Мне пять: придумал заголовок для несуществующей статьи про цвет мочи «Урина зеленая» и хихикал как дурачок. А также почитал про Рину Зеленую и узнал, что ее муж — автор легендарных фонтанов на ВДНХ Константин Топуридзе.

В официально последнем романе о Фандорине (важно, когда и как звучит это «Не прощаюсь») ему приходится увидеть все стороны Гражданской войны — анархисты, контрреволюционеры, махновцы, белогвардейцы, чекисты. «Точно не желаю, чтобы Россия стала к-коричневой», — объясняет Эраст Петрович свою позицию, стараясь максимально не вмешиваться во все эти разборки. Исторического в книге больше, чем детективного, но это не напрягает. А фансервиса многовато: один герой пришел из «Черного города» (и Фандорин ни разу с ним не встретится), другой — из «Весь мир театр», а третьего мы потом встретим в «Шпионском романе» и «Квесте». И это ладно, а вот что последней любовью 63-летнего Фандорина, «Елизаветой Третьей», оказывается дочь Вари из «Турецкого гамбита» — это уж совсем какая-то мыльная опера получается, а не «Адъютант его превосходительства». Впрочем, в целом к композиции претензий нет, Акунин не просто выжимает напоследок всё по максимуму из героя, но пишет «последний из романов» так, чтобы его хотелось долго обсуждать.

Он медленно поехал по своему Малому Успенскому (он же Сверчков) переулку до Большого Успенского, с любопытством глядя вокруг.

Фандорин чувствовал себя героем уэллсовского романа «Когда спящий проснется». Мистер Грэхем очнулся после летаргии в 2100 году и не узнал старой доброй Англии, потому что в ней не осталось ничего старого, ничего доброго и очень мало английского.

Чинный, барский квартал, прежде такой опрятный, выметенный, ухоженный, выглядел как морской берег после цунами, когда волна уже отхлынула, но усеяла сушу грязью, мусором, обломками и трупами мелких животных. Прямо на тротуаре две крысы спокойно, по-хозяйски обгладывали мертвую кошку. Отличная аллегория того, что случилось с Россией, подумал Эраст Петрович: кто был ничем, тот стал всем.

Вдоль Чистопрудного бульвара дребезжал чудо-трамвай, похожий на блюдо с виноградом — так густо свисали с площадки, ступенек и даже буферов пассажиры.

С бульвара Фандорин свернул на Покровку, поперек которой висели красные транспаранты с белыми размашистыми буквами. Напротив Успенской церкви покачивалось на ветру полотнище с предостережением: «Осторожно, товарищ! Попы тебя обманывают!»

Следующий лозунг Эраст Петрович расшифровать не смог, хоть долго его изучал: «I съезду Свобжентруда ревпривет от мужпролетариата!»

Ледяной ветер трепал седые волосы путешественника во времени, на них падали мелкие снежинки, серебрились, но не таяли. Температура была не выше нуля. С трудом подняв руку, Фандорин плотнее затянул белое кашне.

Из-за того что кресло остановилось и перестало поскрипывать, сделались слышны обрывки разговоров проходивших мимо него людей.

Дама в парижском пальто и грубом деревенском платке сказала спутнику:

— Душенька, умоляю, сколько раз повторять: не говори на улице «господин хороший». Ты нас погубишь! Только «гражданин хороший».

Просеменили две старушки, одна другой азартно кричала:

— Айда в Синдикат ломовиков! Ордера на галоши дают!

Некто, по внешности явный уголовник, жаловался приятелю:

— Мне, старому каторжанину, семь квадратов жилплощади?! Контра он, и больше ничего!

Нужен переводчик, подумал Эраст Петрович. Качнул рычаг, заскрипел по щербатому тротуару дальше.

Во время долгого беспамятства Фандорину являлось множество причудливых видений, иногда очень выпуклых и ярких. Внезапно возникло подозрение, что всё это тоже галлюцинация: немосковская Москва, трамвай с виноградинами-людьми, абсурдные вывески.

Вдруг прохожие стали быстро переходить на противоположную сторону улицы. Какой-то дядька оглянулся на калеку в кресле.

— Папаша, давай откачу. Чека идет!

