«Вверх» по праву считается одним из самых эмоционально насыщенных и оригинальных наших фильмов. Он же является ярким примером работы в условиях хаотичности. Этот фильм Пита Доктера превозносился критиками как шедевр, созданный с остроумием и глубиной. Однако вы не поверите, узнав, как сильно он менялся в процессе работы. Так, в первой версии фигурировал замок, летающий в небе и утративший все связи с миром внизу.

В замке жили король и два его сына. Каждый из сыновей пытался унаследовать королевство. Сыновья были полной противоположностью друг другу. Как-то раз они оба упали на землю. Путешествуя по ней и пытаясь попасть обратно в замок, они встретились с огромной птицей, которая помогла им разобраться в своих отношениях.

Эта версия была довольно интригующей, но, к сожалению, неработоспособной. Знакомые с ней люди не сопереживали принцам и не понимали правил странного летающего мира. Пит вспоминает, что ему пришлось немало поломать голову над тем, что же именно он пытался выразить. «У меня было странное чувство, — вспоминает он. — Бывают дни, когда мир кажется ошеломляющим — особенно, когда я управляю командой из трехсот человек. В результате я часто мечтаю о том, чтобы убежать куда-нибудь подальше. Я думаю о том, как хорошо было бы спрятаться на тропическом острове или пройти пешком через всю Америку. Каждому, наверное, хоть раз в жизни хотелось все бросить и рвануть в неведомое. Как только я это понял, мы смогли переформатировать историю и ярче передать это чувство».

От изначальной версии сценария уцелело лишь две вещи — птица и название «Вверх».

Для следующей версии Пит и его команда придумали старика по имени Карл Фредриксен, любовь которого к Элли, его подруге с раннего детства, описывалась в великолепном прологе, задававшем тональность всему фильму. После смерти Элли убитый горем Карл прикрепляет к дому огромную связку воздушных шаров, которая заставляет его понемногу подниматься в небо. Вскоре он обнаруживает, что вместе с ним путешествует восьмилетний безбилетный пассажир по имени Расселл. Со временем дом подлетает к старому брошенному шпионскому дирижаблю, закамуфлированному под гигантское облако. Значительная часть истории разворачивалась на этом летательном аппарате — до тех пор, пока кто-то не заметил, что она (хотя и вполне логичная) имеет определенное сходство с прежней идеей насчет облаков. Хотя Пит был не вдохновлен той идеей, ее отзвуки мешали идти дальше. Поэтому он вернулся обратно к своей доске для записи идей.

В третьей версии Пит и его команда отказались от облака, но решили сохранить 78-летнего Карла, его сообщника Расселла, птицу и идею дома, поднимающегося в небо с помощью воздушных шаров. Приземлившись на плоской горе в Венесуэле, Карл и Расселл встречаются со знаменитым исследователем по имени Чарльз Мантц, пример которого вдохновлял Фредриксена еще в детстве. Причина, по которой Мантц к этому моменту не умер от старости, состояла в том, что вышеупомянутая птица откладывала яйца, обладавшие магическим эффектом вечной молодости. Однако эта мифологическая история была слишком сложна и отвлекала от основной линии сюжета. Поэтому Пит решил снова переписать сценарий.

В четвертой версии Пит вычеркнул историю с яйцами, продлевающими молодость. И это привело к хронологической проблеме — различия в возрасте между Мантцем и Карлом (восхищавшимся им с детства) предполагали, что Мантцу должно было перевалить за сотню. Однако мы поняли, что нам уже поздно что-либо исправлять, и в конечном итоге решили просто ничего не делать. Мы давно заметили, что, если люди наслаждаются созданным вами миром, они прощают вам небольшие нестыковки (если вообще их замечают). В данном случае никто ничего не заметил — а даже если и заметил, то не обратил внимания.

Чтобы обрести свое сердце, «Вверх» должен был пройти через все эти изменения, которые совершались не месяцами, а годами. Это означало, что люди, работавшие на фильме, должны были воспринимать появление новых версий без паники, демонстрации своей разочарованности или угрюмого недоверия. Пит понимал, что они чувствуют — его отношение к коллегам очень всем помогло.

