашел. Рома быстро всему учился, и вскоре он понимал меня с полуслова: мы стали партнерами во всех смыслах. Мои музыкальные способности понадобились только вспомогательно — в основном на первом альбоме, а потом — все меньше и меньше. Это был тяжелый для меня выбор, но единственно верный. Рома сам должен был говорить со своим поколением — я бы за него этого не сделал, мне было 40 лет. Тот самый случай, когда я наступил на горло собственной песне и очень этим горжусь.
Первые полгода Рома пел песни, которые писали мы с Валерой, и это было абсолютно не то. Мы были разочарованы и решили закрыть проект. Последнюю ночь в студии втроем напились, орали песни. Наутро стали расходиться, на душе было очень и очень погано. Мы с Валерой уже вышли — а Рома все никак не выходил. Я вернулся, смотрю — он сидит с гитарой, на коленях мятый листок бумаги: «Я, — говорит, — песню написал». Это была его первая в жизни песня. До того Рома писал песни на стихи Валеры и Вити Бондарева, тоже потрясающего поэта из Таганрога. Витя с Валерой фактически воспитали Рому-поэта. И вот Рома спел свою первую песню… Мы стоим, слушаем тишину. Переглядываемся с Валерой и в один голос: «Ты должен писать сам, Ромка!» Это была песня «Для тебя». Потом я спросил, как он вдруг так взял и написал; о чем, о ком, как она пришла ему в голову. Рома простодушно рассказал, что песня подсказана конкретной историей с девушкой, почти все правдиво. Я попросил его впредь писать именно так — о себе, о своих переживаниях, о своих историях и мыслях, о своих отношениях. А мы с Валерой в это больше не вмешиваемся. Рома усомнился: «Ты думаешь, это будет кому-то интересно?» Сегодня это звучит, как в том анекдоте — «Думаешь, он нас вспомнит?».
Строительство правильного образа началось с того дня. Фактически он был подсказан самим Ромой — от меня требовалось обострить, очертить его. Привлечь все выразительные средства для его коммуникации — и не сворачивать, бить в одну точку. Рома все хватал на лету: мы говорили с ним очень много на все темы. Он прекрасно понимал, что требуется, и проект покатил. Если мы и браковали песни, то по обоюдному согласию — после длительных и мучительных обсуждений, которые длились не один день, не один месяц, иногда не один год. Ночью после репетиций я привозил Рому домой на машине. Мы продолжали сидеть, шел дождь. Мы говорили и говорили, молчали — могли даже уснуть, пока барабанил дождь. Ничего не существовало для нас: мы были абсолютно сумасшедшие, озаренные невероятным, невозможным. Надежды на успех не было, конечно, но мы обожали мечтать. Довольно скоро, через несколько лет, я настолько уже не был нужен, что принял нелогичное для всех и очень логичное для себя решение уйти из музыки. Мы получили столько тарелок и кубков, столько раз стояли на первых местах, становились лучшими, что я был абсолютно счастлив. Невозможное сделано. Done.
После «Тату» я подумал, что надо что-то делать, и попросил Борю Пехтелева, который для «Тату» искал солисток, провести кастинг мальчиков. Мимо. С мальчиками вообще беда, как выясняется. Но потом я понял, что среди тех, кто придет сидеть в очереди на прослушивание, звезды не будет. Звезда — это качество врожденное; они не ходят на кастинги, это ниже их достоинства. С Валерой Полиенко [писавшим тексты для «Тату»] я продолжал нежно дружить — и вот однажды он познакомил меня со своим земляком. Рома пришел поздно вечером в студию и спел несколько песен — злых, диких, магически непонятных таганрогских авторских песен. Я был в шоке: такого голоса и такой красивой ярости я никогда не встречал. Был сражен наповал — сразу решил, что это он, что мы будем работать.
Опыт, полученный в «Тату», безусловно, помог. Мы же с Ваней [Шаповаловым] прежде всего относились к проекту как к массовой коммуникации. В «Зверях» моя главная работа заключалась в том, чтобы найти образ — без него никакой массовой коммуникации не будет. И я его нашел. Рома быстро всему учился, и вскоре он понимал меня с полуслова: мы стали партнерами во всех смыслах. Мои музыкальные способности понадобились только вспомогательно — в основном на первом альбоме, а потом — все меньше и меньше. Это был тяжелый для меня выбор, но единственно верный. Рома сам должен был говорить со своим поколением — я бы за него этого не сделал, мне было 40 лет. Тот самый случай, когда я наступил на горло собственной песне и очень этим горжусь.