Навстречу шли трое в красных повязках: один с большой деревянной кобурой, двое с винтовками через плечо. Чека? А, да. Маса рассказывал. «ЧК» — это какая-то аббревиатура. Недавно учрежденная красногвардейская Охранка. Проводят обыски, аресты, реквизиции. Маса говорил, что красногвардейская полиция еще ничего, по крайней мере приходит с ордером. А есть еще какие-то «черногвардейцы», так те грабят безо всяких ордеров и, бывает, прямо на улице, среди бела дня.

— Нет-нет, благодарю, — сухо поблагодарил доброго самарянина Эраст Петрович, фраппированный «папашей». К тому же любопытно было поглядеть на представителей «новой власти. Она называлась «советской» — в каком смысле, Маса не объяснил.

— Ага! Инвалид должон знать, — сказал, подходя, человек с «маузером». — На таком стульчаке далёко от дому не отъедешь. Отец, подскажи-ка, который тут дом бывший Аксельрода?

Сговорились они, что ли, вконец разозлился Эраст Петрович.

— У меня, почтеннейший, детей нет.

Хотел отъехать, но красный жандарм схватился за спинку кресла.

— Ты с кем разговариваешь? А ну предъяви документ!

— Ладно тебе, Корытов. Связался с безногим, — сказал другой. — Ну его. Пойдем вон, у бабки спросим.

«Маузер» обругал Эраста Петровича по матери, но руку убрал. Чекаисты, или как их там, пошли дальше, а Фандорин глядел им вслед, качая головой. У него не хватало воображения представить сотрудника Охранного отделения или Жандармского корпуса матерящимися в публичном месте.

Если красногвардейцы «еще ничего», то каковы же «черногвардейцы»?

На обложке нового сингла группы «Звери» внезапно Новосибирск.

Ох, на канале «Минута в минуту» сегодня — пожар в кемеровской «Зимней вишне». Пять лет назад.

В 2018-м мы делали читку пьесы Натальи Зайцевой «Siri» в рамках проекта Science Drama, я тогда с ней и познакомился. Первая прозаическая книжка драматурга называется «Ипотека страданий», и это в чистом виде автофикшн. О мужчинах, о творчестве, о деньгах и долгах, «о себе (не)любимой», в общем. Это очень подходящая для дискуссий про автофикшн книжка. Почему, скажем, «Рана», «Степь» и завершающая трилогию «Роза» Васякиной на литературу похожи, а у Зайцевой — что это, дневник? Почему мне, собственно, должны быть интересны притворяющиеся художественной прозой дневники человека, с которым я и лично-то не знаком? Он чего вообще о себе возомнил-то, этот человек? Но тут же возникает обратное сомнение — а кто я такой, с другой стороны, чтобы судить, раздавать оценки и отказывать другому в праве быть услышанным? Как повод для таких обсуждений она работает хорошо, эта тоненькая во всех отношениях «Ипотека страданий». И работает лучше, чем как собственно книга, которую однажды захочешь вдруг перечитать. Я вряд ли захочу.

104.

Позвала его на концерт. Опять — может, да, может, нет. Мой план затягивается в пункте два. Учитывая, сколько прошло времени от знакомства до переписки, специального свидания мне ждать еще месяц.

105.

Черт, мы должны были поцеловаться в том трамвае.

106.

Вчера была читка моей пьесы на Любимовке. Ю. М. подошел и сказал, что ему очень понравилось. И я стала радостно тыкать его в грудь и говорить: это тебе, тебе, хочу, чтобы ты ставил эту пьесу. А утром он написал пост: очень хорошая пьеса. Я сделала скриншот и написала твит «можно я буду жить в этом скриншоте».

107.

Не успеваю осмыслить факт, что я перформер и скоро мне придется со сцены говорить о своей прекарной жизни и заработках. Весь театр — это какой-то стыд. Как будто снимаешь трусы: вроде, всё как у других, но стыдно очень.

108.

Вышло интервью со мной с заголовком «Человечество — это плесень на теле планеты» и моим очень злым лицом. Попросила заменить фотографию на ту, где я улыбаюсь.

109.

Мужчина в метро продает карту звездного неба.

110.

