В предыдущий мой пост не влезло в итоге упоминание интересного открытия, которое я сделал, когда его писал, но я все-таки расскажу.

В Большом оксфордском словаре (а значит — и в английском языке), оказывается, есть прилагательное altmanesque, отсылающее к стилю фильмов Роберта Олтмена. Ну, то есть сказать, что «Магнолия» (моя любимая) «олтменовский фильм», можно и так, но в 2018 году слово официально внесли в словарь, это круто. «Бобби» Эмилио Эстевеса — это very altmanesque movie.

Прилагательное lynchian в словаре тоже есть. Линч родился на 21 год позже Олтмена и пережил его на 19 лет, не дожив до олтменовских 81 — ему исполнилось бы 79 лет в этот понедельник.

На скриншоте: Линч поздравляет Олтмена с тем, что «Оскара» дали Рону Ховарду за «Игры разума», а не Олтмену за «Госфорд-парк» и не Линчу за «Малхолланд Драйв».

Книги, написанные во втором лице, — это не жанр. Кувер, Джонс и Леве используют местоимение «ты» в разных целях. Однако каждый из них по своему играет с читателем, который доверчиво рассчитывает на участие в сюжете.

https://gorky.media/context/ty-otkryvaesh-knigu/

Лео была рядом со своей старшей сестрой, когда произошла авария, и она помнит больницу, в которой умерла Нина, но тот момент, когда в машину влетел пьяный водитель, у Лео словно вырезали из памяти. Парень Нины Ист аварию помнит, но не хочет рассказывать Лео, как всё произошло; очевидно, что ему особенно больно, ведь за рулем в ту ночь был он. Лео, Ист, родители Нины, все должны научиться жить заново и двигаться дальше.

Книги о том, как пережить уход близких, в Popcorn Books, конечно, выходили и раньше, но такого я не помню. «Ровно год» Робин Бенуэй начинается через год после ДТП, а дальше повествование движется обратно во времени, как у Ноэ в «Необратимости», перемещаясь в важные для сюжета дни. Выглядит эффектно, когда сперва ты видишь последствия каких-то поступков, а в следующей главе, посвященной предшествующим событиям, тебе показывают, что произошло. Такой «детектив наоборот»: само собой, в последних главах, где Нина еще жива, скрыт твист, после которого сразу хочешь перечитать всё уже другими глазами.

— Ли? — тихонько окликает ее Стефани, и только тогда Лео понимает, что плачет.

— Прости, — отзывается она и вытирает мокрые щеки, но слезы всё катятся, и Лео думает о том, до чего устала от горя, до чего ненавидит этот мешок, набитый самыми худшими эмоциями. Как можно есть тако и смеяться, а через час уже рыдать на придорожной стоянке? Она вспоминает Нину, ее смех, осанку, волосы и кожу; вспоминает, какой сильной Нина казалась со стороны и какой невероятно хрупкой была в действительности; думает о том, что жизнь в который раз оказывается чередой крайностей. — Что, если я не… — Лео осекается, закрывает рот ладошкой, чтобы не произнести эти ужасные слова, но они все равно вырываются наружу: — Что, если я не вытяну?

— Не вытянешь? — Стефани смотрит на нее, нахмурив брови. — Ты о чем? Что не вытянешь?

— Я не сумела спасти Нину. Я, ее сестра, была рядом с ней, рядом, понимаешь, но ничем не смогла ей помочь. И вот скоро я опять стану сестрой, и… Что, если это повторится снова? Что, если я не смогу защитить или помочь? Если не вытяну… Если… — Лео хватает ртом воздух, грудь ходит ходуном, — опять потеряю сестру или брата? — К самой поверхности всплывает еще одна черная мысль: Что, если причиню малышу вред?

Стефани сгребает Лео в охапку, прижимает к себе и заставляет умолкнуть. Она ничего не говорит, просто позволяет Лео уткнуться ей в плечо и плакать сколько угодно. Когда Лео отстраняется, то испытывает и облегчение — наконец-то она произнесла это вслух, — и неловкость.

