Джоэль разложил газеты и посмотрел на даты. Все были за 1992-й, последние три месяца. Он разложил их в хронологическом порядке и увидел, что газета выходила три раза в неделю: по понедельником, средам и пятницам. Он отыскал 19 октября. Это был понедельник. Джонатан повесился в понедельник.

Этот номер газеты Джоэля не интересовал — в нем могло быть написано только о том, что произошло восемнадцатого и раньше. Вместо него он взял следующий — среда, 21-е — и начал читать.

На первой странице о Джонатане не было ни слова. Гвоздём номера стала статья о загрязнении окружающей среды в районе закрывшегося консервного завода. На второй странице размещалась редакторская колонка, и даже там речь шла о загрязнении. Третья страница пестрела одними лишь объявлениями, а на четвёртой оказалась заметка о поваленных надгробиях на церковном кладбище. Пастор был зол и подавлен, но не считал, что это дело рук сатанистов; скорее, либо подростков, которые не знают, чем заняться, либо отчаявшихся родственников.

На пятой странице шло продолжение статьи про загрязнение окружающей среды. На шестой и седьмой — снова объявления. На восьмой и девятой страницах размещалась большая статья про какую-то тётку, которая открыла в гостиной собственного дома музей вышитых скатертей, доставшихся ей по наследству. Текст был проиллюстрирован фотографиями двух скатертей с вышитыми на них пословицами, которые Джоэль не то что никогда не слышал, но даже не понял, о чём они. «Хорошо вырезать трубку, сидя в тростнике», — гласила первая пословица. «Из разных нитей получится кривой шов», — гласила вторая.

Он перевернул страницу и наткнулся на фото, которое заняло всю десятую полосу. Та же самая тётка позировала в кадре, держа свою любимую скатерть. Изящным шрифтом, летевшим по расшитой цветами ткани, было вышито: «Молодой умереть может, старый умереть должен».

Джоэль подумал, что Джонатан был молод, а тётка была стара и что она ещё жила, когда Джонатан был уже мёртв.

Потом он подумал, что газете больше двадцати лет и что даже этой тётки, скорее всего, сейчас уже нет на белом свете. Он поторопился перевернуть страницу и увидел два столбца объявлений и раздел спортивных новостей; просмотрел их все, и нигде ни слова не было о Джонатане. Джоэль пролистал до последней страницы: ещё объявления, письма, кроссворд, интервью с почтальоном, который уходил на пенсию, и на десерт — программа передач.

Здесь не было ни слова о чьей-либо смерти, если не считать скатерти «Молодой умереть может, старый умереть должен».

* * *

Джоэль просмотрел все газеты, тридцать восемь штук. Он уже давно махнул рукой на ланч и урок музыки.

К тому моменту, когда он отложил в сторону последнюю газету — среда, 30 декабря, — он махнул рукой даже на урок биологии.

Джоэль был сбит с толку и злился, только не знал на кого.

На всех. И ни на кого конкретно.

Почему здесь нет ничего о Джонатане?

Почему вместо сообщения о его смерти здесь напечатаны статьи и заметки, которые и гроша ломаного не стоят? Спрашивается, в чём назначение газеты? Писать о важных вещах. Получается, кто-то в этой дурацкой газетёнке решил, что Джонатан не был важным, и вот на этого-то человека Джоэль и злился.

Но потом он вспомнил слова старика о том, будто бы здесь что-то есть о Джонатане. Что же конкретно он говорил... «Листай с конца» — вот его совет, но Джоэль и так уже всё пролистал.

И что старик имел в виду? Что Джоэль должен листать, начиная с последнего номера или с конца газеты?

Он схватил наудачу одну из газет и открыл последнюю страницу. И увидел.

* * *

Он никого не встретил по дороге в раздевалку, а когда дошёл до лестницы, увидел, что на часах уже полпятого. Он открыл дверь и бегом пересёк школьный двор, чтобы никто из учителей не успел заметить его из окон. Оказавшись вне зоны видимости, он присел за трансформаторной будкой.

Из заднего кармана джинсов Джоэль достал обрывок газетной страницы. Он прочёл его уже по меньшей мере раз двадцать, но хотел прочесть ещё.

Это была не статья. И даже не заметка. Это было объявление.

Джонатан Андерссон
11.03.79–19.10.92
Бесконечно скорбим.
Торбьёрн, Элизабет
и Хенрик.