Мы сказочно богаты, сказочно богаты, сказочно богаты ты и я.

Как быстро наступает мышечное окоченение? Разложение бывает трех типов; чем они различаются? Как происходит опознание трупов при массовых убийствах, терактах и техногенных катастрофах? Не то чтобы меня интересовало всё это до «Неестественных причин», но судмедэксперт Ричард Шеперд так увлекательно пишет про свою работу, что неинтересной книжку назовут только бесчувственные и нелюбознательные зануды. Главы об осмотре мест преступлений (у автора есть суперсила — по ранам определять, какой использовался нож) и судебных расследованиях (спасибо, теперь я знаю, кто такие барристеры и солиситоры) вышли особенно захватывающими. Опыт Шеперда не дает ему зачерстветь душой: он много пишет о том, как сообщать близким человека о его смерти, как предотвратить гибель задержанных во время «процесса усмирения», как мешать убийцам младенцев переводить стрелки на СВДС. Органично встроены в этот сюжет главы о личном: после 23 тысяч вскрытий Шеперда накрыл-таки ПТСР, и лечиться ему помогали «разговоры и таблетки. Ну и эта книга».

Обоим детям было велено стучаться, чтобы они ненароком не наткнулись на какую-нибудь жуть, связанную с моей работой. Должно быть, я настолько увлекся, что попросту не услышал Криса. Теперь же он смотрел на меня, и ему явно было немного неловко.

— Да? — сказал я, стараясь делать вид, будто все было совершенно нормально.

У него в руках был школьный учебник.

— А что ты делаешь? — спросил он голосом, который требовал каких-то объяснений. Ему было девять, и он стал спокойным ребенком, который, казалось, не имел ничего общего с тем орущим маленьким тираном, что без конца измывался над нами по ночам.

Я встал. Решил, что лучше всего рассказать правду.

— Ну, я пытаюсь понять, если один человек будет завязывать шнурки… это я, здесь, моей правой рукой… а другой подойдет к нему с ножом… это тоже я, моя левая рука изображает этого другого человека, а линейка вместо ножа… так вот, я пытаюсь понять, мог ли сидящий на корточках человек повернуть нож в обратную сторону и воткнуть его в того, кто на него нападал.

Крис призадумался.

— Да, — сказал он наконец. — Думаю, это возможно.

— Думать здесь недостаточно. Первого человека могут надолго отправить за решетку — так что я должен быть уверен.

— Первый человек убил второго?

— Ну… да.

— А ты видел его?

— Первого? Нет.

— Второго.

— Да, Крис, я видел его в морге. Я изучил его ранения, и мне известно, что нож вошел в его тело под определенным углом, определенным образом. Я пытаюсь понять, мог ли первый человек это сделать, защищаясь от нападения второго человека, в то время как сам он завязывал шнурки.

Крис кивнул. Я не был уверен, что он в полной мере осознает, о чем я говорю. Он попросту понял, что его отец делает странные вещи.

— Я пришел показать тебе свою тетрадь по биологии. Я получил самый высокий балл из всех!

Ну конечно! Мой сын пришел не просто так. А я был так поглощен своим занятием, что стал рассказывать про работу, даже не удосужившись поинтересоваться, что он хотел. Мы вместе просмотрели тетрадь, и я с гордостью восхищался его пятерками. Крис ушел довольным, а я продолжил свой эксперимент. Как бы я ни старался, у меня не получалось придумать, как сидящий на корточках человек может направить удерживаемый нападающим нож так, чтобы тот вошел в грудь нападающему, да еще и оставил настолько высокий горизонтальный след на подушке. В смысле, на теле. Как я изначально и предполагал, удар ножом определенно был нанесен из стоячего положения.

В дверь тихонько постучали.

— Папуля, мы думаем, что он это сделал, — сказала, забежав в кабинет, Анна.

— Кто что сделал?