Стефани роется в бардачке, находит упаковку салфеток, сует их Лео.

— И давно ты так думаешь? — спрашивает она. Лео пожимает плечами. Объяснить правду гораздо сложнее. Это мысль, которая возникает на периферии сознания посреди ночи, неуловимая, как окончание сна. — Вот что я тебе скажу. — Стефани подается назад и берет Лео за руки — не сжимает их, а просто держит: так, чтобы Лео не сдуло ветром, не унесло течением. — Ты прекрасная сестра, Лео. Лучшая из всех сестер на свете. У тебя огромное сердце, и я знаю… — Теперь настает очередь Стефани быстро-быстро моргать и сглатывать комок в горле. — Нет, на самом деле я не могу знать, как много вы с Ниной значили друг для друга. Это то, что навсегда останется только между вами. Зато я знаю, как сильно ты ее любишь, знаю, какая ты добрая и отзывчивая, какое отличное у тебя чувство юмора, поэтому моей доченьке уже очень-очень повезло, что рядом с ней будешь ты.

— Доченьке? — Лео замирает. — У тебя будет девочка? Точно?

На лице Стефани расцветает робкая улыбка.

— Так нам сказали. — Лео продолжает улыбаться, хотя подбородок у нее чуточку дрожит. Должно пройти время, прежде чем слово «сестра» перестанет сотрясать все ее нутро. Лео надеется привыкнуть к нему до рождения малышки. — Но я понимаю, о чем ты, — продолжает Стефани. — Да, мы с моей матерью не очень ладим. — И это еще мягко сказано, мысленно отмечает Лео. — Она через многое заставила меня пройти, и порой я смотрю на этот живот, на этого ребенка, и думаю: а какая мама получится из меня? — Стефани прижимает ладони к глазам. — Что, если все, на что я способна, — это сделать свою дочь несчастной, потому что сама не видела иной жизни? Что, если я не справлюсь?

— Из тебя выйдет чудесная мама, — возражает Лео. — Серьезно. Ты всегда была очень добра и ко мне, и к Нине — к Нине особенно.

Стефани коротко усмехается:

— С твоей сестрой иногда бывало по-настоящему нелегко.

— Вот, видишь? Об этом я и говорю. Ты не обозлялась на нее, просто любила, и все.

Стефани кивает, теперь и у нее дрожит подбородок.

— Я до сих пор слышу Нину, ощущаю ее присутствие в нашем доме.

— Я тоже, — признается Лео, и они со Стефани вновь обнимаются, но уже не так горестно, как в прошлый раз, и Лео кажется, будто крохотная часть горя залечена, будто сделан первый короткий стежок, стягивающий прореху на сердце.

— Э-э-э… прошу прощения, мэм.

Лео и Стефани поднимают глаза: снаружи стоит специалист из службы дорожной помощи.

— Что, никогда не видели двух женщин, рыдающих в поломанной машине? — смеется Стефани.

Мужчина улыбается — широко, добродушно и уверенно:

— Поверьте, мэм, я видел все.

«Любэ» 35 лет, поэтому выходит большой трибьют, уже выложили восемь треков, дальше — больше. Каверы и трибьюты я люблю, плюс у «Любэ» (в смысле у Матвиенко) объективно много великих песен, поэтому можно слушать, не думая о том, что Расторгуев и Матвиенко путинисты, зетники и т.д. Конечно, выбор исполнителей для сборника тоже предсказуемый: Ваенга поет «Там, за туманами», Сукачев — «Станцию “Таганскую”», Ревякин — «Не губите, мужики», «25/17» — «Главное, что есть ты у меня», хор Сретенского монастыря — «Коня» (почти всё, кроме рэперов, звучит хорошо). И ловишь себя на мысли, что слушать этот трибьют даже не стыдно, в общем, а потом видишь афишу «этно-оперы» с Шаманом, Расторгуевым, Матвиенко и Соей «Князь Владимир» — и сразу, бац, возвращаешься в наш 2025-й, где в новогоднем концерте на Первом канале Расторгуев, Лепс и другие такие же поют «Значит, нам нужна одна победа». И снова стыдно.

