Грета Гервиг снимет зомби-мюзикл с Марго Робби и Крисом Эвансом, а нам не во что обуться.

https://news.1rj.ru/str/Cronenberg1664/24430

«На обложке нашей новой пластинки — фотографии и вещи людей, с которыми мы попрощались за последние несколько лет. Вдохновившись традицией латиноамериканских “алтарей памяти”, мы создали такой сами. Тут наши ушедшие бабушки и дедушки, умершие или навсегда уехавшие от нас друзья и родные, а еще — знаковые объекты, которые особенно важны для нас сейчас».

Новый альбом «Краснознамённой дивизии имени моей бабушки» как еще один гигантский глоток всем необходимых эндорфинов. Окончательно понял, что в КДИМБ мне больше всего нравится, как сочетаются голоса Александры Фроловой и Ивана Смирнова.

Ну и тексты, конечно.

— Никто не ждал, что завтра будет хуже, чем вчера
— Стоп, голова, я включаю сердце
— Папа хочет крови, мама хочет любви
— Что тебе стоит? Нас уже двое!
— У него в глазах были знаки любви,
Он славил небеса с такими, как ты,
Спал и зависал с такими, как ты
— А мы с тобой бросили мечтать с февраля,
Потухших, робких и чужих
Я так люблю и ненавижу нас
— Полосой лесной манит окно
Я пойду с собой в тайный поход

По-моему, с синдромом второго романа автор «Клуба убийств по четвергам» справился отлично. У нового расследования старичков из пенсионерского коттеджного поселка куда более энергичный и замысловатый темп по сравнению с первой книгой Ричарда Османа. Тут вам и шпионы, и спецслужбы, и алмазы, и наркотики, и мафия, и зашифрованные письма, которые так приятно разгадывать вместе с 75-летними детективами. Ни один сюжетный элемент, что важно, не смотрится придуманным абы как — всё логично и крайне достойно. Особый восторг вызывает то, что подлинный смысл названия нам раскрывают в последней главе, и оно, люблю такое, оказывается не тем, чем казалось всю дорогу. Не обошлось без мудрых изречений («Умирать надо раньше детей, потому что их мы научили жить без нас. Но нельзя умирать раньше собаки. Ее мы учим жить с нами») и «возрастных» шуток, но всего в меру, ничего не напрягает. Захотите ознакомиться с книгами детективщика Османа — знайте, дебютным романом можете легко пренебречь, начав с «Человека, который умер дважды».

Вся шайка собралась у постели Ибрагима. Элизабет пришла с блокнотом, Джойс — с коробкой печенья «Шоко­ладные пальчики», а Рон принес третьего «Рокки» (лучшего из всех!), чтобы потом посмотреть вместе с Ибрагимом.

Но прежде им предстоит увидеть другое кино. Пока Ибрагим все подготавливает, Элизабет барабанит пальцами, а Рон расхаживает по комнате. Наконец Ибрагим выводит запись на экран. Кендрик тем временем играет в «Покемонов» на балконе.

— Итак, — начинает Ибрагим, — главный вопрос на сегодня: кто это?

Он запускает просмотр, и все следят за тем, как человек в мотоциклетном шлеме идет вдоль ряда ячеек и останавливается перед номером 531. Вставляет ключ.

— Похоже, у него тоже не ладится с замком, — говорит Джойс.

— Или у нее, — поправляет Рон. Ибрагим отмечает, что Рон вдруг проникся идеей гендерного равенства.

Неизвестный, помучившись с замком, наконец открывает ячейку. Внутреннюю ее часть камера не захватывает, но они точно знают, что видит этот незнакомец. Мотоциклист вытаскивает из ящика обертку от чипсов и зашвыривает ее обратно. Некоторое время таращится в пустой ящик, потом запирает и уходит.

Ибрагим останавливает запись, оставив на экране стоп-кадр.

— Вот что мы имеем, — говорит он.

— Так это за день до того, как их застрелили? — спрашивает Джойс.

— Да, мы и не собирались смотреть ту дату. Это Кендрик предложил.

— Кендрик? — удивляется Элизабет.

— Ну, это Рон придумал, — объясняет Ибрагим.

— Я решил, ему будет интересно, — вставляет Рон.

— Если это было накануне, откуда кто-то мог знать о ячейке 531? — размышляет Элизабет.

— Дуглас, вероятно, еще кому-то рассказал, — предполагает Джойс.

— Дуглас, вероятно, рассказал всем и каждому, — сердится Рон. — Всем бывшим женам. И в «Фейсбук» выложил.

— Если только это не сам Дуглас, — говорит Джойс. — В смысле это ведь может быть он. Или нет?