— Ну, Крис был первым человеком, завязывавшим шнурок, а я была вторым человеком, который нападал на него с ножом, и…

— Ты же не стала брать настоящий нож?

— Нет, я взяла ручку. В общем, Крис запросто вывернул ее и ударил меня ею, так что мы думаем, что тот первый человек и есть убийца.

— Ну да. Ладно. Спасибо.

— Показать тебе? Или, если хочешь, ты можешь быть первым человеком, а я буду вторым, у меня это получается лучше, чем у Криса.

Мне показалось, что Анне, которой на тот момент было, наверное, семь, не следует помогать мне воссоздавать обстоятельства убийства. Если она и заставала меня с ножом, то считала это своего рода шуткой. Трупы казались ей чем-то противным, однако полного понимания смерти у нее еще не было, и она уж точно никогда не видела трупа, даже на фотографии. Мало того, что мы приучили детей стучаться, я также всегда тщательно прятал любые полицейские фотографии на верхней полке.

— Во что это ты тут играешь с детьми?! — спросила Джен, с грозным лицом придя из гостиной.

— Да ни во что. Крис пришел, и я объяснил ему, чем занимался.

Джен закатила глаза.

— Видимо, мне придется уйти из больницы, — язвительно сказала она.

Крису и Анне еще предстояло в полной мере понять, что у меня за работа, пока им было сказано говорить всем интересующимся, что их папа врач. Они уже знали, что я был каким-то особенным врачом и помогал полицейским, однако понятия не имели, что такое судебная медицина. Хотя примерно в то время до них и начало доходить, что в своей работе я не помогаю людям идти на поправку.

Прощаюсь с Питером офигенской фотокарточкой Славы Степанова и обещаю сам себе вернуться в этот город без повода в ближайшие 12 месяцев. Посмотрим, удастся ли!

В рубрике «Пересмотрел» — «Невероятные приключения итальянцев в России» Эльдара Рязанова: захотел их срочно пересмотреть, вернувшись из Санкт-Петербурга. Это, конечно, один из красивейших фильмов про Ленинград, пусть итальянцы с Мироновым и бегают по нему неправдоподобными маршрутами (как американцы в «Фантоме» по тоже снятой на экспорт Москве). А самый-самый питерский фильм для меня — все-таки «Прогулка» Алексея Учителя, в которой город является одним из главных героев и срывает крышу уже в первые 10 минут. Приехав в Питер впервые, я узнавал улицы и фасады именно из «Прогулки», не из «Питер FM». Крайне киногеничный город, один Балабанов чего стоит, об «Улицах разбитых фонарей» даже не буду напоминать. Мы останавливались в мини-отеле «Северная» (всем советую) на Галерной, 55 во флигелях дворца Великого князя Михаила Александровича, где, по словам администратора, всегда что-нибудь да снимают. На этой неделе тоже снимали какой-то фильм, вроде как с «актером из “Последнего богатыря”», надо будет потом отследить.

К стихотворениям хорошего человека Дмитрия Данилова у меня сложное отношение. Я в принципе к верлибрам отношусь с опаской и далеко не в каждом вижу поэзию: рифма важна мне из-за структуры, чтобы казалось, что всё развалится, убери мы или замени хоть слово. В этом плане к большинству даниловских стихов, которым здорово подходит его фирменная манера перечислять увиденное, у меня вопросов нет, я им верю. Особенно это касается стихотворения, давшего название книге: «Как умирают машинисты метро» быстро погружает в транс — и когда читаешь его глазами, и тем более когда его слышишь (в исполнении Феликса Токарева, например, или народного артиста России Камиля Тукаева). Другое дело, что в большом количестве и подряд читать (и воспринимать всерьез) такие стихи мне трудно: прием начинает казаться самопародией. Стихи о древних византийских богословах, которые спорят, что будет с душами погибших в ТРЦ «Зимняя вишня», «тогда еще не существовавшем», потрясающие, но я рад, что они размещены в начале сборника, а в не в конце.