Первые полгода Рома пел песни, которые писали мы с Валерой, и это было абсолютно не то. Мы были разочарованы и решили закрыть проект. Последнюю ночь в студии втроем напились, орали песни. Наутро стали расходиться, на душе было очень и очень погано. Мы с Валерой уже вышли — а Рома все никак не выходил. Я вернулся, смотрю — он сидит с гитарой, на коленях мятый листок бумаги: «Я, — говорит, — песню написал». Это была его первая в жизни песня. До того Рома писал песни на стихи Валеры и Вити Бондарева, тоже потрясающего поэта из Таганрога. Витя с Валерой фактически воспитали Рому-поэта. И вот Рома спел свою первую песню… Мы стоим, слушаем тишину. Переглядываемся с Валерой и в один голос: «Ты должен писать сам, Ромка!» Это была песня «Для тебя». Потом я спросил, как он вдруг так взял и написал; о чем, о ком, как она пришла ему в голову. Рома простодушно рассказал, что песня подсказана конкретной историей с девушкой, почти все правдиво. Я попросил его впредь писать именно так — о себе, о своих переживаниях, о своих историях и мыслях, о своих отношениях. А мы с Валерой в это больше не вмешиваемся. Рома усомнился: «Ты думаешь, это будет кому-то интересно?» Сегодня это звучит, как в том анекдоте — «Думаешь, он нас вспомнит?».
Строительство правильного образа началось с того дня. Фактически он был подсказан самим Ромой — от меня требовалось обострить, очертить его. Привлечь все выразительные средства для его коммуникации — и не сворачивать, бить в одну точку. Рома все хватал на лету: мы говорили с ним очень много на все темы. Он прекрасно понимал, что требуется, и проект покатил. Если мы и браковали песни, то по обоюдному согласию — после длительных и мучительных обсуждений, которые длились не один день, не один месяц, иногда не один год. Ночью после репетиций я привозил Рому домой на машине. Мы продолжали сидеть, шел дождь. Мы говорили и говорили, молчали — могли даже уснуть, пока барабанил дождь. Ничего не существовало для нас: мы были абсолютно сумасшедшие, озаренные невероятным, невозможным. Надежды на успех не было, конечно, но мы обожали мечтать. Довольно скоро, через несколько лет, я настолько уже не был нужен, что принял нелогичное для всех и очень логичное для себя решение уйти из музыки. Мы получили столько тарелок и кубков, столько раз стояли на первых местах, становились лучшими, что я был абсолютно счастлив. Невозможное сделано. Done.
«Зверополис+» — это как «Я есть Грут» или «Бэймакс!», только лучше. Смотрится, по крайней мере, не как дорогая залепушка на шесть эпизодов по восемь минут, а как очень даже самостоятельное кино о второстепенных персонажах «Зверополиса»: Хорьковице, Когтяузере, мистере Биге и его дочке Фру-Фру. Сначала выпустить полнометражку с множеством героев, а потом сделать обо всех сериалы — отличная стратегия. Лучшие серии первого (а я верю, что будут еще) сезона — первая (про кроликов) и шестая (про ленивцев). Не потому что там кролики с ленивцами, а из-за действительно остроумных и круто дополняющих сюжеты мультфильма отсылок к нему. Мы узнаём, куда мчал Блиц в финале мультфильма, когда Джуди и Ник остановили его за превышение скорости, и что делали родители Джуди, пока в начале «Зверополиса» она ехала из Кроличьих Нор в Зверополис. Именно такие моменты сейчас называются мультивселенной, и именно в этой мультивселенной я буду рад задержаться подольше.
Forwarded from Joker James (Alexey Ponomarev)
Новый сингл. Традиционно посвящается тем, кто уехал, и тем, кто остался. Осторожно, не рэп.