Не понимаю, из-за чего так происходит, но если телеграм в первом посте про 100 прочитанных книжек разрешил сделать лишь 99 «вшитых» ссылок, то во втором уже только 98 — и не больше ни в коем случае. Покупка Premium, наверное, решит проблему, или я буду делать посты не про 100 книжек, а про 95, потому что почему бы и нет. Вот с третьего и начну, а ссылки на первые два пускай будут в описании этого канала, вдруг кому пригодятся.

Редакция устал и уходит в отпуск.

Месяц ежедневных обновлений не будет, если ничего не случится, — а потом, если ничего не случится, я вернусь к тем, кто не отпишется.

Недавно только узнал, кстати, где в настройках смотреть, кто от тебя отписался. Будем наблюдать.

Что ж, через два часа после того, как я опубликовал предыдущую запись и публично сам себе пообещал месяц ничего сюда не писать, мне срочно понадобилось узнать, кто написал гениальную песню «Самый, самый» группы «Тутси». И я узнал, что те же авторы, Александр Кнауэр и Георгий Волев, также написали, оказывается, «Юлию» Юлии Савичевой (в первой версии, которую записала Виктория Ферш, первая строчка звучит иначе и круче: «Бескрылые птицы, чтоб не разбиться, ходят на север пешком»; у Савичевой вместо «ходят пешком» «уходят тайком», примерно понятно почему, но образность, конечно, уже не та!), «Со льдом» Юлии Михальчик (версию в исполнении Ферш можно также найти в VK) и «Кто ты? Кто я?» Александры Гурковой, которые мне у них всегда нравились больше всего. А еще оказалось, что этот Александр Кнауэр (обожаю такие пересечения) в родном Костанае выступал в одном коллективе с Виктором Бондарюком, который позже стал сооснователем группы «Русский размер», и Павлом Квашой, который позже стал Павлом Кашиным. И вот я месяц ждал, чтобы поделиться всем этим, понимаете?!

Мне триста лет неполных.

Смешно: если гуглить цитату «Вход в троллейбус с другой стороны», то первая ссылка не рассказывает про «Берегись автомобиля» (или вторые «Старые песни о главном»), а ведет на пост в ЖЖ, который я написал по возвращению из Уфы. (Ок, не у всех первый я, как показал соцопрос, но у 8 из 10 точно.) И тоже смешно, хотя, скорее, грустно: сказать бы в 1996-м Валерии и Охлобыстину, какими они станут к 2024-му — кто бы поверил?

Новость о смерти 93-летнего Джеймса Эрл Джонса напомнила, что только в прошлом году, пересматривая «Третью планету от Солнца», я узнал, что Дарта Вейдера и Муфасу, оказывается, по чьему-то гениальному решению озвучивал один и тот же актер.

Симба, я твой отец!

Это было очень честно, никакого заигрывания ни с кем, обнаженность во всем. Для меня он всегда был той крайней чертой, границей свободы, далее которой уже, наверное, полный беспредел. Это такое зияющее черное и сверкающее белое, абсолютная погруженность и внимательное отношение, сочувственное проживание с этой грязью жизни и прорыв в какие-то духовные небеса, вершины. Егор был неудобоварим, несъедобен. Не вкусненький такой пирожок с мясом. Он был настоящий, каким и должен быть рок-н-ролл. «Буги-вуги каждый день» — чушь это все для нас, для россиян. Для нас рок — это татаро-монгольское нашествие, это Киевская Русь. От язычества до Крещения, от Ивана Грозного до второй мировой войны — вот что такое рок для нас! Говорить и петь об этом со спокойным выражением лица и ровным отстукиванием времени сердцем невозможно. Каждый концерт должен быть как последний, иначе это ложь. И именно таким было творчество Егора Летова.

К 60-летию Егора Летова — артефакт: колонка Юрия Шевчука к 40 дням смерти Летова (2008)

У американских худож­ников продукты масскульта воспеваются как единственно доступная реальность, но, в отличие от рекламы, в работах представителей поп-арта наблюдается ироническое дистанцирование, и эта смесь критики и восторга создает уникальную интонацию.

https://arzamas.academy/mag/1281-popart

Из этого полезного и интересного материала про поп-арт узнал, помимо прочего, о существовании «Девушки с редиской» (1963).

Чиновники Сарасовской области решают возродить литературный журнал «Пламя». Исключительно в интересах губернатора — чтобы в первом номере вышла подборка прозы дяди замглавы АП: «Вручим ему журнал с дядюшкой — считай, шеф переутвержден». Нанятая на должность редактора Аня находит в архиве неопубликованную 15 лет назад рукопись и понимает, что ее автор — так и не пойманный тогда серийный убийца. Узнав, что текст нашли, он начинает убивать снова.