Железнодорожный переезд

Александру Самойлову

Мы подъезжаем
К железнодорожному переезду
Или подходим
Но обычно все-таки
Подъезжаем
На машине
Или на автобусе
Зима, снег
Снегу намело
Как говорят в народе
Ух, снегу-то намело, или
Эх, снегу-то намело
Или какие-то другие
Междометия
Шлагбаум закрыт
И звучит звуковой сигнал
Дребезжащий тревожный звонок
И мигает световой сигнал
Два светофора
Мигают поочередно
Надо стоять и ждать
Долгое время
Ничего не происходит
А потом нарастает гул
Гул все приближается
И вот мы уже видим
Зеленую морду
Электровоза ВЛ10
В окружении снежного облака
Электровоз ВЛ10
Издает вой
Страшный вой
То ли это так положено
При приближении
К железнодорожному переезду
То ли это просто так
Чтобы напугать нас
Неизвестно
Мы этого не знаем
Электровоз ВЛ10
Страшно гудит
Воет, орет
И мимо нас начинает нестись
Бесконечный грузовой поезд
Или как раньше говорили
Товарный
Бесконечная последовательность
Грязных цистерн
В которые много раз
Наливали грязные нефтепродукты
Поезд несется
Внутри снежного облака
Грохот колес
Грохот и дрожь
Всего этого железа
Вся эта огромная масса несется
И снежный вихрь
И грохот, и ужас
Снег, грохот, ужас
И странный восторг
Поезд все длится
Он не кончается
Он бесконечен
В советское время
Бывали поезда
По десять тысяч тонн
А сейчас наверное
Еще больше
Или меньше
Поезд все не кончается
Грохот железа
И снежный вихрь
И в какой-то момент
Мы понимаем
Что Россия — это вот это
Это железнодорожный переезд
Мимо которого
С воем и грохотом
Несется бесконечный состав
Цистерн с нефтепродуктами
В яростном снежном облаке
Что Россия — это не Кремль
Не Красная площадь
Не ядерные ракеты
И не человеческие фигуры
Которые ее обычно представляют
По телевизору
И не березки
Не поля и просторы
И не люди
Угрюмые и страшноватые на вид
Но зато, как говорится
Добрые внутри
Типа, если с ними подружишься
С нами если подружишься
То это будут, мы будем
О-го-го какие друзья
Какой дикий бред
Какая угрюмость
Какая дружба
О чем вы вообще
Россия — это железнодорожный переезд
Мимо которого несется
В снежном облаке
Бесконечный поезд
Бесконечный поезд заканчивается
Вой и грохот
Уезжают куда-то вдаль
Нет больше снежного облака
И вообще
Ничего больше нет
Прекращается звуковой сигнал
Перестает мигать светофор
Поднимается шлагбаум
И мы можем
Спокойно существовать
Спокойно ехать куда-то
К родственникам, знакомым
Или по каким-то
Деловым, рабочим делам
Россия отпускает нас
Перестает держать нас за горло
Можно просто ехать
Можно просто жить
И как бы вроде бы нет ее
Но никуда не деться нам
От зимних железнодорожных переездов
Рано или поздно
Машина или автобус
Уткнутся в шлагбаум
Задрожит земля
Набежит снежное облако
И победно, страшно, невыносимо
Закричит, заорет, завоет
Вечный наш, бессмертный, священный
Электровоз ВЛ10.

2017

Американский Esquire попросил десятерых писателей написать рассказы на бумажных салфетках, сообщает вернувшийся (ура) на «Горький» со своими обзорами книжного интернета Лев Оборин. Вот, например, салфетка авторки романа «Станция Одиннадцать» Эмили Сент-Джон Мандел.

Александр Ф. Скляр сказал бы «Так надо!» (русский Esquire за январь 2008 года, где известные люди, от Серебренникова и Басты до Михаила Козырева и Хирурга, фотографировались с такими вот плакатами, из 2023-го смотрится как печальный анахронизм).