Deezer | Yandex Music | Spotify | YouTube Music | YouTube | Apple Music
Deezer | Yandex Music | Spotify | YouTube Music | YouTube | Apple Music
Вся наша цивилизация покоится на фундаменте потопа и огня. Но что если теперь это особенно конец света, то есть еще больший конец света: реальный, всамделишный и самый конечный конец (или что-то очень близкое к тому)?
https://gorky.media/context/spasutsya-te-kto-smozhet-pozvolit-sebe-roskosh-spaseniya/
Больше книг про конец света, когда еще, если не сейчас.
https://gorky.media/context/spasutsya-te-kto-smozhet-pozvolit-sebe-roskosh-spaseniya/
Больше книг про конец света, когда еще, если не сейчас.
«Горький»
«Спасутся те, кто сможет позволить себе роскошь спасения»
Десять фактов из книги «Динозавры тоже думали, что у них есть время»
ашдщдщпштщаа
В моем топе самых любимых русских альбомов, о котором я писал, но официально пока не составлял, «Целлулоид» точно будет в первой тройке. Ценители Tequilajazzz скажут, что он «самый попсовый» за счет «Темы прошлого лета» и «Зимнего солнца», но мне он кажется…
Такая вот жизнь секретного агента: я бедный, голодный, злобный — вот моя легенда.
Филипп Карвер едет из Нью-Йорка в нелюбимый Мемфис, где прошло его отрочество. У старших сестер паника — их овдовевший отец собирается опять жениться. И дело не в наследстве (не только в нем, ладно), просто отцу-то за 80, срам-то какой, засмеют-с. У Филиппа свои счеты с отцом, из-за которого ему когда-то пришлось сбежать из дома, и путешествие становится для него причиной покопаться в прошлом семьи Карверов и разобраться в себе.
«Вызову в Мемфис» Питера Тейлора в 1987 году вручили Пулитцеровскую премию за художественную литературу. Очень американский роман: если интересно, чем Мемфис отличается от Нэшвилла и как жил в послевоенные годы Юг США, книга особенно зайдет. В этом отношении «Вызов» не такой универсальный, как Янагихара или «Голландский дом», но понятные каждому темы в нем тоже есть: месть и прощение, родительские обязанности и сепарация от семьи.
Читая книги или смотря кино о семье, я иногда думаю, что остался к 30 годам почти без взрослых родственников. Так странно, что это уже никак не исправишь.
«Вызову в Мемфис» Питера Тейлора в 1987 году вручили Пулитцеровскую премию за художественную литературу. Очень американский роман: если интересно, чем Мемфис отличается от Нэшвилла и как жил в послевоенные годы Юг США, книга особенно зайдет. В этом отношении «Вызов» не такой универсальный, как Янагихара или «Голландский дом», но понятные каждому темы в нем тоже есть: месть и прощение, родительские обязанности и сепарация от семьи.
Читая книги или смотря кино о семье, я иногда думаю, что остался к 30 годам почти без взрослых родственников. Так странно, что это уже никак не исправишь.
ашдщдщпштщаа
Филипп Карвер едет из Нью-Йорка в нелюбимый Мемфис, где прошло его отрочество. У старших сестер паника — их овдовевший отец собирается опять жениться. И дело не в наследстве (не только в нем, ладно), просто отцу-то за 80, срам-то какой, засмеют-с. У Филиппа…
Он сразу начал с того, что женится ровно в полдень, сегодня же, и хочет, чтобы я был с ним. Я ничего не сказал, но согласился, улыбнувшись и медленно кивнув. Тогда он спросил, есть ли у меня другой багаж, кроме сумки в левой руке. Когда я жестом ответил, что нет, он вновь возликовал. Когда мы направились навстречу Алексу, я заметил, как отец почти воровато озирается. И каждый следующий его шаг казался торопливее предыдущего. Тогда я начал подозревать, что он боится, будто мои сестры где-то затаились, готовые наброситься в любой момент. Он объяснил на ходу, что они с миссис Стокуэлл уже обзавелись разрешением на вступление в брак и договорились, что в церкви их встретит пресвитерианский пастор. Разумеется, все задумывалось еще до того, как он узнал о моем присутствии на церемонии. Мой сегодняшний приезд, заверил он нежнейшим тоном, «из тех великих и прекрасных совпадений, которые отличают успех от оглушительного успеха».
