Диссоциация и остранение — не просто реакция на невозвратимое, это базовое отношение к тому, что лежит прямо перед глазами. Стратегия уклониста: даже когда жизнь проста, как маршрут электрички, наш лирический герой все время проскакивает нужную остановку.
https://www.kommersant.ru/doc/7313839
https://www.kommersant.ru/doc/7313839
Коммерсантъ
Неустранимая странность бытия
Каким выглядит прошлое в воспоминаниях — и в романе Максима Семеляка
О, «Бобры и Утки» на Пятницкой! 29 ноября 2014 года мы пришли туда из ЦДХ, где в суперфинале чемпионата РФ по чтению вслух «Открой рот» я занял второе место (за первое место дали двухметровый холодильник, так что мне даже повезло; а победитель, кстати, прилетал из Владивостока), с Заремой, Егором Заикиным и кем-то еще (в ЦДХ еще была Мордачева, но с нами она вроде не пошла), и потом туда же по дороге откуда-то куда-то заглянули пообщаться со мной Лёха Пономарев, Лиза Сурганова и Женя Филимонова, и от вечерней Москвы было какое-то приятное ощущение моего всемогущества, какие бывают лишь в молодости. Десять лет назад. Иногда мне кажется, что я состою из одних только воспоминаний, просто бесперебойно генерируя новые.
8 декабря не увижу Олега Нестерова в «Бобрах и Утках», потому что буду уже лететь в Сибирь. Зато 7 декабря увижу его в «16 тоннах» на концерте «Мегаполиса», ради которого, как в старые добрые, и прилечу в Москву. Скорее бы уже следующая суббота.
8 декабря не увижу Олега Нестерова в «Бобрах и Утках», потому что буду уже лететь в Сибирь. Зато 7 декабря увижу его в «16 тоннах» на концерте «Мегаполиса», ради которого, как в старые добрые, и прилечу в Москву. Скорее бы уже следующая суббота.
Telegram
Oleg Nesterov
8 декабря в 19.00 в Бобрах на Пятницкой, 56 музыкант и писатель Олег Нестеров представит переизданную пластинку «Из жизни планет».
Десять лет назад появился проект «Из жизни планет» - музыкальное посвящение четырем неснятым фильмам и четырем творцам времен…
Десять лет назад появился проект «Из жизни планет» - музыкальное посвящение четырем неснятым фильмам и четырем творцам времен…
Два вечера подряд смотрели в «Красном факеле» спектакли Андрея Прикотенко, ставшего худруком и главным режиссером театра после не очень приятных для него (для театра) событий. Об этом, впрочем, быстро забываешь и думаешь только о постановках.
«Мертвые души» готов советовать всем любителям хорошего театра. «Бесы» — на ценителя: те, кто не видел в «Старом доме» «Идиота» или «Каренину», могут въехать не сразу в прикотенковскую манеру «игры в классики». Плюс я, каюсь, не читал «Бесов»: было бы в разы легче следить за интерпретацией, а не за развитием сюжета.
А «Мертвые души» категорически чудесны. Режиссер явно получает удовольствие от огромной сцены, и ему, в отличие от того же Сергея Афанасьева, она к лицу. С труппой он работает как с ансамблем: наблюдать интересно за каждым, даже если актер где-то вдалеке, а от бала, финала и других эпизодов, где задействованы все, кайфуешь как от праздника.
19 лет назад искренне и публично назвал «Тартюфа» «ДИЧЬЮ». Как круто, что и я, и Прикотенко за это время повзрослели.
«Мертвые души» готов советовать всем любителям хорошего театра. «Бесы» — на ценителя: те, кто не видел в «Старом доме» «Идиота» или «Каренину», могут въехать не сразу в прикотенковскую манеру «игры в классики». Плюс я, каюсь, не читал «Бесов»: было бы в разы легче следить за интерпретацией, а не за развитием сюжета.
А «Мертвые души» категорически чудесны. Режиссер явно получает удовольствие от огромной сцены, и ему, в отличие от того же Сергея Афанасьева, она к лицу. С труппой он работает как с ансамблем: наблюдать интересно за каждым, даже если актер где-то вдалеке, а от бала, финала и других эпизодов, где задействованы все, кайфуешь как от праздника.
19 лет назад искренне и публично назвал «Тартюфа» «ДИЧЬЮ». Как круто, что и я, и Прикотенко за это время повзрослели.