Посмотрел за неделю 50 фильмов как эксперт фестиваля научного и индустриального кино «Кремний» (ладно, 40 из них были не дольше 40 минут), проходившего в нашем городе второй год подряд. Члены экспертного совета отсматривали все заявки, отбирая шорт лучших, с которым работали члены жюри. И нашим шорт-листом, и выбором жюри лично я доволен, и хотелось бы, чтобы у победивших фильмов было как можно больше зрителей (в открытом доступе, само собой, лежат не все).

«Научно-популярное кино, полный метр» — «Шишкинские писаницы» Юлии Бывшевой.
«Научно-популярное кино, короткий метр» — «Вспышки света» Юлии Киселевой.
«Индустриальное кино, полный метр» — «Между отчаянием и надеждой» Анны Барсуковой.
«Индустриальное кино, короткий метр» — «7:59» Никиты Белорусова (плюс приз жюри за операторскую работу).
«Анимация/эксперимент» — «Артем и Аристотель» студии «Старая мельница».
Гран-при — «Невечная мерзлота» Яны Рубановской.

Лучше бы я, конечно, в Канске всё это смотрел, как привык делать в конце августа, но и так тоже норм.

Вопросы о том, может ли продавец авиабилетов отвечать за крушение самолета, продавец театральных билетов — за теракт в театре, а менеджер компании по аренде автомобилей — за наезд на человека, совершенный водителем арендованного авто, — это белый шум, от которого страдают как обвиняемые, так и близкие погибших.

https://www.forbes.ru/mneniya/495289-tragedia-v-kollektorah-neglinki-pocemu-publicnye-diskussii-vredat-sudebnomu-processu

У меня несколько общих знакомых с Александром Кимом, и о его аресте я узнал из фейсбука. Ужасно всё это — и случившееся в Москве, конечно, и выбор следователями виновника.

«Кратчайшая история Советского Союза» читается как образцовый учебник. На контрасте с выходом «учебника Мединского», который «полностью переписал» разделы о четырех десятилетиях, выглядит особенно выигрышно. Известная американская советолог (нет, я не буду называть ее «советологиня») Шейла Фицпатрик в рассказе про историю СССР не перегибает ни в какую из сторон, и единственная к этой книге претензия может быть, мне кажется, связана как раз с ее лаконичностью. Во многих главах есть ощущение недосказанности (не в конспирологическом плане, а в смысле хотелось бы побольше, и у Фицпатрик-то это «побольше» явно есть), но у них иные задачи и функции, на то это и «Кратчайшая история….», а за интересующими деталями не поленитесь залезть в дополнительную литературу. Это именно база знаний про историю СССР, переданную через образы его правителей — кто был за кем (считаете, что Хрущев был сразу после Сталина? у Шейлы для вас новости) и что было при каждом (в том числе в республиках). Что стало потом, мы все и так знаем.

В культуре за хрущевским периодом закрепилось название «оттепель» (в честь одноименного романа Ильи Эренбурга) — слово, намекающее на таяние льда и снега после долгой зимы. Как хорошо известно любому, кто бывал в России в период настоящей оттепели, такое таяние превращает землю в жидкую грязь, а из-под сугробов появляется самый разнообразный, часто зловонный мусор, с которым надо что-то делать. Доклад Хрущева на XX съезде партии стал частью этого процесса. Но у оттепели есть и другая сторона — буквально животная радость, которую вызывают в людях первые признаки весны, приходящей на смену жестокой русской зиме. Страну охватило воодушевление: уж теперь-то возможно все — даже коммунизм, который, согласно неосторожному обещанию Хрущева, сделанному в 1961 г., должен был быть построен уже через 20 лет.