Он говорил, что миссис Стокуэлл будет в не меньшем восторге от моего присутствия, но объяснил, что не смог ее об этом предупредить. Алекс и до него-то дозвонился с новостями каких-то два часа назад, а будущая невеста в своих хлопотах этим утром не отвечала на звонки. Но она с подругой присоединится к нам в кабинете пастора без четверти двенадцать. Алекс приветствовал меня с не меньшей теплотой, чем отец. Можно было подумать, будто мое прибытие — одолжение лично ему, Алексу Мерсеру. Когда мы втроем шли решительным ускоренным шагом по большому новом аэропорту, казалось немыслимым, что отцу — восемьдесят один. Темп для двух молодых людей по бокам задавал он — и сегодня, разумеется, он был без трости. Оставалось только подумать, что по крайней мере сегодня — или в этот час — все его недуги, да и прочие свидетельства возраста целиком изгладились.
И все же, когда мы шли через главный зал и спускались по эскалатору к стеклянным дверям на парковку, он продолжал бросать подозрительные взгляды на каждый столб, в каждый уголок, в каждый коридор. Только когда мы прошли широкую стоянку и устроились в безопасности заднего сиденья старенького «шеви» Алекса, отец расслабился и снова принялся рассказывать с искрой в голубых глазах, как он рад моему прибытию. Я почувствовал, что он взял меня под руку. Так мы просидели в течение всей поездки до церкви. Как, спрашивал я себя, возможно сопротивляться такому родительскому вниманию и приязни? Но я старался сопротивляться — пусть только потому, что мне было немного стыдно за свою слабость в его присутствии. Думал я и о сестрах, гадая, вдруг они правда подстерегали где-нибудь в аэропорту и действительно смогут вмешаться в брачные планы престарелой четы.
На заднем сиденье «шеви» я также наконец расслабился. Я сидел, держась за руку отца, и теперь целиком находился под его чарами. Я не чувствовал себя виноватым из-за того, что, отвечая на его теплое отношение, одновременно вспоминал старые обиды. Лейтмотивом служила моя недавно сформулированная идея забвения. Она возобладала над остальными чувствами к отцу. Мысль забыть все то, что я против него таил, была сродни мысли забыть о превратностях судьбы. И я не гордился тем, что мне это удалось. Ведь невозможно было взглянуть на сияющее лицо отца и не забыть любые настоящие или выдуманные раны, что он нанес. Так или иначе, в этот момент я снова вернулся к мудрому обобщению и истине, озарившей меня ранее. Забыть несправедливость или кажущуюся несправедливость родителей, пережитую в детстве и юности, — это важная часть любого процесса взросления. Я повторял это про себя, как урок, который когда-то в будущем придется отвечать. Частичное забвение — вот что мы все должны пройти, чтобы стать взрослыми и жить в мире с собой. Внезапно мои сестры перестали казаться мне загадкой. Я понимал все их былое поведение как никогда раньше. Даже в пятьдесят они все еще оставались девочками-подростками, которые одевались в костюмы взрослых и играли роли. Это был их способ не смотреть фактам взрослой жизни в лицо и не принимать их. Сестры не могли забыть старые травмы. Они хотели поддерживать в них жизнь. Они навсегда застыли в роли обиженных подростков.
Он говорил, что миссис Стокуэлл будет в не меньшем восторге от моего присутствия, но объяснил, что не смог ее об этом предупредить. Алекс и до него-то дозвонился с новостями каких-то два часа назад, а будущая невеста в своих хлопотах этим утром не отвечала на звонки. Но она с подругой присоединится к нам в кабинете пастора без четверти двенадцать. Алекс приветствовал меня с не меньшей теплотой, чем отец. Можно было подумать, будто мое прибытие — одолжение лично ему, Алексу Мерсеру. Когда мы втроем шли решительным ускоренным шагом по большому новом аэропорту, казалось немыслимым, что отцу — восемьдесят один. Темп для двух молодых людей по бокам задавал он — и сегодня, разумеется, он был без трости. Оставалось только подумать, что по крайней мере сегодня — или в этот час — все его недуги, да и прочие свидетельства возраста целиком изгладились.