— Это может быть кто угодно, Джойс, — отвечает Рон. — Даже Элизабет, откуда нам знать?

— Дуглас в это время находился под присмотром и охраной, так что наверняка не он, — возражает Элизабет. — К тому же он-то наверняка знал, что в ячейке пусто.

— И кому еще он мог сказать? — спрашивает Джойс.

Все рассматривают фигуру на экране. Темная кожа костюма, темный шлем, темные перчатки.

— Что мы упускаем? — думает вслух Элизабет. — Давайте еще раз посмотрим.

Они снова включают запись. И еще раз. И еще. Все зря. Элизабет сникает.

— Снято под таким углом, что не определить ни пола, ни возраста, ни даже роста.

С балкона заходит Кендрик.

— Апельсиновый сквош вкуснющий, дядя Ибрагим. Вы все уже нашли подсказку?

— Подсказку? — повторяет Элизабет.

— Здравствуйте, Элизабет, — оборачивается к ней Кендрик. — Да, видели уже? Вы-то точно заметили.

— Я сказала бы, что заметила некоторые особенности в манере держаться и походке, если ты об…

— Нет, я о подсказке. Вы-то видели, Джойс?

— Ничегошеньки не видела, — уверяет Джойс.

— Мы тут пекли кексы, я глазурью сам поливал, — хвалится Кендрик. — Хотите попробовать?

— Лучше ты мои попробуй, — говорит Джойс.

— Ладно. Дедушка, дядя Ибрагим, но вы-то точно заметили.

— Я заметил, — кивает Рон. — Но на случай, если мы с тобой заметили разное, лучше ты первый скажи.

Кендрик тянется к экрану.

— Вот, смотрите, там, где он открывает дверцу.

Ибрагим прокручивает запись до нужного места и останавливает. Все четверо переглядываются. Рон качает головой и пожимает плечами.

— Видите, он тянется к замку, — настаивает Кендрик.

Это они видят.

— И у него просвет между рукавом и перчаткой.

Все наклоняются ближе. Действительно, просвет, рукав съехал к локтю.

— А вот и подсказка!

Близорукие склоняются еще ниже, дальнозоркие откидываются назад.

— Что там, милый? — спрашивает Элизабет.

— На нем браслет дружбы, который Джойс связала.

На запястье открывающего ячейку неизвестного — неумело сплетенная полоска шерсти, усыпанная пайетками.

Все присутствующие опускают глаза на свои запястья, потом устремляют взгляды на Джойс.

Джойс тоже смотрит на свой браслет, а затем на друзей.

— Что ж, это здорово сужает круг подозреваемых.

«Мастера Сибири» сделали еще одну подборку печатных СМИ, на сей раз современных, от Kras Comics Cult до, прости господи, «Сибирских огней»; в отличие от предыдущей — не возбуждает.

Оказывается, для конспирологов, которые считают, что Шекспира не было, есть специальный термин — антистратфордианцы.

Недавно сидели и слушали на кухне Песню о Москве «Несчастного случая», и Кирилл рассказал мне, что эта песня была сделана на заказ. Я этого раньше вообще не знала, а позже решила почитать в разных интервью, как так вышло. Песня действительно была написана в качестве рекламной по заказу журнала «Столица», который развалился раньше, чем вложился в съёмки клипа и возмещение стоимости записи. И вроде ситуация так себе, но без неё не было бы песни — одной из моих любимых.

Сборник статей к столетию Леонида Гайдая готовился к выходу два года («Всем спасибо, что дело дошло до книги, несмотря на скверные времена») и сегодня выглядит ярким пятном, радующим глаз вопреки всему и несмотря ни на что. Марк Липовецкий, Илья Кукулин, Ирина Каспэ, Мария Майофис и другие известные исследователи культуры анализируют комедии Гайдая так, как до них мало кто пытался: с народной любовью ему везло больше, чем с вниманием киноведов. Они вписывают ранние фильмы режиссера в контекст оттепельного кино, а поздние — в контекст кино перестроечного и постсоветского. Доказывают, что у Семена Семеновича Горбункова мог быть ПТСР после фронта, а Трус, Балбес и Бывалый вполне могли познакомиться в ГУЛАГе. Часто ссылаются на исследование про «госсмех», также вышедшее в издательстве «НЛО». За подобный подход я и люблю такие книжки: если ученые всерьез берутся за что-то несерьезное, попсу или ситкомы, разбирают «Ивана Васильевича» с точки зрения праксеологии и «Самогонщиков» как трикстеров, это всегда интересно.