Внезапно вторая часть альбома «Проект О» — всего пять песен, ни туда, ни сюда, могли не выпускать. «Ундервуд» и Хабенский в пятницу выступают с этой программой в Новосибирске; вопрос, идти или нет, решил радикально — улетаю в этот день в Москву. Хватит мне одного концерта в «Маяковском» в год, а «Ундервуд» послушаю 13 февраля в «Подземке», без Хабенского.
Французскому философу Грегуару Шамаю удается не превратить откровенно антивоенную «Теорию дрона» в памфлет. Даже когда выдержка дает сбой («Если не принимать в расчет продвинутые технологии, эквивалентом атак при помощи дронов являются теракты с использованием бомб. Это оружие государственного терроризма»), текст все равно выглядит наукообразно.
Последовательно и основательно разбирая аргументы сторонников дронов (это сверхточное оружие, зато не посылаем ребят умирать, целевые убийства спасают сотни потенциальных жертв), Шамаю оценивает дронизацию через отношение людей к телу, власти, конфликтам, безопасности. По его словам, дроны делают войну «абсолютно односторонней, какой бы ассиметричной она ни была раньше», превращая в «операцию по истреблению». Это больше не дуэль, это охота. Оператор сидит в тысячах км от цели, та не может ни ответить, ни защититься.
Книга вышла в 2013-м, и дроны ассоциировались прежде всего с США. На русском — в 2020-м, и дроны тоже были «где-то там». Сегодня они — в наших новостях.
Последовательно и основательно разбирая аргументы сторонников дронов (это сверхточное оружие, зато не посылаем ребят умирать, целевые убийства спасают сотни потенциальных жертв), Шамаю оценивает дронизацию через отношение людей к телу, власти, конфликтам, безопасности. По его словам, дроны делают войну «абсолютно односторонней, какой бы ассиметричной она ни была раньше», превращая в «операцию по истреблению». Это больше не дуэль, это охота. Оператор сидит в тысячах км от цели, та не может ни ответить, ни защититься.
Книга вышла в 2013-м, и дроны ассоциировались прежде всего с США. На русском — в 2020-м, и дроны тоже были «где-то там». Сегодня они — в наших новостях.
ашдщдщпштщаа
Французскому философу Грегуару Шамаю удается не превратить откровенно антивоенную «Теорию дрона» в памфлет. Даже когда выдержка дает сбой («Если не принимать в расчет продвинутые технологии, эквивалентом атак при помощи дронов являются теракты с использованием…
Замена отправки сухопутных войск дронами, которые оснащены ракетами, неизбежно влечет за собой «существенное снижение оперативной эффективности», потому что, например, зона смертельного поражения гранаты составляет три метра, не говоря уже об обычных патронах. Что это, спрашивается, за воображаемый мир, в котором убить кого-то при помощи противотанковой ракеты, уничтожающей все в радиусе пятнадцати метров и наносящей ранения в радиусе двадцати, может оцениваться как «более точное». «Если бы террористы проникли в американскую школу и взяли в заложники учеников, объясняют пакистанские активисты-транссексуалы, опрошенные во время демонстрации против дронов, США не послали бы дроны, чтобы обстрелять школу ракетами, а нашли бы другой способ задержать или убить террористов, не подвергая детей опасности».
<…> Поскольку в рамках современных антиповстанческих операций операторы дронов целятся во врагов, которые не носят формы (и зачастую вне зоны военных конфликтов), статус комбатанта невозможно подтвердить, опираясь на типичный конвенциональный признак. Что касается ношения оружия, то этот критерий неприменим в тех странах, где оно является обычным делом. Как резюмирует йеменский чиновник: «У нас, в Йемене, все жители вооружены. Каким образом они могут отличать предполагаемых повстанцев от вооруженных йеменцев?».
Право военных конфликтов запрещает умышленно целиться в мирных жителей. Единственное исключение, которое предусматривает это правило, делается в случае, «когда мирный житель непосредственно участвует в конфликте». Этот человек в обычной одежде внезапно достает свое оружие. Когда становится ясно, что он принимает участие в бою и представляет собой непосредственную угрозу, он становится легитимной мишенью для военных противника.
Но использование дронов делает неприменимым как критерий прямого участия в военных действиях, так и критерий непосредственной угрозы: в каких именно военных действиях он участвует, если больше нет комбатантов? Непосредственная угроза кому, если на поле боя больше нет войск? Лишая врага возможности непосредственно участвовать в военных действиях, которые стали чем-то весьма расплывчатым, мы также лишаем себя возможности их распознавать. Как это ни парадоксально, те, чьи возможности отличить комбатантов от нонкомбатантов расхваливают на все лады, на практике упраздняют само условие подобного различия, то есть бой как таковой. Как если бы мы располагали мощным микроскопом, случайно уничтожившим тот феномен, который он призван был изучать.
