Редакция устал и уходит в отпуск.

Месяц ежедневных обновлений не будет, если ничего не случится, — а потом, если ничего не случится, я вернусь к тем, кто не отпишется.

Недавно только узнал, кстати, где в настройках смотреть, кто от тебя отписался. Будем наблюдать.

Что ж, через два часа после того, как я опубликовал предыдущую запись и публично сам себе пообещал месяц ничего сюда не писать, мне срочно понадобилось узнать, кто написал гениальную песню «Самый, самый» группы «Тутси». И я узнал, что те же авторы, Александр Кнауэр и Георгий Волев, также написали, оказывается, «Юлию» Юлии Савичевой (в первой версии, которую записала Виктория Ферш, первая строчка звучит иначе и круче: «Бескрылые птицы, чтоб не разбиться, ходят на север пешком»; у Савичевой вместо «ходят пешком» «уходят тайком», примерно понятно почему, но образность, конечно, уже не та!), «Со льдом» Юлии Михальчик (версию в исполнении Ферш можно также найти в VK) и «Кто ты? Кто я?» Александры Гурковой, которые мне у них всегда нравились больше всего. А еще оказалось, что этот Александр Кнауэр (обожаю такие пересечения) в родном Костанае выступал в одном коллективе с Виктором Бондарюком, который позже стал сооснователем группы «Русский размер», и Павлом Квашой, который позже стал Павлом Кашиным. И вот я месяц ждал, чтобы поделиться всем этим, понимаете?!

Мне триста лет неполных.

Смешно: если гуглить цитату «Вход в троллейбус с другой стороны», то первая ссылка не рассказывает про «Берегись автомобиля» (или вторые «Старые песни о главном»), а ведет на пост в ЖЖ, который я написал по возвращению из Уфы. (Ок, не у всех первый я, как показал соцопрос, но у 8 из 10 точно.) И тоже смешно, хотя, скорее, грустно: сказать бы в 1996-м Валерии и Охлобыстину, какими они станут к 2024-му — кто бы поверил?

Новость о смерти 93-летнего Джеймса Эрл Джонса напомнила, что только в прошлом году, пересматривая «Третью планету от Солнца», я узнал, что Дарта Вейдера и Муфасу, оказывается, по чьему-то гениальному решению озвучивал один и тот же актер.

Симба, я твой отец!

Это было очень честно, никакого заигрывания ни с кем, обнаженность во всем. Для меня он всегда был той крайней чертой, границей свободы, далее которой уже, наверное, полный беспредел. Это такое зияющее черное и сверкающее белое, абсолютная погруженность и внимательное отношение, сочувственное проживание с этой грязью жизни и прорыв в какие-то духовные небеса, вершины. Егор был неудобоварим, несъедобен. Не вкусненький такой пирожок с мясом. Он был настоящий, каким и должен быть рок-н-ролл. «Буги-вуги каждый день» — чушь это все для нас, для россиян. Для нас рок — это татаро-монгольское нашествие, это Киевская Русь. От язычества до Крещения, от Ивана Грозного до второй мировой войны — вот что такое рок для нас! Говорить и петь об этом со спокойным выражением лица и ровным отстукиванием времени сердцем невозможно. Каждый концерт должен быть как последний, иначе это ложь. И именно таким было творчество Егора Летова.

К 60-летию Егора Летова — артефакт: колонка Юрия Шевчука к 40 дням смерти Летова (2008)

У американских худож­ников продукты масскульта воспеваются как единственно доступная реальность, но, в отличие от рекламы, в работах представителей поп-арта наблюдается ироническое дистанцирование, и эта смесь критики и восторга создает уникальную интонацию.

https://arzamas.academy/mag/1281-popart

Из этого полезного и интересного материала про поп-арт узнал, помимо прочего, о существовании «Девушки с редиской» (1963).

Чиновники Сарасовской области решают возродить литературный журнал «Пламя». Исключительно в интересах губернатора — чтобы в первом номере вышла подборка прозы дяди замглавы АП: «Вручим ему журнал с дядюшкой — считай, шеф переутвержден». Нанятая на должность редактора Аня находит в архиве неопубликованную 15 лет назад рукопись и понимает, что ее автор — так и не пойманный тогда серийный убийца. Узнав, что текст нашли, он начинает убивать снова.

От мощнейшего триллера Шамиля Идиатуллина «До февраля» не оторваться. Саспенс обеспечивает повествование от лица жертв — ни разу не новаторский прием, зато в сценах убийств работает отлично: до последнего надеешься, что вот хоть этот-то персонаж выживет, и опять получаешь новую дозу шока. Маньяк Идиатуллина — тотальное, абсолютное зло, которое, кажется, невозможно победить. По крайней мере, пока не выяснил отношения с прошлым. Будущее тоже, как мы знаем, не сахар: «Новый год будет лучше старого», — заявляет герой романа в декабре 2021-го. Многие так думали. До февраля.

— Он следит, понимаешь? Конкретно за мной следит. Ему важно знать, где я нахожусь. Догадываешься, для чего, да?

Паша кивнул, встал, покачнувшись в такт табурету, налил воды в чайник и щелчком заставил его почти сразу шуметь по нарастающей.