От мощнейшего триллера Шамиля Идиатуллина «До февраля» не оторваться. Саспенс обеспечивает повествование от лица жертв — ни разу не новаторский прием, зато в сценах убийств работает отлично: до последнего надеешься, что вот хоть этот-то персонаж выживет, и опять получаешь новую дозу шока. Маньяк Идиатуллина — тотальное, абсолютное зло, которое, кажется, невозможно победить. По крайней мере, пока не выяснил отношения с прошлым. Будущее тоже, как мы знаем, не сахар: «Новый год будет лучше старого», — заявляет герой романа в декабре 2021-го. Многие так думали. До февраля.

— Он следит, понимаешь? Конкретно за мной следит. Ему важно знать, где я нахожусь. Догадываешься, для чего, да?

Паша кивнул, встал, покачнувшись в такт табурету, налил воды в чайник и щелчком заставил его почти сразу шуметь по нарастающей.

— Но теперь-то он не знает, а следит за маршруткой, — сказал он наконец. — Приедет, прокатится, успокоится.

— И начнет заново искать. И найдет. Даже если я из соцсетей выпилюсь и так далее. Через работу. Через маму. Через тебя.

— Думаешь, ты для него прямо навязчивая идея? — уточнил Паша, явно пытаясь не обидеть недоверием.

Не то чтобы у него получилось, но Аня попытку оценила.

— Да, — сказала она и запихнула пальцы в карманы джинсов, чтобы не трогать. — Последняя. И завершение второго тома.

— В смысле — второго?

— Ну я ж рассказывала — он как бы убедился, что настоящий творец работает не словами, а делами.

— Телами, — пробормотал Паша.

Аня кивнула. Паша спросил:

— А фигли он тогда строго по бабкам шел, причем душил именно, а теперь всех подряд и всякими способами? Такие маньяки бывают разве?

— Видимо, такие и бывают. Просто нравится ему убивать — вот и всё. А почему раньше так, а теперь эдак — маскируется, может. Поймают — узнаем.

— Или не узнаем.

— Ну да. Да это и неважно нифига. Главное, чтобы больше не убивал. А раз я в любом случае последняя точка, значит, на меня и надо ловить.

— Как? Ты же маячок услала.

— Как услала, так и верну. Я же помню автобус, у нас на этом маршруте их всего штук пять. А «как» — давай придумывать. Я чего приехала-то, именно для этого.

Чайник забурлил и выключился. Паша сыпанул чаю в толстостенную кружку с неродной крышечкой, замещавшую, очевидно, заварник, и уточнил:

— То есть ты полагаешь, что если в засаде сделать тебя приманкой, он обязательно попадется?

Аня кивнула.

— Ему, думаешь, делать нечего, только за тобой бегать?

— Ему делать нечего, — твердо сказала Аня. — Он просто тупой мудила, который ничего не умеет, только убивать. И ему надо придать этому, как это, добавленную стоимость. Какой-то смысл. Смысла нет, поэтому надо придумать — это, знаешь, как войну начать.

— Войны бывают справедливые и несправедливые.

— Войны бывают потому, что кто-то хочет убивать и может убивать. Всё. Остальное несущественно. Всё остальное не мешает договариваться, торговаться, орать, угрожать, но искать выход. А для войны нужны только две причины: ты хочешь убивать. И ты можешь убивать. Вот и этот так же. Тварь.

— Тебе виднее, — осторожно сказал Паша.

— Мне виднее. Он реально болван плоский, у него в башке каша тухлая, и пишет он кашу тухлую, иногда только под собеседника подлаживается, но быстро срывается, потому что тупой — знаешь, как паук какой-нибудь притворяется цветочком только для того, чтобы пчелку сожрать.

— Сожрать, — пробормотал Паша и вытащил коробку с пирожными из пакета. — Красотишше. Тебе погуще или послабже?

— Посреднее.

— И как ты предлагаешь его обезвредить? — осведомился Паша, разливая чай по разномастным кружкам.

— Просто пусть найдется. А дальше уже не наша забота.

— А чья, ментов? Что-то они до сих пор не сильно справлялись.

— Теперь, думаю, справятся, — сказала Аня. — После Баюкова и Баженова наверняка все бегают как ошпаренные. Из округа, небось, спецов прислали, и розыскников, и спецназ всякий. Может, из Москвы даже. Если уж они смерть мента и депутата простят, то вообще что угодно простить могут.

— Прощать — это не про них, конечно, — согласился Паша и откусил сразу полпирожного.

— Не про Тоболькова уж точно, — сказала Аня.