Шурик справляется с ролью советского супермена не только потому, что умеет каким-то неочевидным, алогичным и, прямо скажем, хаотичным образом побеждать тунеядцев, жуликов, расхитителей социалистической собственности и прочих мелких нарушителей социального порядка; главные его победы совершаются на другом, можно сказать, онтологическом уровне. Особенно отчетливо об этом сообщает одна из трех частей «Операции “Ы”» — новелла «Наваждение».

История о предэкзаменационной лихорадке — яркая иллюстрация и к теории конструирования реальности, и к теории фреймов, показывающая, как задаются определения социальной ситуации и, соответственно, способы в ней ориентироваться, успешно справляться с поставленными задачами и вообще выживать. Устремляясь за тетрадью с крупной надписью «КОНСПЕКТ» на обложке, буквально опираясь на страницы конспекта, двигаясь по ним как по надежной, устойчивой почве, Шурик не замечает ни прекрасной девушки рядом (хозяйки тетради), ни всевозможных преград и опасностей на их совместном пути.

Зрителям остается с напряженной тревогой наблюдать за ограниченностью его зрения и с облегчением обнаруживать, что до тех пор, пока для положительного героя не существует ни отверстых канализационных люков, ни злобного бульдога, они для него не страшны. Углубляясь в конспект, Шурик погружается в реальность, в которой единственной опасностью может быть лишь провал на экзамене. Реальность — это то, на что направлено внимание, — этот знаменитый тезис Уильяма Джеймса, подхваченный и развитый Шюцем, Шурик воплощает более чем буквально. Границы внимания становятся для гайдаевского положительного героя совершенно непроницаемым куполом, надежно защищающим от всего, что лежит за пределами фрейма.

При этом в своей увлеченности Шурик без усилий преодолевает (часто — просто-напросто игнорирует, еще чаще — ломает со слоновьей неловкостью) границы разнообразных социальных контекстов. Оказываясь в «Кавказской пленнице» (1967) этнографом, профессиональным собирателем фреймов, он скорее следует за текстом, чем пытается понять контекст («Будьте добрым, помедленнее! Я записываю!»), и, таким образом, остается нечувствительным к нормативным барьерам и смысловым рамкам, составляющим ландшафт изучаемой им культуры. Эта нечувствительность (сегодня ее, конечно, назвали бы колониальной) делает его и уязвимым, и неуязвимым — он легко попадает в ловушки и столь же легко из них выбирается.

Более поздний вариант положительного героя эксцентрической комедии — Семен Семенович Горбунков (Юрий Никулин) — наделен той же неуязвимой уязвимостью, тем же талантом сокрушать рутинное спокойствие одним своим появлением, и той же непоколебимой устойчивостью ко всему, что способно разрушить фрейм солнечного счастья простого советского человека (голубое небо, белые облака, мороженое, цветы — Гайдай создает настолько целостную идиллическую модель реальности, что по большому счету разрушить ее можно, действительно, только атомным взрывом). С пьяной увлеченностью исполняя песню про зайцев — «Все напасти нам будут трын-трава» — не замечая угрожающей опасности и тем самым ее отменяя, Семен Семенович непроницаем для коварных планов контрабандистов в той мере, в какой непроницателен. Необходимость быть бдительным и подозревать всех вокруг для него мучительна, и он раз за разом промахивается с идентификацией настоящих преступников. Его «наивность» и «доверчивость» могут быть описаны и как закрытость (ограниченность взгляда, ригидность восприятия, приверженность привычным рамкам контроля), и как открытость (искренний интерес к людям, дружелюбие, сердечная теплота).

Строго говоря, это и есть гайдаевская формула «положительного героя». Какими качествами и навыками нужно обладать, чтобы пройти по краю бездны и не рухнуть в канализационный люк? Необходимо твердо держаться за собственный образ реальности, быть увлеченным и вовлеченным (фокусировать взгляд на предмете своего интереса, ограничивая зону внимания) и — быть открытым окружающим людям (исходить из того, что они безоговорочно разделяют твой светлый фрейм).

Угадал шесть из десяти; очень рад за «Всё везде и сразу», особенно за Кёртис, и немного жалею, что «Банши Инишерина» не победил ни в одной из девяти номинаций.

А, ну и да: британские животные победили американские члены.

Роуз утверждала, что всякий раз, когда она принимала душ, Снейп заявлял о себе, опрокидывая корзину с грязным бельем. Тоня рассказывала, как однажды дух приказал ей посмотреть в окно, и, повиновавшись, она увидела букву «S», проявившуюся на запотевшем стекле. По словам Тони, это произошло 9 января — в день, когда Северус Снейп появился на свет. Повезло и Кончите: однажды она увидела облако в форме буквы «S» из окна автобуса и так долго не могла оторвать от него глаз, что проехала нужную остановку.

https://knife.media/snapes-wives/

Потрясающая история! Представил, как Рикман читает всё это, коллажи эти адские видит и по-рикмановски закатывает глаза.