Как определить комбатантов при условии, что определенный вид оружия упраздняет сам бой? Это фундаментальное противоречие. Лишив военных очевидных критериев, позволяющих де-факто констатировать отличие комбатантов от нонкомбатантов, это оружие ставит под вопрос сам принцип избирательности.
<…> Констатировать непосредственное участие в боевых действиях становится все сложнее по той простой причине, что комбатантов больше нет. Статус комбатанта становится все более неопределенным и до такой степени размытым, что может распространяться на любую форму принадлежности, сотрудничества или симпатии к повстанческой организации, причем необязательно к ее боевому крылу. Это скрытый переход от категории «комбатантов» к категории «предполагаемых активистов» («suspected militants»). Это отождествление «комбатант = активист» необходимо для того, чтобы вывести право на убийство за пределы привычных юридических рамок, оно позволяет варьировать концепт легитимной мишени до бесконечности.
Кроме того, для определения этого статуса мы переходим от эпистемологии наглядной констатации и суждения на основании фактов к эпистемологии подозрения, в рамках которой решение о том, чтобы обозначить кого-то в качестве мишени, основывается на идентификации определенного поведения или же на образе жизни, который имеет признаки предполагаемой принадлежности к враждебной организации. Все зависит от того, что говорит нам ваш «pattern of life»: если есть, скажем, 70% вероятности, что вы являетесь активистом, то у нас есть право вас убить.
<…> Поскольку в рамках современных антиповстанческих операций операторы дронов целятся во врагов, которые не носят формы (и зачастую вне зоны военных конфликтов), статус комбатанта невозможно подтвердить, опираясь на типичный конвенциональный признак. Что касается ношения оружия, то этот критерий неприменим в тех странах, где оно является обычным делом. Как резюмирует йеменский чиновник: «У нас, в Йемене, все жители вооружены. Каким образом они могут отличать предполагаемых повстанцев от вооруженных йеменцев?».
Право военных конфликтов запрещает умышленно целиться в мирных жителей. Единственное исключение, которое предусматривает это правило, делается в случае, «когда мирный житель непосредственно участвует в конфликте». Этот человек в обычной одежде внезапно достает свое оружие. Когда становится ясно, что он принимает участие в бою и представляет собой непосредственную угрозу, он становится легитимной мишенью для военных противника.
Но использование дронов делает неприменимым как критерий прямого участия в военных действиях, так и критерий непосредственной угрозы: в каких именно военных действиях он участвует, если больше нет комбатантов? Непосредственная угроза кому, если на поле боя больше нет войск? Лишая врага возможности непосредственно участвовать в военных действиях, которые стали чем-то весьма расплывчатым, мы также лишаем себя возможности их распознавать. Как это ни парадоксально, те, чьи возможности отличить комбатантов от нонкомбатантов расхваливают на все лады, на практике упраздняют само условие подобного различия, то есть бой как таковой. Как если бы мы располагали мощным микроскопом, случайно уничтожившим тот феномен, который он призван был изучать.
Как определить комбатантов при условии, что определенный вид оружия упраздняет сам бой? Это фундаментальное противоречие. Лишив военных очевидных критериев, позволяющих де-факто констатировать отличие комбатантов от нонкомбатантов, это оружие ставит под вопрос сам принцип избирательности.
<…> Констатировать непосредственное участие в боевых действиях становится все сложнее по той простой причине, что комбатантов больше нет. Статус комбатанта становится все более неопределенным и до такой степени размытым, что может распространяться на любую форму принадлежности, сотрудничества или симпатии к повстанческой организации, причем необязательно к ее боевому крылу. Это скрытый переход от категории «комбатантов» к категории «предполагаемых активистов» («suspected militants»). Это отождествление «комбатант = активист» необходимо для того, чтобы вывести право на убийство за пределы привычных юридических рамок, оно позволяет варьировать концепт легитимной мишени до бесконечности.
Кроме того, для определения этого статуса мы переходим от эпистемологии наглядной констатации и суждения на основании фактов к эпистемологии подозрения, в рамках которой решение о том, чтобы обозначить кого-то в качестве мишени, основывается на идентификации определенного поведения или же на образе жизни, который имеет признаки предполагаемой принадлежности к враждебной организации. Все зависит от того, что говорит нам ваш «pattern of life»: если есть, скажем, 70% вероятности, что вы являетесь активистом, то у нас есть право вас убить.