Ш. отдала мне пенни-борд, на котором мы катались тогда втроем: я, она и N. Она сказала, что с тех пор им не пользовалась. Мы еще встретили ту даму с джек-расселом Норой, и N кидал Норе палку и очень радовался, как будто он тоже джек-рассел. Ели пельмени. Имитировали игру в баскетбол. Курили траву в подъезде его дома на Пречистенке. Я тогда поняла, что они спят. Не сразу, а медленно, как будто ледник наступает.

111.

Когда у меня замерзли ноги на кладбище — а это был октябрь, снег уже выпал, — меня отправили отогреваться в машину с Антоном Чистовым. Антон завел машину, я сняла кроссовки и положила ноги на радиатор. Он молчал и я молчала. Наверное, мы оба чувствовали неуместность разговоров. Я была единственный подросток на похоронах, никто не знал, с какой стороны ко мне подойти и что говорить. Антон был моей первой любовью: в двенадцать я танцевала с ним медленный танец на свадьбе, на которой он был свидетелем, и все незамужние девушки должны были с ним потанцевать. Помню ощущение от его белой рубашки и его бережную отдельность. Молчаливый Антон Чистов, похожий на солиста группы «Браво». Он, наверное, помнил меня младенцем, потом танцевал со мной первый медляк, и вот теперь сидит со мной в машине на похоронах моей мамы и не знает, что сказать.
Спустя много лет, мне уже было сильно за двадцать, мы приехали с сестрой в Кировск специально на могилы родителей. И заехали на дачи к младшим Чистовым. Через забор от них был дом младших Шепелевых — как раз тех, на свадьбе у которых Антон был свидетелем. Мы снова сидели с Антоном рядом, в беседке, и снова молча, потому что говорили другие. В нас вплетались смородиновые кусты.

112.

Выбралась в тиндер и получила два интригующих дикпика от высокого рыжего бородача по имени Алексей, двадцать три года.

113.

Отправила Сереже видео с салютом из моего окна, он ответил: здорово. Отправила то же видео N, он ответил: роскошь.

114.

Я позвала Рому к себе в гости. Сейчас он придет. Ну что. Выпьем вина, поужинаем, покурим травы (может быть). Потом он сделает какое-то движение-приближение. Я кое-как отвечу. Говорю себе: ты делаешь это, чтобы почувствовать себя увереннее, так и начинай — чувствуй. Это всё равно что на сцену выйти. Волнуешься, но выходишь, и «это происходит». Главное, присутствовать и выдерживать. Кажется, он пришел. Важно. Я не знаю, что важно. Сегодня девочки сказали, что я пишу так, как будто знаю секрет. Я не знаю секрет. Они сказали, что я пишу так, будто всё могу пережить. Я всё могу пережить. Только что снова был салют, я снова его сняла и снова отправила Сереже со словами «сегодня опять». Он не ответил. Зачем я это делаю? Рома застрял где-то между Кутузовской и Молодежной — поехал по МЦК. Я хочу есть и не готовлю. Я купила вишневый сидр на случай, если Рома купит совсем плохое вино. В нашем подъезде трубы с теплоизоляцией. Это всё так несексуально.

Подписывайтесь на Настю и ее канал про музыку, уже писал и с радостью напишу еще!

16 марта я впервые сходила на Мегаполис так, чтобы в Москве и чтобы услышать не только «Из жизни планет», с которым они приезжали в 2019 году в Новосибирск.

Мегаполис для меня группа из детства, когда у папы на кассетах с многочисленными клипами был вездесущий тогда Karl Marx Stadt (и тут сразу пришлось узнать, что за язык и впервые знакомиться с немецким). А потом мне как-то очень повезло встретить человека, который знает Мегаполис вдоль и поперёк. И в 2017 году весь Мегаполис разом актуализировался, и я переслушала вообще всё.

Теперь это важная и понятная группа для меня самой по себе. Когда вышел «Ноябрь» в 2020 году я его уже слушала с абсолютно своими ассоциациями (Москва, осень, тёплые дни, красивые вечера, Ясенево).

16 марта играли песни из «Ноября» и «Супертанго» (пока что ничего не появилось более катарсического для меня, чем соло на гитаре в песне «Супертанго»), и этот концерт попал на переломную точку моего подъёма со дна. Я как будто бежала, бежала, бежала сильнее наверх и наконец добежала.