Тем временем вчера скоропостижно скончалась Лидия Тар (напоминаем, что специально для фильма был создан вполне реальный твиттер-аккаунт).

До чего только не доводит игнорирование академиков.

Я не знаю, девица, куда все катится,
И не знаю, девица, куда мне деться.
Где у всех богородица, — у нас каракатица,
Лучше не видеть ее младенца.

Это хорошее место, девица:
Здесь вообще не надо надеяться.
Просто смотришь, как век заменяет век,
А снег падает в снег.

Так что, девица, сядем под деревце,
И станем дарить зверям имена.
А когда все это куда-нибудь денется,
Ты родишь другого меня.

В такую же смерть — другого меня.

Иван Давыдов

Археологи назвали Иерихонскую башню, построенную около 10 тысяч лет назад, «супер-небоскребом своего времени». Ее высота — 8,5 м.
Рекорд был побит около 2,6 тысячи лет до н. э., когда пирамида Хеопса поднялась до 146 м — ниже Эйфелевой башни.
Чтобы выйти на следующий этап, потребовалось около 4 тысяч лет.

https://rb.ru/story/supertall-mega-skyscraper/

На RB интересный пересказ статьи про небоскребы из The Atlantic. Я в начале месяца был в Москва-Сити и в очередной раз восхищался этими многих бесящими зданиями. Жить и даже работать в таких я, наверное, не смог бы, а восхищаться снизу — всегда пожалуйста.

Круто: «На Западном фронте без перемен» — четвертый в истории фильм не на английском языке, получивший четыре «Оскара». До него это удавалось только «Фанни и Александру», «Крадущемуся тигру, затаившемуся дракону» и «Паразитам». Но рекорд «Всё, везде и сразу» покруче: комбо из режиссерского, продюсерского, сценарного и трех актерских «Оскаров» из четырех возможных за 95 лет никто еще не собирал.

Продолжаю читать в свое время не прочитанные книги про Эраста Петровича. В «Черном городе» летом 1914 года он разыскивает государственного преступника по кличке Дятел в Баку — «нефтяном эльдорадо» российской империи. Коррупционеры и киноартисты, террористы и нефтедобытчики, азербайджанцы и армяне — всего по-восточному много, однако сам Баку затмевает всех как истинный главный герой книги. То ли город оказался не по зубам Фандорину, то ли того начала подводить-таки удача. На последней странице он получает пулю в голову, внезапно и явно без шансов. Тогда многим казалось, что Акунин убил его с досады: конец 2012-го, «Белого кольца» нет, зато есть «Болотное дело»; прости нас, Эраст, мы всё просрали. А сейчас кажется, что смысл отправлять супергероя в кому на четыре года заключался именно в том, что он супергерой. Собирался ведь Фандорин в Вену расследовать убийство в Сараево. Первая Мировая, октябрь 1917-го, расстрел Романовых — всё это, по Акунину, произошло лишь потому, что Спаситель был в коме — и нас не спас.

Здание вокзала было невиданного для глухой провинции великолепия — будто сказочный дворец из арабской сказки. «Город-нувориш, — подумал Эраст Петрович, разглядывая узорчатые стены, зубцы на крыше, ажурные верхушки колонн. — Сразу пускает пыль в глаза».

Костюм у Фандорина был летний, наилегчайший, из чудесной кремовой чесучи, но даже в тени жара оказалась нестерпимой. Что же будет на солнцепеке?

Нужно было дождаться, пока разгрузят багаж.

Цивилизованному человеку следует одеваться красиво, удобно и разнообразно, но на сей раз в поездку собирались наскоро. Всё необходимое вместилось в четыре чемодана и два саквояжа, которые Маса уже вытащил на платформу. Однако колоссальный сундук с платьями и шляпками Клары следовал отдельно, в багажном отделении.

— Маса, проследи, чтобы поскорее выгрузили, — раздраженно велел Эраст Петрович.

Японец поклонился, исчез, а Эраст Петрович стал раскуривать сигару, оставшись подле вагона.

Толчея на перроне еще не закончилась. Суетились носильщики, кто-то обнимался и лобызался, кто-то разливал по бокалам шампанское, орали зазывалы городских гостиниц.

— Держи! Держи вора! — вопили где-то неподалеку.

Фандорин подавил зевок, думая: вокзалы повсюду одинаковы — самая космополитичная локация на свете. Вероятно, лет через сто мир превратится в гигантский вокзал, и будет невозможно понять, в какой части планеты находишься.