Наконец-то нашел в интернете единственный мультфильм из шорт-листа прошлого «Оскара», который я не смотрел. Иранская «Наша униформа» режиссерки Егане Могаддам получала призы на фестивалях в Лас-Пальмас-де-Гран-Канария, Анси и Москве. Да и «Оскар», верю, получила бы, если бы не Леннон-младший и повестка.
Мультфильм про хиджаб, который должны носить женщины в Иране, примечателен не столько сюжетом (хор девочек, повторяющих каждое утро за учительницей проклятия в адрес Америки, Израиля и других недружественных стран, конечно, очень миленький), сколько тем, как он сделан. Всё нарисовано поверх настоящих тканей, в том числе тех, из которых делают хиджабы. Смешанная техника позволяет всё, о чем вспоминает рассуждающая о Родине и свободе героиня, чуть ли не ощутить физически.
Егане Могаддам говорила, что она создавала мир, где всё состоит из кусков ткани, чтобы подчеркнуть «обязательную природу» хиджаба: «Я хотела объяснить всем, каково это — иметь дополнительный слой между тобой, твоей кожей и миром вокруг тебя».
Мультфильм про хиджаб, который должны носить женщины в Иране, примечателен не столько сюжетом (хор девочек, повторяющих каждое утро за учительницей проклятия в адрес Америки, Израиля и других недружественных стран, конечно, очень миленький), сколько тем, как он сделан. Всё нарисовано поверх настоящих тканей, в том числе тех, из которых делают хиджабы. Смешанная техника позволяет всё, о чем вспоминает рассуждающая о Родине и свободе героиня, чуть ли не ощутить физически.
Егане Могаддам говорила, что она создавала мир, где всё состоит из кусков ткани, чтобы подчеркнуть «обязательную природу» хиджаба: «Я хотела объяснить всем, каково это — иметь дополнительный слой между тобой, твоей кожей и миром вокруг тебя».
Не является ли манипуляцией продажа новогодних елок возле детского сада, чтобы детишки точно их увидели и попросили у родителей? Где грань между осведомленностью о привычках людей и манипулированием?
Когда умер мой дедушка, одними из первых, кто нам позвонил, были представители ритуальных агентств. Они получают информацию из моргов, и никто даже не предлагает вам согласиться с использованием «кукис» перед этим. Никакие цифровые излишки для этой манипуляции ритуальщикам не нужны.
Возможно, дело не в злонамеренном умысле цифровых гигантов, а в стремлении людей извлекать прибыль из всего?
https://knife.media/age-of-surveillance-capitalism/
Когда умер мой дедушка, одними из первых, кто нам позвонил, были представители ритуальных агентств. Они получают информацию из моргов, и никто даже не предлагает вам согласиться с использованием «кукис» перед этим. Никакие цифровые излишки для этой манипуляции ритуальщикам не нужны.
Возможно, дело не в злонамеренном умысле цифровых гигантов, а в стремлении людей извлекать прибыль из всего?
https://knife.media/age-of-surveillance-capitalism/
Нож
Великий надзиратель: на место большому брату пришел надзорный капитализм — разбираемся, как нам при нем жить
Что написала Шошана Зубофф? Что такое надзорный капитализм? Про что книга «Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти»? Корпорации следят за нами? Что написал Мишель Фуко? Что такое биовласть?
Forwarded from Гридасов с бородой
Но продолжим книжную тему. Мой добрый знакомый прочитал – за меня, за вас, за грехи наши тяжкие – книгу критика-иноагента Антона Долина «Плохие русские», то есть даже не книгу, а «масштабное исследование успешных российских фильмов, которые на протяжении нескольких десятилетий работали на укрепление идеологии путинского режима».
Две цитаты из исследования.
«Фильм не стал лидером проката, но собрал внушительную аудиторию – его посмотрело более миллиона человек». (О фильме, снятом идеологически-приятными людьми)
«Фильму не удалось стать лидером проката – его аудитория едва перевалила за 2,5 миллиона зрителей». (Об идеологически-чуждом)
Две цитаты из исследования.
«Фильм не стал лидером проката, но собрал внушительную аудиторию – его посмотрело более миллиона человек». (О фильме, снятом идеологически-приятными людьми)
«Фильму не удалось стать лидером проката – его аудитория едва перевалила за 2,5 миллиона зрителей». (Об идеологически-чуждом)
Forwarded from Абрамыч и Германыч
Страшила, как же ты разговариваешь, если у тебя нет мозгов? — Не знаю, но я ещё и свой список книг на ярмарке non/fiction составил