И все же, когда мы шли через главный зал и спускались по эскалатору к стеклянным дверям на парковку, он продолжал бросать подозрительные взгляды на каждый столб, в каждый уголок, в каждый коридор. Только когда мы прошли широкую стоянку и устроились в безопасности заднего сиденья старенького «шеви» Алекса, отец расслабился и снова принялся рассказывать с искрой в голубых глазах, как он рад моему прибытию. Я почувствовал, что он взял меня под руку. Так мы просидели в течение всей поездки до церкви. Как, спрашивал я себя, возможно сопротивляться такому родительскому вниманию и приязни? Но я старался сопротивляться — пусть только потому, что мне было немного стыдно за свою слабость в его присутствии. Думал я и о сестрах, гадая, вдруг они правда подстерегали где-нибудь в аэропорту и действительно смогут вмешаться в брачные планы престарелой четы.
На заднем сиденье «шеви» я также наконец расслабился. Я сидел, держась за руку отца, и теперь целиком находился под его чарами. Я не чувствовал себя виноватым из-за того, что, отвечая на его теплое отношение, одновременно вспоминал старые обиды. Лейтмотивом служила моя недавно сформулированная идея забвения. Она возобладала над остальными чувствами к отцу. Мысль забыть все то, что я против него таил, была сродни мысли забыть о превратностях судьбы. И я не гордился тем, что мне это удалось. Ведь невозможно было взглянуть на сияющее лицо отца и не забыть любые настоящие или выдуманные раны, что он нанес. Так или иначе, в этот момент я снова вернулся к мудрому обобщению и истине, озарившей меня ранее. Забыть несправедливость или кажущуюся несправедливость родителей, пережитую в детстве и юности, — это важная часть любого процесса взросления. Я повторял это про себя, как урок, который когда-то в будущем придется отвечать. Частичное забвение — вот что мы все должны пройти, чтобы стать взрослыми и жить в мире с собой. Внезапно мои сестры перестали казаться мне загадкой. Я понимал все их былое поведение как никогда раньше. Даже в пятьдесят они все еще оставались девочками-подростками, которые одевались в костюмы взрослых и играли роли. Это был их способ не смотреть фактам взрослой жизни в лицо и не принимать их. Сестры не могли забыть старые травмы. Они хотели поддерживать в них жизнь. Они навсегда застыли в роли обиженных подростков.
Очередной топ-100 сериалов, на этот раз главных сериалов XXI века (можно уже и на век замахиваться, почти четверть прожили же). Как и к любому топу, к этому есть вопросики (не только «почему так низко “Светлячок”»), но сколько же я не смотрел (например, «Во все тяжкие», занявшие здесь первое место), а о каких-то и не слышал даже. Поэтому не все сериалы, зашифрованные на этих крутых иллюстрациях (по десять на картинке), смог опознать. Поэтому к любому топу всегда будут вопросики.
Мой личный топ-10 сериалов XXI века (не «самых лучших», но «любимейших») донельзя прост (он без мест) — «Игра престолов», «Остаться в живых», «Очень странные дела», «Светлячок», «Это мы», «Касл», «Как я встретил вашу маму», «Хор», «Офис» и «Сообщество».
Мой личный топ-10 сериалов XXI века (не «самых лучших», но «любимейших») донельзя прост (он без мест) — «Игра престолов», «Остаться в живых», «Очень странные дела», «Светлячок», «Это мы», «Касл», «Как я встретил вашу маму», «Хор», «Офис» и «Сообщество».
Forwarded from Развал «Схождение»
Большое «Схождение» состоится уже через неделю! 10 декабря займем столы и подоконники Кооператива Чёрный книгами из домашних библиотек. Схема простая (и проверенная): мы отдаем вам книги, а вы нам — донат в пользу комитета Гражданское содействие*.
Можно будет найти книги гаража/стрелки/адмаргинем/вака/хюлепресс/ноукиддинга, путеводители по стамбулу/аргентине/берлину, подшивки комиксов, много художки, все в хорошем состоянии и от 50 рублей.
Будем рады, если вы поделитесь книгами — такими, с которыми сложно расставаться. Чтобы передать книги, нужно заполнить гугл-форму и принести книги прямо на «Схождение» 10 декабря.