Кто-то мчался по краю платформы — люди шарахались. Крики «держи вора!» неслись за бегущим по пятам. Заливистой трелью раскатился свисток городового.

Жилистый, юркий человек прыжками и зигзагами приближался к Фандорину. Чтобы поймать воришку, довольно было протянуть руку. Но пушки по воробьям не стреляют. Эраст Петрович равнодушно отвернулся.

* * *

Ах, какой это было ошибкой!

Поравнявшись с беспечно курящим пассажиром, вор внезапно со всей силы толкнул его в спину.

Шляпа из итальянской соломки полетела в одну сторону, сигара — в другую, а сам Фандорин, ударившись лицом и грудью о железную стенку вагона, рухнул в зазор между поездом и перроном.

Если не расшибся, то лишь потому, что с давних пор владел искусством правильного падения, не раз оберегавшим Эраста Петровича от увечий и даже спасавшим ему жизнь.

Когда падаешь, нужно превратиться в кошку: одни мышцы расслабить, другие напрячь, перераспределить центр тяжести, а главное — преобразовать вертикаль в горизонталь.

О горячий бок вагона Фандорин стукнулся, еще будучи солидным господином в превосходном костюме, а на рельсы приземлился зверем из семейства кошачьих — мягко и нешумно, на четыре лапы.

Ушибиться не ушибся, но полуослеп — из-за контраста между сиянием дня и густой тенью.

Потер глаза. Тряхнул головой.

И не столько увидел, сколько почуял справа, в подвагонном мраке, очень близко, какое-то быстрое движение.

Что-то сверкнуло там — узкое, длинное.

Кинжальный клинок, нацеленный прямо в горло.

* * *

Если от сотрясения мозга и переломов Фандорина уберегла наука правильного падения, то от кинжала спас другой навык: в миг опасности отключать разум и всецело доверяться инстинктам. Не сознание, не воля, а инстинкт заставил полуоглушенного Эраста Петровича увернуться от удара.

Сталь звонко ударила о закопченную рессору.

Клинок, зажатый в черной руке, немедленно сделал боковое, рассекающее движение, от которого в тесном пространстве отпрянуть было некуда — но Фандорин и не стал этого делать. Он перехватил запястье неразличимого в темноте врага, резко вывернул. Оружие упало на шпалу.

Теперь нужно было обезопасить и вторую руку несостоявшегося убийцы. Не выпуская запястья, Эраст Петрович вытянулся, достал до места, где должен был располагаться левый локоть противника — но пальцы сжали пустой рукав. Однорукий? От неожиданности Фандорин на мгновение ослабил хватку, и неизвестный рывком высвободился. Извернулся всем телом, перекатился под колесной осью, пополз прочь на четвереньках.

Кремовый костюм был все равно загублен, поэтому Эраст Петрович тем же собачьим манером ринулся вдогонку. Но убийца, даром что пользовался только тремя конечностями, полз очень резво и успел вылезти из-под вагона прежде, чем был настигнут.

«Твой ход» был одной из первых работ Тимы Ради и своего рода манифестом: в природе нет ничего вечного и незыблемого, опоры любого моста когда-нибудь сложатся, как домино, во власти человека менять ход вещей.

https://www.kommersant.ru/doc/5874024

Тима Радя ассоциируется у меня в первую очередь с «Абажурами», «Стабильностью», «Я бы обнял тебя, но я просто текст» и «Кто мы, откуда, куда мы идём?», а про «Твой ход» я не знал, очень круто.

Как известно, я больше по буквам, чем по цифрам. Но когда какие-то цифры мне понятны, я справляюсь и даже смогу не ошибиться. Книгу «Цифры врут» написали для меня. Хотя двоюродные братья Чиверсы (Том — научный журналист, Дэвид — ученый-экономист) говорят, что их труд адресован прежде всего СМИ, которые не умеют писать о цифрах корректно, и читателям, которые на это ведутся (то есть все-таки для меня, как ни крути). Чиверсы объясняют, что такое медианный коэффициент и искажающий фактор, рейтинги и графики, теорема Байеса и закон Гудхарта, относительные риски и статистическая значимость. Если всё это понимаешь, оказывается, что это очень интересно. «Вред от смещенных выборок отличается от вреда маленьких. При выборе небольших групп случайным образом вы, по крайней мере, при увеличении размеров выборки приближаетесь к точному результату. При смещенных выборках будет расти лишь ваша уверенность в неверном результате». Заголовки про рост числа заболевших ковидом или преступности никогда не будут казаться прежними.