Интеллигенции показалось, что писать о прежде запретных темах теперь не только можно, но и нужно, что это ее гражданский долг. Владимир Дудинцев в романе «Не хлебом единым» громил бюрократов как врагов любого творческого начала. По итогам одной из эпических битв с цензурой, которые стали особенностью той эпохи, Хрущев разрешил опубликовать в журнале «Новый мир» основанный на личном опыте рассказ Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», описывавший жизнь в сталинских лагерях. Когда в том или ином толстом журнале появлялось нечто «смелое», номер расхватывали как горячие пирожки; если же цензура запрещала публикацию, сарафанное радио разносило новость по Москве и Ленинграду. В искусство вернулись и формальные эксперименты (выставка работ Пикассо в Москве вызвала настоящую сенсацию), но преобладало стремление «говорить правду». Поэт Евгений Евтушенко читал стихи на стадионах, собирая многотысячные аудитории. Зрители рыдали на премьерах новых произведений Дмитрия Шостаковича, которые воспринимались как протест одинокого творца против подавления его государством. В качестве ориентира для современников историки заново открыли «Ленина-демократа», юристы — Ленина, уважающего законность, а экономисты — Ленина, начавшего НЭП и позволившего хотя бы отчасти возродить рыночную экономику.

Благодаря успехам советской космической программы (в 1957 г. СССР вывел на орбиту первый спутник, а в 1961-м отправил в космос первого человека) Хрущев выглядел триумфатором как в стране, так и за рубежом. США, которые, как и в случае с недавним изобретением атомного и термоядерного оружия, не сомневались в своей естественной монополии на исследования космоса, пришлось проглотить эту горькую пилюлю. Первый визит Хрущева в Америку в 1959 г. произвел на него сильное впечатление: все вокруг его просто завораживало, от небоскребов и автострад до капиталистов («отнюдь не фигуры со свиноподобными физиономиями, как изображали их на наших плакатах времен Гражданской войны»). Запад тоже был заворожен Хрущевым, хотя реакцию он вызывал неоднозначную. Когда он снял с ноги ботинок и постучал им по трибуне ООН в ответ на обвинения в империалистических амбициях в Восточной Европе, это сочли грубостью не только за рубежом, но и внутри страны. Его знаменитую фразу «История на нашей стороне. Мы вас похороним» — восприняли как угрозу, а не как сердитое подтверждение марксистского постулата (социализм неизбежно приходит на смену капитализму), которым она на самом деле была.

Увы, в международных отношениях многое шло не так, как хотелось Советскому Союзу. Китай, единственная за исключением СССР великая держава, где установился коммунистический режим (благодаря революции 1949 г.), в 1960 г. вышел из-под опеки «старшего брата» и выслал советских специалистов, чем расколол мировое коммунистическое движение. Вечной болевой точкой холодной войны оставалась Германия: ГДР входила в советский блок, а ФРГ являлась сателлитом США. Западный Берлин, чуть ли не пародия на яркие огни и вызывающую роскошь капитализма, оказался — очень некстати — таким притягательным, что пришлось построить Берлинскую стену, лишь бы удержать восточных немцев в своей стране и заставить их по-прежнему производить продукцию «настоящего немецкого качества» на лучших в социалистическом лагере фабриках.

Два брата из Читы, 25-летний Иван и 23-летний Семен Павловы, на протяжении 10 лет снимали видео, где они из года в год исполняют песню «Дождь» группы «ДДТ». За день ролик собрал три миллиона просмотров. Многие пишут, что были тронуты до слез.

О том, как братьям пришла идея такого ролика и какие у них планы на будущее, можно узнать в этой статье.

По моим оценкам, «Звери» могли получить 3,5–4 миллиона за отмененный концерт — неплохо за то, что ты даже с дивана не встал.

Исчерпывающий, по-моему, ответ на взволновавший многих (и меня в том числе) вопрос о том, почему же Рома Зверь поехал в Донбасс и стал сторонником СВО. Диапазон версий от «его заставили» до «его купили» исключает добровольное участие во всем этом самого Зверя. Мы словно продолжаем пытаться убедить себя, что он не такой. А вдруг всё проще? Вдруг всё-таки такой? Авторку этого текста, конечно, можно заподозрить в предвзятости и «сведении личных счетов», но лично я выношу из него одну грустную, но верную мысль — мы вообще не знаем, каковы они на самом деле, а они не обязаны быть теми, за кого мы их принимаем.