— Но теперь-то он не знает, а следит за маршруткой, — сказал он наконец. — Приедет, прокатится, успокоится.

— И начнет заново искать. И найдет. Даже если я из соцсетей выпилюсь и так далее. Через работу. Через маму. Через тебя.

— Думаешь, ты для него прямо навязчивая идея? — уточнил Паша, явно пытаясь не обидеть недоверием.

Не то чтобы у него получилось, но Аня попытку оценила.

— Да, — сказала она и запихнула пальцы в карманы джинсов, чтобы не трогать. — Последняя. И завершение второго тома.

— В смысле — второго?

— Ну я ж рассказывала — он как бы убедился, что настоящий творец работает не словами, а делами.

— Телами, — пробормотал Паша.

Аня кивнула. Паша спросил:

— А фигли он тогда строго по бабкам шел, причем душил именно, а теперь всех подряд и всякими способами? Такие маньяки бывают разве?

— Видимо, такие и бывают. Просто нравится ему убивать — вот и всё. А почему раньше так, а теперь эдак — маскируется, может. Поймают — узнаем.

— Или не узнаем.

— Ну да. Да это и неважно нифига. Главное, чтобы больше не убивал. А раз я в любом случае последняя точка, значит, на меня и надо ловить.

— Как? Ты же маячок услала.

— Как услала, так и верну. Я же помню автобус, у нас на этом маршруте их всего штук пять. А «как» — давай придумывать. Я чего приехала-то, именно для этого.

Чайник забурлил и выключился. Паша сыпанул чаю в толстостенную кружку с неродной крышечкой, замещавшую, очевидно, заварник, и уточнил:

— То есть ты полагаешь, что если в засаде сделать тебя приманкой, он обязательно попадется?

Аня кивнула.

— Ему, думаешь, делать нечего, только за тобой бегать?

— Ему делать нечего, — твердо сказала Аня. — Он просто тупой мудила, который ничего не умеет, только убивать. И ему надо придать этому, как это, добавленную стоимость. Какой-то смысл. Смысла нет, поэтому надо придумать — это, знаешь, как войну начать.

— Войны бывают справедливые и несправедливые.

— Войны бывают потому, что кто-то хочет убивать и может убивать. Всё. Остальное несущественно. Всё остальное не мешает договариваться, торговаться, орать, угрожать, но искать выход. А для войны нужны только две причины: ты хочешь убивать. И ты можешь убивать. Вот и этот так же. Тварь.

— Тебе виднее, — осторожно сказал Паша.

— Мне виднее. Он реально болван плоский, у него в башке каша тухлая, и пишет он кашу тухлую, иногда только под собеседника подлаживается, но быстро срывается, потому что тупой — знаешь, как паук какой-нибудь притворяется цветочком только для того, чтобы пчелку сожрать.

— Сожрать, — пробормотал Паша и вытащил коробку с пирожными из пакета. — Красотишше. Тебе погуще или послабже?

— Посреднее.

— И как ты предлагаешь его обезвредить? — осведомился Паша, разливая чай по разномастным кружкам.

— Просто пусть найдется. А дальше уже не наша забота.

— А чья, ментов? Что-то они до сих пор не сильно справлялись.

— Теперь, думаю, справятся, — сказала Аня. — После Баюкова и Баженова наверняка все бегают как ошпаренные. Из округа, небось, спецов прислали, и розыскников, и спецназ всякий. Может, из Москвы даже. Если уж они смерть мента и депутата простят, то вообще что угодно простить могут.

— Прощать — это не про них, конечно, — согласился Паша и откусил сразу полпирожного.

— Не про Тоболькова уж точно, — сказала Аня.

В 1990-х с обеих сторон было повальное скотокрадство. Мне, как тувинке, было некомфортно разговаривать на эту тему в приграничных районах Монголии. В 2016 году, например, я общалась с монгольскими коневодами, скотоводами, и приходилось напрямую спрашивать людей: «У вас уводили лошадей через границу?» Мне говорили, что да.

Мне бы хотелось, чтобы мы пережили эти тяжелые моменты и снова начали дружить.

https://perito.media/posts/repressirovannyi-kon-tuvinskaya-issledovatelnitsa-o-loshadyakh-granitsakh-i-pamyati-o-sovetskom-proshlom

Очень интересная беседа, особенно в конце, про колониальный характер социальной антропологии.

Смерть, насилие и жестокость войны навсегда изменили мировоззрение Голдинга: «Если человек прошел войну и не понял, что люди творят зло подобно тому, как пчелы производят мед,— он или слепец, или безумец». На вопросы о том, какую идею он заложил в свой самый знаменитый роман, Голдинг всегда ссылался на опыт Второй мировой: «Все вокруг благодарили Бога за то, что они — не нацисты. А я достаточно к тому времени повидал и передумал, чтобы понимать: буквально каждый мог бы стать нацистом. Возьмите историю любой страны — и вы неизбежно придете к выводу: нацистская Германия — это нарыв, который прорвался. Это была особого рода болячка, от которых все мы страдаем... И вот я изобразил английских мальчиков и сказал: "Смотрите. Все это могло случиться и с вами". В сущности говоря, именно в этом — весь смысл книги».

https://www.kommersant.ru/doc/6951568