Или вот, например, группа «Чайф». Хорошая же в целом. Застолбившая себе место в истории десятком (как минимум) всенародных хитов. И что делать с этими песнями, если автор оказался говноедом? (До 24 февраля еще, вспомним историю про сквер и храм в Екатеринбурге.) Новые песни всех оказавшихся я тоже слушать не могу, но и от старых, нравящихся, не готов отказаться.

Подумал, в общем, и решил скачать себе лучшие песни «Чайфа». В 1998 году у них выходил хороший сборник «Избранное», если дополнить его не вошедшими в него хитами («Шаляй-Валяй», «Вольный ветер»), песнями, которые появились после него (три с альбома «Шекогали», две с «Время не ждет»), и двумя каверами («Белая лошадь», «Моряк»), будет самое то.

Ну и что?

Открываю на домашнем ноуте папку с чайфовским «Избранным» и вижу, что уже скомпилировал их the best в 2009 или 2010 году, и именно такой, как в предыдущем абзаце. И ничего достойного за 15 лет у них не вышло, так что и сборник обновлять не надо. Все лучшие песни — уже в прошлом.

При эротических снах ПНС и ВНС не посылают сигналов в мозг. Мозг не реагирует на сигналы от тела, а действует автономно. Эротические сны показывают, что мозг не нуждается в других частях тела. Ум — сам себе эрогенная зона.

https://syg.ma/@paranteza/rahul-dzhandial-zachem-nam-snyatsya-sny

Про кошмары тоже хорошо («Никакие другие сны не укрепляют ощущение собственного Я лучше, чем кошмары. Кошмар — это битва Я с другим»), ну и вообще здорово, когда кто-то читает за вас книгу, которая (пока что?) не вышла на русском, и знакомит читателей с ее «сокращенной версией».

Страшные человеческие потери этих войн я ощущаю как потерю огромной массы ненаписанных текстов. Все люди, которые должны были или написать эти тексты, или родить тех, кто их написал бы, или родить тех, кто родил тех, кто писал бы сейчас… Они погибли. Мои детективы про Зайцева должен был кто-то написать в 30-е или в 40-е годы XX века, а не сейчас. К 2023 году их уже должен был существовать пласт, целая традиция детективов, нуар на советском материале. Хоть из ушей бы уже лезло к нашей беседе это все, а мы до сих пор обсуждаем мои детективы как такой one of the kind. Это примеры трагичности нашей истории. И все истории о 1812 годе с ведьмами, зомби, трали-вали, любыми неожиданными твистами и концепции могли существовать в огромных количествах. Их был бы миллион! И авторы бы сейчас лезли из кожи вон, пытаясь найти что-нибудь новое. А мы обсуждаем меня. Я должна быть не одна. Нас должно было быть уже, наверное, сто.

https://unost.org/texts/stati/yuliya-yakovleva-pervejshaya-potrebnost-cheloveka-reagirovat-na-realnost-i-osmyslyat-ee/

Обожаю Юлию Яковлеву, скорее бы у нее вышла новая книга.

Асия Несоевая и Александр Иличевский заходят в бар.

Дело в том, что в России 2025 года существуют законы, регламентирующие то, какая любовь имеет или не имеет права на существование. В результате в самом сердце романа теперь зияет черная дыра: две страницы, весь текст на которых замазан черными полосами, как в прошлогодней биографии Пазолини. Из-за этого у читателя может создаться впечатление, будто цензура уберегла его нежную душу от страшной порнографической сцены. Как бы не так: черные полосы скрывают, возможно, самый нежный, почти невинный эпизод, в котором два человека испытывают тот краткий миг земной, когда мы все прекрасны. Просто это тот вид счастья, о котором сегодня в России публично говорить нельзя.

https://daily.afisha.ru/culture/28628-den-maykla-kanningema-roman-o-tom-kak-mir-treschit-po-shvam-no-lyubov-ostaetsya/

А вот и ответ на вопрос, который многих интересовал.