Возможно, пожалев «зарезанного» Сережу, Лагина посчитала своим долгом его воскресить. Вот только пользы сиквелу это не принесло — началась неминуемая «мутация».

https://gorky.media/context/mutanty-v-strazah-dlya-starika-hottabycha/

Оказывается, дочь автора «Старика Хоттабыча» Наталью Лагину так возмутил фильм «}{0ТТ@БЬ)Ч», где джинна играл Владимир «Шариков» Толоконников, что она написала аж три «официальных» продолжения отцовской книги. Спасибо одному из лучших авторов сайта «Горький» Глебу Колондо, как бы мы еще про этот удивительный трэш узнавали.

Монеточка* и Noize MC* осенью 2020 года снимались в рекламе тарифа Билайн, который называется «Связь Z».

В ролике они поют «Живи без остатка» на фоне гигантской буквы Z.

* признаны иноагентами

Сквирклморфизм!!! Продолжаем любить узнавать новые слова.

«Не все кладут дилдо на комод, но оно будет. Я его точно найду». <…> «Когда мы приезжаем, жизнь уже остановилась. А они не убирались».

https://knife.media/living-dead/

Прекрасно как: мужик решил делать бизнес, впечатлившись Тарантино и Мистером Вульфом из «Чтива».

В рубрике «Пересмотрел» — один из лучших фильмов всех времен и народов Love Actually, с годами не утративший своего обаяния, и его продолжение, о котором мало кто знает. Red Nose Day Actually — это 15-минутный телефильм, в 2017-м показанный на BBC в рамках «Дня красных носов», ежегодной акции благотворительного фонда Comic Relief. Режиссер Ричард Кертис — сооснователь фонда, решившийся показать, что случилось с героями его «Реальной любви» за 14 лет. В спэшеле, правда, снялись не все: кто-то умер (Алан Рикман), кто-то отказался (Эмма Томпсон), кого-то не позвали. В кадре — Эндрю Линкольн, Колин Ферт, Билл Найи, Кира Найтли, Лиам Нисон, Роуэн Аткинсон и Хью Грант. Что же мы узнали о героях? Марк женился на Кейт Мосс. Премьер танцует под Дрейка (как в меме) вместо The Pointer Sisters. Аурелия родила писателю троих детей, а тот всё еще плох в португальском. Нет, от ТАКОГО спэшела все-таки ждешь большего… В 2015 году на «День красных носов» вышел «мюзикл» Coldplay про «Игру престолов» — вот это было замечательно.

Ревзин пишет, что Академгородок строился по образу атомных ЗАТО, даже созданный для его строительства «Сибакадемстрой» подчинялся Минсредмашу. Факты из серии «Наверняка знал, но забываю каждый раз и заново удивляюсь».

Очень логичный, красивый ход со стороны Individuum — через год после «Хиросимы» выпустить, также на годовщину, «Колокол Нагасаки». Но это очень разные книги. Джон Херси — американец и журналист, он не был 6 августа 1945 года в Хиросиме, его книга основана на множестве интервью (и она совершенно выдающаяся). Такаси Накаи — японец, доктор и очевидец второй (и последней?) в истории ядерной бомбардировки. Это его воспоминания о том, что он с коллегами из Университета Нагасаки делал перед взрывом бомбы «Толстяк» и в первые дни после него. И это очень японская книга. Накаи и коллеги увлеченно обсуждают факт создания людьми атомной бомбы («Блестяще! Это можно сделать с помощью одного только нейтрона!»), рыдают из-за новостей о капитуляции Империи и решают к тому, что произошло 9 августа 1945 года, относиться как к воле небес: «Мы должны были получить прощение Бога через жертвоприношение». Как рассказ свидетеля одного из ужаснейших событий XX века, книга бесценна, но «Хиросима» Херси почему-то пробирает меня сильнее.

Атомная бомба упала, но пока не взорвалась. Маленькая, почти крохотная урановая бомба с часовым механизмом. Он тикает. Через пять минут взорвется. Но никто, кроме меня, не знает о бомбе. Я взволнован и потерял терпение. Я должен обезвредить бомбу. К счастью, у меня есть бамбуковое копье. Я кричу и атакую бомбу копьем. Но оно не может пробить обшивку бомбы и ломается. Хорошо, что рядом со мной лежат еще несколько бамбуковых копий. Взяв другое копье, я наношу удар, еще удар, но эта атомная бомба — крепкая штука, и после нескольких ударов копье ломается. Я раздражаюсь и злюсь.