Еще во время развала будем принимать гуманитарную помощь для подопечных комитета — предметы личной гигиены, бытовую химию и продукты длительного хранения.
Кооператив Чёрный
Лялин переулок, 5стр1
10 декабря, 12:00-20:00
*Минюст считает комитет иностранным агентом
Можно будет найти книги гаража/стрелки/адмаргинем/вака/хюлепресс/ноукиддинга, путеводители по стамбулу/аргентине/берлину, подшивки комиксов, много художки, все в хорошем состоянии и от 50 рублей.
Будем рады, если вы поделитесь книгами — такими, с которыми сложно расставаться. Чтобы передать книги, нужно заполнить гугл-форму и принести книги прямо на «Схождение» 10 декабря.
Еще во время развала будем принимать гуманитарную помощь для подопечных комитета — предметы личной гигиены, бытовую химию и продукты длительного хранения.
Кооператив Чёрный
Лялин переулок, 5стр1
10 декабря, 12:00-20:00
*Минюст считает комитет иностранным агентом
ашдщдщпштщаа
Все сражения в «Огненном боге Марранов» сводятся к тому, что стороны друг друга пугают. Даже ранений, по-видимому, не наносится. Единственный акт убийства, упомянутый под конец, оказывается пропагандистской выдумкой Урфина Джюса, и вместо финальной битвы происходит...…
Справедливости ради, Хабер иногда слишком увлекается затейливыми трактовками. Так, по ее мнению, «колокольчик у ворот, который у Баума приводится в движение кнопкой, у Волкова надо потянуть за веревочку», поскольку так функционируют колокола в православных храмах.
https://gorky.media/reviews/vsya-pravda-ob-izumrudnom-gorode/
https://gorky.media/reviews/vsya-pravda-ob-izumrudnom-gorode/
gorky.media
Вся правда об Изумрудном городе
Что мы узнали из книги Эрики Хабер «Страна Оз за железным занавесом»
«Горький» начал исполнять законы о ЛГБТ-пропаганде, похоже. На фоне новостей про «ЛитРес», «Лабиринт» и офлайн-книжные очень свежо выглядит. Всяко лучше, чем взять и всё поудалять.
— Василий Степанов или Антон Долин?
— Конечно же, я выберу Василия Степанова. Я с ним лучше знаком.
https://vatnikstan.ru/interview/stepanov/
Знаком с Василием Степановым благодаря небесному Канску, а также никогда не забуду, что он написал крутое стихотворение, которое группа СБПЧ превратила в крутую песню.
— Конечно же, я выберу Василия Степанова. Я с ним лучше знаком.
https://vatnikstan.ru/interview/stepanov/
Знаком с Василием Степановым благодаря небесному Канску, а также никогда не забуду, что он написал крутое стихотворение, которое группа СБПЧ превратила в крутую песню.
VATNIKSTAN
«У людей проблемы есть поинтереснее походов в кино»: главред «Сеанса» — о состоянии российской киноиндустрии — VATNIKSTAN
«У людей проблемы есть поинтереснее походов в кино»: главред «Сеанса» — о состоянии российской киноиндустрии - vatnikstan.ru. Журнал об общественной жизни и культуре Российской империи, СССР и современной России.
Редактором третьей «Новой критики», рассматривающей музыку за пределами столиц, был Денис Бояринов, и книга напоминает сборник статей с «Кольты». Преимущественно одинаковых и похожих не на критические разборы, а на журналистские тексты. Это не значит, что всё плохо, есть крутые работы — про «Газель смерти», рейвы на автомойке в Кирове, «Темноямск» из Светлогорска или «Оргазм Нострадамуса» из Улан-Удэ. Интересно было узнать, что Воронеж — город не только «Сектора Газа», но и Вени Дркина, «Бутырки» и хора Пятницкого. Монументален текст Серёжи Мезенова про «сложность применения системного подхода к анализу творческих процессов в Сибири — регулярно оказывается, что системе попросту не из чего выстроиться, что всё держится на индивидуальных решениях отдельных людей, оказавшихся в данных обстоятельствах». Татарстан, Кубань, черкесская музыка (зачем-то сразу две статьи), уральский интеллектуальный андерграунд — побольше бы «сцен и явлений», страна-то огромная, а книга все равно, увы, вышла только в электронном виде.