Я кричу, хватаю следующее копье. Мне трудно дышать; пот покрывает все мое тело. Бомба вот-вот взорвется. Я дрожу от страха. Слышится урчание внутри бомбы. Затем ужасная вспышка света! Лучи падают на мое лицо. Все кончено! Я кричу.

«Доктор! Доктор! Очнитесь», — лицо старшей медсестры появилось надо мной, когда я открыл глаза. Фасолинка тем временем открыла ставни, и утренний солнечный свет ударил мне в лицо.

«Дорогой доктор! У вас жар», — сказала старшая медсестра, положив руку мне на лоб. Затем вытерла полотенцем пот. Я пытался встать, но у меня кружилась голова. Я чувствовал боль в правой ноге и не мог ею пошевелить. Старшая медсестра осмотрела мою ногу. «Ваши раны гноятся. Почему вы довели себя до такого состояния и ничего нам не говорили?» — отчитывала она меня. «Это война», — ответил я твердо. Сам же понял, что не в силах встать и, тем более, работать.

Меня начали лечить: раны обработали, сделали укол. Тем временем Цубакияма отправилась в город, чтобы узнать, что же на самом деле происходит. Я остался один на один со своей болью. Прошло какое-то время.

«Доктор!» — раздался голос Цубакиямы, которая вернулась из города. С мрачным лицом она подала мне газету. Мельком взглянув, я понял все. В газете напечатаны слова, которые я не хотел бы видеть никогда в жизни: «Священным императорским указом война окончена».

Япония повержена! Я зарыдал. Минут двадцать-тридцать я плакал, как ребенок. Слезы иссякли, но рыдания не прекратились. Цубакияма рухнула на татами, ее плечи сотрясались, она плакала тоже.

Под вечер вернулись наши товарищи. Увидев их лица, удрученные новостями, я снова расплакался. Мы взялись за руки и заплакали. Солнце зашло, казалось, навсегда, и взошла луна, но мы не могли остановиться, мы плакали. Так мы и сидели, не прикасаясь к ужину, не думая ни о чем, не говоря ни слова. Наши белые, как молоко, лица погрузились в пучину слез. Когда не осталось слез, усталость овладела нами, и мы погрузились в глубокий сон.

В рубрике «Пересмотрел» — дико смешная и в наше время, кажется, абсолютно невозможная «Догма» Кевина Смита. Два падших ангела Локи и Бартлби, изгнанные из рая в Висконсин, пытаются вернуться на небеса через Нью-Джерси и не знают, что демон Азраил задумал воспользоваться ими, уничтожив всё сущее. Дальняя родственница Христа, апостол-негр, муза, Джей и Молчаливый Боб должны спасти мир, пока Бог в коме и не может. А Бог — женщина с лицом Аланис Мориссет и голосом, способным убить человека: «Списали пяток Адамов, пока не разобрались, что не так», — признается Метатрон с лицом и голосом Алана Рикмана.

Смита еще в 1999 году обвиняли в оскорблении чувств верующих. На самом же деле это умный (и даже добрый) фильм про религию, веру и свободу, в которой религиозные фанатики отказывают нам и себе. Странно, что «Догмы» нет в книге «Лучший год в истории кино»: для нашего поколения крайне важный фильм, без шуток. Кто орал, когда увидел Мэтта Деймона в третьем «Торе», или обзывал кого-нибудь дерьмодемоном, тот меня поймет.

Меня часто называют протестным художником, но я не считаю себя таковым. <…> Я отношусь к жизни созерцательно, принимаю реальность такой, какая она есть. То же самое делает пейзажист на пленэре — пишет то, что видит вокруг. У меня получается такой же пейзаж, только социальный.

https://knife.media/slonowata/

Василия Петровича Слонова уважаю и горжусь знакомством. Каждый год он делал для победителей Канского фестиваля уникальные дипломы — с канской земелькой внутри. В Канске я с ним и познакомился.